Бытие 2 глава 17 стих

Глава XIII.

Почему запрещено было вкушать от древа познания добра и зла. – Непослушание.

28. – Если бы это дерево было что-либо злое, почему Бог и воспретил его человеку, то выходило бы, что человек отправлен на смерть самою злою природою этого дерева. Но так как Создавший все добро зело насадил в раю дерева только добрые (Быт. 1:12) и не было там ни единой злой природы, так как и вообще в мире нет злой природы (об этом, если Господь благоволит, мы скажем обстоятельнее, когда будем говорить о змие), то с этого дерева, не бывшего злым, воспрещено было есть с той целью, чтобы самое уже соблюдение заповеди было для человека добром, а её преступление – злом.

29. Лучше и точнее и нельзя было показать человеку, до какой степени составляет зло самое уже непослушание, как скоро он сделался повинным пороку, потому что вопреки запрещению дотронулся до предмета, прикоснувшись к которому без запрещения, он конечно бы не согрешил. Допустим, напр., кто-нибудь скажет: "не касайся этой травы", буде она ядовита и предвещает смерть, – в таком случае, хотя ослушник приказания и подвергается смерти, если бы к такой траве прикоснулся, но если бы даже и не запрещал никто, а он бы прикоснулся, то и в таком случае конечно бы умер. Эта трава была бы противна его здоровью и жизни, все равно, ограждена ли она или не ограждена запрещением. Равным образом, если кто-нибудь, воспрещает прикасаться к предмету, который убыточен не касающемуся, а воспрещающему, как напр., если бы кто-нибудь протянул руку к чужому имуществу, вопреки запрещению того, кому принадлежит это имущество, то нарушение подобного воспрещения было бы грехом, потому что могло бы быть убыточным для воспретившего. Но раз прикасаются к чему-либо такому, что не вредно ни касающемуся (если оно не ограждено запрещением), ни кому-либо другому, когда-нибудь касавшемуся, то для чего другого оно ограждается запрещением, как не для указания, что повиновение само по себе есть благо, а неповиновение – зло?

30. Наконец, грешник желает только того, чтобы не быть под владычеством Бога, раз дозволяет себе нечто такое, в недозволенности чего он должен руководствоваться единственно повелением Господа. А если он должен руководствоваться только этим, то что другое это значит, как не руководствоваться волею Божиею? Что другое, как не любить воли Божией? Что другое, как не предпочитать человеческой воле волю Божию? Господь, конечно, знает, почему Он приказывает; слуга Его должен делать то, что Он повелевает, а слуга выдающийся, может быть, и видеть, почему Он повелевает. Не станем, впрочем, долго останавливаться на исследовании причины этого повеления, если для человека великая польза заключается уже в том одном, чтобы он служил Богу; повелевая, Бог делает полезным все, что ни повелевает, и ни в каком случае не следует бояться, чтобы Он мог повелеть что-нибудь неполезное.

Глава XIV.

Испытание зла – от преслушания божественной заповеди.

31. Да и не может быть, чтобы собственная воля наша не обрушивалась на человека великою тяжестью падения, если он высокомерно предпочитает ее воле высшей. Это человек и испытал, преслушав заповедь Божию, и путем этого опыта узнал, какое существует различие между добром и злом, добром послушания и злом непослушания, т. е. гордости и упорства, превратного подражания Богу и преступной свободы. А в каком дереве могло это приключиться, от этого обстоятельства, как выше сказано (Быт. 2:9), дерево и получило себе имя. Ибо оно не было бы злым, если бы мы не узнали этого по опыту, так как не было бы и зла, если бы мы его не совершили. Да и вообще какой-либо природы зла не существует, а имя зла получила утрата добра. Без сомнения, Бог есть непреложное благо, человек же, по той своей природе, в какой его сотворил Бог. хотя и есть благо, но благо не непреложное, как Бог. Но преходящее благо, которое следует после блага непреложного, делается лучшим, как скоро оно предано непреложному благу, любя Его и служа Ему разумною и собственною волею. Отсюда, и такая природа представляет собою уже великое благо, потому что она одарена способностью быть преданною высшему благу. Если же она не хочет быть такою, то лишается блага, и это для неё составляет зло, влекущее за собою, по правосудию Божию, страдание. Ибо что могло бы быть в такой мере несправедливым, как если бы изменник благу оставался в благополучии? Этого ни в каком случае и не может быть; но только иногда не чувствуют зла от потери высшего блага, любя благо низшее. Но по божественному правосудию кто потерял по своей воле благо, которое он должен был любить, тот, что любил, теряет со скорбью, лишь бы только прославлялся во всем Творец природ. Хорошо и то, что он скорбит об утраченном благе: если бы в его природе не оставалось уже никакого блага, то не было бы никакой и скорби об утраченном благе.

32. Но кому добро угодно помимо испытания зла, т. е. кто раньше, чем восчувствует потерю добра, уже решился не терять его, того надлежит поставить выше всех людей. Ибо если бы это не ставилось никому в особенную похвалу, то не приписывалось бы похвалы и тому Отроку, который, ставши из рода Израилева Эммануилом, т. е. с нами Богом (Мф. 1:23), примирил нас с Богом, явился Посредником между людьми и Богом (1 Тим. 2:5), Словом у Бога, плотию у вас (Ин. 1:14), Словом-плотию между Богом и нами. Ибо о Нем именно пророк говорит: прежде неже разумети отрочати благое или злое, отринет лукавое, еже избрати благое (Ис. 7:16 по LXX). А каким образом оно могло пренебречь или избрать то, чего не знало, если не так, что добро и зло познаются иначе чрез предведение добра и иначе чрез испытание зла? Чрез предведение добра зло познается, но не ощущается; в таком случае добра держатся, чтобы вследствие его потери не ощущать зла. В свою очередь, чрез испытание зла познается добро; так как тот, кому бывает худо от утраты добра, чувствует, чего он лишился. Отсюда, Отрок тот прежде, чем по опыту узнал или добро, которого бы мог лишиться, или зло, которое бы мог ощущать с потерею добра, пренебрег зло, дабы избрать добро, т. е. не захотел терять добра, которое имел, дабы не ощущать потери того, чего не должен был терять. Поэтому единственный пример повиновения представляет собою Тот, Кто пришел творить не Свою волю, а волю Пославшего Его (Ин. 6:38), в противоположность тому, кто предпочел творить волю свою, а не волю Создавшего его. Отсюда, как чрез непослушание одного многие стали грешниками, так чрез послушание одного многие становятся праведниками (Рим. 5:19): якоже бо о Адаме вси умирают, такожде и о Христе вси оживут (1 Кор. 15:22).

Глава XV.

Почему древо познания добра и зла так названо.

33. Между тем некоторые напрасно пускаются в тонкие исследования вопроса, каким образом дерево могло называться древом познания добра и зла прежде, чем человек преступил в нем заповедь и путем этого опыта узнал, какое существует различие между благом, которое он потерял, и злом, которое снискал. Такое имя дано этому дереву с тою целью, чтобы согласно запрещению остерегались касаться того, ощущение чего должно было явиться от прикосновения к нему вопреки запрещению. Ибо древом познания добра и зла оно стало отнюдь не потому, что с него вкусили вопреки запрещению. Напротив, если бы прародители оказались даже и послушными и с древа познания добра и зла согласно запрещению не вкусили, то и в таком случае его название, конечно, правильно бы говорило о том, что с ними приключилось бы, если бы вкусили от него.

Глава XVI.

Человек до испытания зла мог понимать, что такое зло.

34. Но, говорят, каким образом человек мог понять, что называлось ему древом познания добра и зла, когда он совершенно не знал, что такое – само зло? – Так рассуждающие мало обращают внимания на то, что весьма часто мы понимаем неизвестное из противоположного ему известного, – что даже названия не существующего, раз они вставляются в речь, не остаются темными для слушателя. Ибо то, чего совсем нет (non est), никак не называется; а между тем, эти два слога понимает всякий, кто слышит и говорит по-латыни. Откуда же, как не из воззрения на то, чтО есть, и из его отрицания наши чувства узнают то, чего нет? Так, когда называют слово пустота, то, при воззрении на полноту тел, из её отрицания, как бы чего-то ей противоположного, мы понимаем, что называется пустотою; так, при помощи чувства слуха мы судим не только о звуках, но и о молчании; так равным образом, в силу присущей нам жизни, человек может остерегаться всего ей противного, т. е. лишения жизни, называемого смертью, и какими бы слогами ни называлась та причина, вследствие которой он может потерять то, что любит, т. е. всякое действие, от коего могла бы приключиться потеря жизни (как напр., когда по-латини эта причина называется грехом или злом), он будет понимать, как уморазличаемое обозначение этой потери. Каким, в самом деле, образом понимаем мы слово воскресение, которого никогда не видели на опыте? Не чувствуя ли, что значит жить, и лишение жизни называя смертью, а возвращение от неё к тому, что чувствуем, именуя воскресением? И каким бы другим именем и на каком бы языке мы то самое ни называли, уму нашему в звуках говорящего дается знак, под которым он познает то, что мыслит помимо знака. И надобно удивляться, как природа избегает даже и неизведанной на опыте потери того, чем она обладает. Кто научил скотов избегать смерти, как не инстинкт жизни? Кто научил маленькое дитя прижиматься к своему носильщику, если ему угрожают сбросить с высоты? Правда, так делать оно начинает с известного времени, однако раньше, чем испытает что-либо подобное.

35. Так точно и первым людям мила была жизнь; они, без сомнения, избегали потерять ее, и каким бы способом, какими бы словами ни обозначил им того Бог, они могли разуметь Его. Они не могли бы склониться и ко греху, если бы не были раньше убеждены, что от этого деяния не умрут, т. е. не потеряют того, что имели и обладание чем исполняло их радостью; о чем, впрочем, речь будет в своем месте. Пусть же те, кого беспокоит вопрос, каким образом прародители могли понимать Бога, угрожавшего им чем-то, ими неиспытанным, обратят свое внимание на то, что мы без малейшего колебания и сомнения понимаем названия всего, нами не испытанного, или путем противоположения тому, чтО уже знаем, если это – названия отрицательные, или путем сравнения, если это – названия видовые. Но, может быть, кого-нибудь тревожит вопрос о том, как могли говорить или понимать говорящего люди, которые не научились говорить, выросши ли среди говорящих, или же от какого-нибудь учителя. – Как будто для Бога было трудно научить говорить тех, которых Он так сотворил, что они могли бы научиться тому даже и от людей, если бы только было от кого!

Глава XVII.

Обоим ли вместе Адаму и Еве дана заповедь?

36. Совершенно основательно поднимают вопрос, мужу ли только дал Бог эту заповедь, или и жене? – Но пока еще не рассказано, как сотворена жена. Разве, может быть, она была уже сотворена, но как произошло то, что произведено было раньше, об этом в виде краткого повторения рассказано после? Ибо слова Писания располагаются так: И заповеда Господь Бог Адаму, глаголя, а не сказано: "заповедано им". Затем следует: От всякаго древа, еже в раи, снедию снеси, а не сказано: "снесте". Далее прибавлено: От древа же познания добра и зла, не снесте от него . Здесь уже речь обращена как бы к обоим, во множественном числе, и самое окончание заповеди выражено во множественном же числе, словами: в оньже день снесте от него, смертию умрете. Разве, может быть, Бог, зная, что сотворит жену, заповедал ради порядка так, чтобы заповедь Господня до жены дошла чрез мужа? Такую дисциплину в Церкви поддерживает Апостол, говоря: Аще ли чесому научитися хотят, в дому своих мужей да вопрошают (1 Кор. 14:35).

Глава XVIII.

Каким образом Бог говорил с человеком.

37. Возможен вопрос и о том, как говорил Бог с человеком, которого Он создал, без сомнения, уже одаренным чувствами и умом, так что человек мог слышать и понимать говорящего? Ибо он не мог бы получить и заповеди, преступление которой делало его виновным, если бы не одарен был пониманием. Каким же образом Бог говорил с ним? Внутренне ли, в уме его, мысленно, т. е. так, чтобы человек умным образом разумел волю и заповедь Божию без всяких телесных звуков, или же при помощи материальных подобий? Но, думаю, не так говорил Бог с первым человеком. Ибо Писание повествует о таких предметах, что скорее, должны мы думать, Бог говорил с человеком в раю так, как говорил Он потом с праотцами, напр., с Авраамом и Моисеем, в некотором телесном виде. В этом именно заключается причина, что они услышали глас Бога, ходящего в раю пред вечером, и скрылись (Быт. 3:8).

Глава XIX.

Как мы должны мыслить о Боге, чтобы понять действие Его в тварях.

38. Здесь представляется нам важный и такой, какого не должно пропускать, случай – обратить, насколько мы можем и насколько удостоит помочь и даровать нам Бог, свой взор на двоякое действие божественного Промысла, которого выше, говоря о земледелии, по некоторому мимоходному доводу мы слегка коснулись, дабы ум читателя уже с того момента начал приучаться к рассмотрению того, что наиболее всего служит для нас поддержкою не мыслить чего-нибудь недостойного о самой субстанции Бога. Итак, мы говорим, что высший, истинный, единый и единственный Бог, – Отец, Сын и Святой Дух, т. е. Бог, Его Слово и Дух Обоих, неслиянная и нераздельная Троица, – Бог, Который один имеет бессмертие и живет во свете неприступном, Которого никто из людей не видел и видеть не может (1 Тим. 6:16), – сей Бог ни пространством конечным ли или бесконечным не содержится, ни в течение времен конечное ли или бесконечное не изменяется. Ибо в Его субстанции нет ничего такого, что было бы короче в части, чем в целом, как это необходимо бывает во всем, что находится в пространстве, или же было в Его субстанции то, чего уже нет, или будет, чего еще нет, как это бывает в тех природах, которые могут претерпевать временные изменения.

Глава XX.

Телесная тварь изменяется по месту и времени, духовная только по времени, а Творец ни тем ни другим образом.

39. Сей Живущий в неизменной вечности сотворил разом все, от чего текут времена, наполняются пространства и временными и пространственными движениями вещей вращаются века. Из этих вещей одни Он сотворил духовные, а другие телесные, образовав материю, которую не кто-либо другой, а Сам Он создал бесформенною, но способною к форме, так что своему образованию она предшествует не по времени, а по началу. Духовную тварь Он поставил выше телесной, так как духовная тварь может изменяться только по времени, а телесная – во времени и пространстве. Так напр., наш дух приводится в движение благодатью, или воспоминая, что забыл, или научаясь, чего не знал, или желая того, чего не хотел; тело же движется в пространстве, с земли ли к небу, или с неба к земле, или с востока на запад, или другим каким-нибудь образом. А все, что движется в пространстве, может двигаться и во времени; все же, что движется во времени, не движется непременно и в пространстве. Отсюда, как субстанцию, которая движется в пространстве, превосходит субстанция, которая движется только во времени, так эту последнюю превосходит субстанция, которая не движется ни во времени, ни в пространстве. Отсюда, в свою очередь, как телом во времени и пространстве движет сотворенный дух, сам движущейся только во времени, так созданным духом движет во времени Дух-Создатель, Сам не движущийся ни во времени, ни в пространстве. Дух сотворенный движет самого себя во времени, телом – во времени и пространстве; Дух же Создатель Себя Самого движет, помимо времени и пространства, сотворенным духом – во времени помимо пространства, а телом – во времени и пространстве.

Глава XXI.

Как Бог, не двигаясь Сам, движет тварями, об этом мы должны составлять себе понятие по аналогии с душою.

40. Вот почему кто силится понять, каким образом вечно истинный и вечно бессмертный и непреложный Бог, Сам не двигаясь ни во времени, ни в пространстве, движет во времени и пространстве Свою тварь, тот, думаю, не может составить себе понятие об этом, не понявши прежде, как душа, т. е. сотворенный дух, движущийся не в пространстве, а только во времени, движет телом во времени и пространстве. Ибо если такой не в состоянии понять того, что происходит в нем самом, не тем ли менее он будет в состоянии понять то, что выше него?

41. Ибо душа, связанная привычкою телесных чувств, думает, что и сама она движется вместе с телом в пространстве, как скоро движется тело. Но если она в состоянии присмотреться с тщательностью, как посуставно расположены своего рода центры членов её тела, служащие точкой опоры движений, то откроет, что те из членов, которые движутся в известном промежутке пространства, движутся только от тех, которые сами неподвижны. Так, ни один палец не может двигаться, если не неподвижна рука, от которой, как от неподвижного центра, он может двигаться; точно также, когда движется ладонь от всего локтевого члена, локоть – от плечевого члена, плечо – от спины, то при неподвижности самых центров, на которые опирается движение, движущийся член проходит известный промежуток пространства. Равным образом, в пятке заключается член ступни, при неподвижности которого ступня движется, в колене – член голени, в бедренной кости – член всей ноги; да и вообще каждый член, которым движет воля, движется не иначе, как от какого-нибудь центра члена, коим первоначально управляет мановение воли, дабы от того, что не движется в известном промежутке пространства, могло приходить в действие то, что движется. Кратко сказать, нога при ходьбе не двигалась бы, если бы другая неподвижная нога не поддерживала всего тела, пока та, которая движется с места, откуда она движется, до пункта, куда опускается, опирается на этот неподвижный член своего центра.

42. Если уже в теле каждым членом воля движет не иначе, как от такого органа, которым он не движет, хотя как та часть тела, которая движется, так и та, от которой первая движется, имеют свои телесные количества, коими они занимают известные промежутки пространства; то тем более само мановение души, которому повинуются члены, так что какой ей из них угодно остается неподвижным, служа опорою для того, который должен двигаться, хотя душа – бестелесная природа и не наполняет тела пространственно, как вода наполняет мех или губку, а удивительным образом соприкасается с телом, оживотворяя его бестелесным мановением, коим она, как целью, а не тяжестью, и господствует над телом, – тем более, говорю, мановение воли для того чтобы двигать в пространстве телом, само в пространстве не движется, когда целым телом движет чрез его части, а известными частями не иначе движет, как чрез такие, которыми в пространстве не движет.

Глава XXII.

Как движет Бог и как движет душа.

43. Если понять это трудно, пусть верят тому и другому, т. е. и тому, что духовная тварь, не двигаясь в пространстве, движет в пространстве телом, и тому, что Бог, не двигаясь во времени, движет во времени духовную тварь. А если кто-нибудь не хочет этому верить относительно души, – чему, впрочем, он должен не только верить, но и понимать это, если только мыслит душу бестелесною, какова она есть. Ибо кому же может представляться трудным, что то не может двигаться в пространстве, что не занимает пространства? А все, что занимает пространство, все это – тело. Отсюда следует, что душа не может двигаться в пространстве, если она не тело. Но если, как начал было говорить я, кто нибудь не хочет этому верить относительно души, нападать на него не следует слишком строго. Если же он не верит и тому, что субстанция Божия не движется ни во времени, ни в пространстве, то не вполне еще верит и в Её неизменяемость.

Глава XXIII.

Бог – существо всегда покоящееся и однако вседействующее.

44. Но так как природа Троицы совершенно неизменяема и потому так вечна, что ей не может быть ничего совечного, то она у себя и в себе самой движет подчиненную ей тварь во времени и пространстве, творя природы благостью и промышляя о волях могуществом; так что в ряду природ нет ни одной, которая бы была не от неё, а между волями нет ни одной доброй, которой бы она не вспомоществовала, ни одной злой, которой бы она не могла употребить во благо. А так как не всем природам она дала свободную волю, те же, коим дала, выше и могущественнее, то природы, которые воли не имеют, необходимо должны быть подчинены тем, которые ее имеют, и это – по распоряжению Творца, Который никогда не наказывает злой воли до отнятия у неё естественного достоинства. Отсюда, всякое тело и всякая неразумная душа, раз они не имеют свободной воли, подчинены тем природам, которые одарены свободною волею, – подчинены не все и всем, а как распределило это правосудие Творца. Таким образом, провидение Божие, управляя и распоряжаясь всею тварью, природами и волями, – природами, чтобы они существовали, а волями, чтобы они не оставались бесплодно-добрыми и безнаказанно злыми, подчиняет сначала все себе, затем телесную тварь – духовной, неразумную – разумной, земную – небесной, женскую – мужской, менее сильную – более сильной, несовершенную – более совершенной. В ряду же волей добрые воли оно подчиняет себе, а остальные – добрым, Ему служащим, так чтобы злая воля претерпевала то, что по повелению Божию сделала бы добрая, чрез себя ли саму, или чрез злую волю, но в последнем случае только в кругу таких предметов, которые естественно подчинены злым волям, т. е. в телах. Ибо злые воли в себе самих носят свое внутреннее наказание и такую же свою порочность.

Глава XXIV.

Какие природы подчинены блаженным ангелам.

45. А отсюда высшим ангелам, услаждающимся смиренно Богом и блаженно Ему служащим, подчинена всякая природа, всякая неразумная жизнь, всякая, слабая ли или развращенная воля, так что они делают из подчиненных и с подчиненными им то, чего требует порядок природы, по повелению Того, Кому подчинено все. В Нем они видят непреложную истину и сообразно с нею направляют свою волю. Поэтому они всегда бывают участниками Его вечности, истины и воли, помимо времени и пространства. Двигаются же по Его повелению и временно, хотя Сам Он временно не движется, – двигаются не так, что отступают и удаляются от Его созерцания, но вместе с тем созерцают и Его помимо времени и пространства и исполняют Его повеления в кругу низших предметов, двигая себя во времени, а тела во времени и пространстве, насколько это соответствует их деятельности. И потому Бог Своим двучастным Промыслом присутствует при всей твари, – при природах, чтобы они были, а при волях, чтобы они ничего не делали без Его повеления или дозволения.

Глава XXV.

Как Бог управляет вселенною и её частями.

46. Итак, телесная природа вселенной поддерживается не совне, телесным образом. Ибо вне её нет никакого тела; иначе она уже не вселенная. Но она поддерживается внутренне, бестелесным образом, так как то – дело Бога, что природа, (взятая) вообще, существует, ибо из Того, и Тем, и в Нем всяческая (Рим. 11:36). Части же вселенной поддерживаются (или лучше сказать, происходят), с одной стороны, внутренне-бестелесным образом, что бы быть природами, а с другой – внешне-телесным образом, чтобы стать лучше, как напр., от питания, земледелия, медицины и всего, что только делается к украшению, чтобы они были не только здоровее и плодороднее, но и красивее.

47. Духовная же природа, если она совершенна и блаженна, как природа святых ангелов, – насколько это касается самой её в себе, т. е. чтобы она была и была мудрою, – поддерживается не иначе, как внутренне-бестелесным образом. Ибо Бог говорит с нею удивительным и неизреченным образом внутренне, а не при помощи ни Писания, переданного нам посредством телесных знаков, ни телесных звуков, доступных чувству слуха, ни наконец телесных подобий, какие образно происходят в духе, напр. во сне, или в некоем исступлении духа, которое по-гречески называется экстазис; этим словом воспользуемся и мы вместо латинского, потому что хотя этот род видений и происходит более внутренним образом, чем те, которые сообщаются душе посредством телесных органов, однако, – будучи настолько им подобен, что, когда он происходит, то или совершенно не может, или с трудом и весьма редко может быть отличен от них, а с другой стороны, будучи более внешним, нежели видения, которые разумный ум созерцает в самой непреложной и вечной истине и при её свете судит о всех них, – этот род видений, полагаю, должен быть поставлен в число тех, которые происходят внешним образом. Итак, говорю, духовная, разумная, совершенная и блаженная природа, какова природа ангелов, насколько дело касается её в себе самой, чтобы она была и была мудрою и блаженною, поддерживается не иначе, как внутренне – вечностью, истиною и любовью Творца. Если же надобно сказать и о том, что она поддерживается внешним образом, то поддерживается, может быть, тем, что ангелы видят взаимно друг друга и всем своим обществом радуются в Боге, а также и тем, что, созерцая все твари, они благодарят и славословят Творца. Что же касается деятельности ангельской природы, при посредстве которой провидение Божие наблюдает за родами всех вещей, в особенности за родом человеческим, то она сама является внешне поддерживающею при помощи, с одной стороны, видений, подобных телесным, а с другой – тел, подлежащих ангельской власти.

Глава XXVI.

Бог всегда Тот же и управляет всем, будучи Сам неподвижен.

48. А если это так, если всемогущий, вседержащий и всегда Тот же непреложною вечностью, истиной и волею Бог, не двигаясь ни во времени, ни в пространстве, движет во времени духовную тварь, а телесную во времени и пространстве, так что, этим движением внутренне поддерживая природы, управляет ими и внешним образом, с одной стороны, при посредстве подчиненных Ему волей, которыми движет Он только во времени, а с другой – при посредстве подчиненных Ему и упомянутым волям тел, которыми Он движет во времени и пространстве (а причину этого времени и пространства в Самом Боге составляет жизнь без времени и пространства), – если, говорю, Бог делает нечто такое, то мы не должны думать, что субстанция Бога изменяема во времени и пространстве, или движима во времени и пространстве, а должны относить это к действию божественного Промысла, не к тому действию, коим Бог творит природы, а к тому, коим Он управляет сотворенными природами внешним образом, Сам будучи не пространственным расстоянием или промежутком, а непреложным и превосходным могуществом для всякой вещи и внутренним, так как все в Нем содержится, и внешним, так как Он превыше всего. Равным образом, не временным протяжением, а непреложною вечностью Он и древнее всего, потому что существует раньше всего, и новее всего, так как остается после всего Тем же Самым.

***

49. Поэтому, когда мы читаем слова Писания: И заповеда Господь Бог Адаму, глаголя: от всякаго древа, еже в раи, снедию снеси, от древа же познания добра и зла не снесте от него, а в оньже день снесте от него, смертию умрете, то, останавливаясь на вопросе о способе, как Бог говорил приведенные слова, мы хотя и не можем постигнуть самого этого способа, однако должны признать за несомненнейшую истину, что Бог говорит или чрез Свою субстанцию, или чрез подчиненную Себе тварь. Но чрез Свою субстанцию Он говорит только для творения всех природ, к духовным же и разумным природам – не только для их творения, но и для их просвещения, когда они могут понимать Его речь, какова она в том Его Слове, которое в начале бе к Богу и Бог бе Слово, чрез которое вся быша (Ин. 1:1-3). С теми же, которые не могут понимать этой речи, Он говорит не иначе, как чрез тварь или только духовную, в сновидениях ли, или при экстазе – в подобиях телесным предметам, или же и чрез телесную, когда нашим телесным чувствам представляется какой-нибудь образ, или слышатся звуки.

50. Отсюда, если Адам был таким, что был в состоянии понять ту речь Бога, которую Он сообщает ангельским умам Своею субстанцией, то не следует сомневаться, что Бог удивительным и неизреченным образом приводил в движение ум его и начертал в нем полезную и спасительную заповедь истины, показав неизреченно этою истиной, какое должно быть наказание преступнику, подобно тому, как слышны и видимы бывают все благие заповеди в самой непреложной Премудрости, которая в известное время переходит в святые души (Прем. 7:27), хотя в Ней Самой нет никакого движения во времени. Если же он не был настолько праведен, что для него необходим еще был авторитет другой более святой и мудрой твари, при помощи которой он мог бы познавать волю и повеление Божие, как нам необходим авторитет пророка, а пророкам – авторитет ангела, то почему же мы станем сомневаться, что Бог говорил с ним при посредстве какой-либо подобной твари, такими голосовыми знаками, какие он мог понять? Ибо кто разумеет кафолическую веру, тот ни в каком случае не должен сомневаться, что написанное дальше, именно – что согрешив прародители услышали голос Господа Бога, ходящего в раю (Быт. 3:8), было произведено не самою Его субстанцией, а при посредстве подчиненной Ей твари. Об этом предмете я хотел поговорить несколько подробнее, потому что некоторые еретики полагают, что субстанция Сына Божия, даже и без принятия тела, сама по себе видима и потому, раньше принятия тела от Девы, Он, думают они, был видим отцами, как если бы об одном только Отце сказано, что Его никто видел есть от человек, ниже видети может (1 Тим. 6:16), так как Сын был видим до принятия зрака раба даже и по Своей субстанции, – каковое нечестие кафолическими умами должно быть отметаемо. Но о сем, если будет благоугодно Господу, полнее скажем в другое время; теперь же, закончив настоящую книгу, перейдем к дальнейшему, как из ребра мужа сотворена была жена.

***

Поэтому, когда Бог сказал относительно запрещенной пищи тому человеку, которого Он поместил в раю: В день, в который ты вкусишь от него, смертию умрешь, эта угроза обнимала не только первую часть первой смерти, при которой душа лишается Бога; и не только вторую ее часть, при которой тело лишается души; и не только всецелую первую смерть, при которой душа карается отделением и от Бога, и от тела; но все смерти, вплоть до самой последней, которая называется второй и после которой нет никакой другой... Ибо первая смерть состоит из двух: одна есть смерть души, другая - тела, так что первая смерть всего человека наступает тогда, когда душа, лишившись и Бога, и тела, терпит временные наказания. Вторая же смерть наступает тогда, когда душа, отделившись от Бога, претерпевает вечные кары вместе с телом.

Почему разрешение человеку есть от всякого дерева Господь дает в единственном числе: ты будешь есть, а в запрещении о древе по-знания добра и зла — во множественном: не ешьте? Это не праздный вопрос. На него можно найти ответ, если тщательно обдумать с опорой на само Писание. То, что является благом, надлежит делать, благое же и надлежащее соединены в одно созвучное, крепкое целое. И наоборот, постыдное несогласованно, разъединено и расчленено. Всегда направляющий к единству Господь на основании единства дает первую заповедь. Он, сделавший из обоих одно (Еф. 2:14), сделал единым не только двоих, но всех, повелев нам быть одним телом и одним духом. Единородный, будучи в единстве с Отцом, всегда и по всему соединен с Ним, ибо Слово было у Бога (Ин. 1:1). Словами: Я и Отец — одно (Ин. 10:30), — Он указывает на Свое единство с Отцом и по божеству, и по величию. Он заповедал, чтобы и мы были одно, и вдохнул в нас по благодати усыновления подобие единству Его природы, сказав: Отче, как Я и Ты едино, так и они да будут в Нас едино (Ин. 17:11, 22)'. Единое нарушиться не может, и, заповедуя доброе, Он обращается как будто к единому человеку: будешь есть. Запрещая вкушать от древа добра и зла, Он обращается как будто ко многим: не ешьте, — и запрет налагает на многих. Я вижу здесь другое и в самих словах Бога отыскиваю указание на будущее. О всяком дереве, от которого можно вкушать, заповедь дается одному Адаму, по божественному знанию о сохранении ее. О запрещении вкушать от древа добра и зла говорится не в единственном, а во множественном числе в предведении, что жена заповедь нарушит. Множественным числом указано, что заповеди они не сохранят, так как во многих воля различна.
  Занимающую нас проблему можно решить, если мы обратимся к тексту семидесяти толковников. Симмах, например, в обоих случаях ставит единственное число. Мы можем привести пример, как во Второзаконии Бог обращается к народу в единственном числе: Слушай, Израиль: Господь Бог твой Господь един есть. И люби Господа Бога твоего (Втор. 6:4—5). Меня не убедил перевод Симмаха, не понимавшего единство Отца и Сына, хотя иногда в своих рассуждениях и он, и Акила его все-таки признавали. Не подумайте, что обращение Бога к нарушившему Его заповедь народу в единственном числе опровергает мое наблюдение. Закон духовен, и следует отличать обычные предписания от таинственных предначертаний, которые Бог дает народу. Ничего удивительного, если Он и так может иногда сказать: Не вари ягненка в молоке матери его (Исх. 23:19; 34:26}}}; Втор. 14:21).
Проповедь о небесных предначертаниях можно было бы счесть простой, если бы многих не смущало противоречие, которое я должен разрешить, чтобы простецы не склонились ко лжи из-за неверного понимания. Многие авторы, один из них Апеллес, как можно видеть в тридцать восьмом томе его сочинений, выдвигают такой вопрос: каким образом жизнь оказывается зависимой от древа жизни в большей мере, чем от Божьего дыхания? Второй: если человек не был создан совершенным и ему приходится стяжать совершенство собственными усилиями, не значит ли, что человек может достичь большего, чем дал ему Бог? Приведем и третье рассуждение: если бы человек не вкусил смерти, то он не мог бы знать того, чего не испробовал. Следовательно, если бы не вкусил, то и не знал; если же не знал, то мог бы и не бояться. Значит, напрасно Бог угрожал смертью, у людей не было страха перед ней.
 Давайте подумаем: Бог насадил древо жизни там же, где древо познания добра и зла. Ты читал, что насадил Он древо жизни έν μέσω τοΰ παραδείσου, то есть посреди рая. Он сказал... но понятно, что посадил Он в самом центре. Значит, посреди рая была и жизнь, и причина смерти. Рассуди, жизнь создал не человек, но он мог достичь ее, возделывая и храня заповеди Божьи. Была жизнь, по слову апостола Павла, сокрытая со Христом в Боге (Кол. 3:3), человек же, говоря образным языком, или пребывал в тени жизни, а тень — это наша временная жизнь на земле; или человек обладал залогом жизни потому, что Бог вдохнул в него жизнь и дал ему залог бессмертия, но, оставаясь в тени ее, человек не мог своими естественными чувствами ни увидеть, ни почувствовать жизни, сокрытой со Христом в Боге. Не с самого начала человек был грешником, не сразу он впал в грех; но, не имея чистой и полностью безгрешной природы, настоящим грешником он становится позже. Он — в тени жизни; в тени же смертной сидел народ грешников, когда ему не по заслугам и не за добродетель, а по милости Божьей воссиял свет, как учит пророк Исаия. Нет никакого преимущества у вкушения от древа жизни перед силой Божьего дуновения. И нет никаких оснований утверждать, что человек может достичь больше того, что преизобильно дано ему милостью Божьей. О если бы 
мы только могли удержать полученное! Все наши усилия направлены на то, чтобы вновь обрести некогда нам дарованное. Третье из предложенных противоречий: не вкусивший смерти не может ее страшиться — легко опровергнуть на основании общечеловеческого жизненного опыта. Природа вложила во всякое живое существо отвращаться, даже без полученного опыта, от всего вредоносного. Откуда же иначе ужас у только что вылупившейся голубки при одном только взгляде на птицу-хищника? Почему волки страшны ягнятам, а коршуны цыплятам? Если в существах неразумных живет естественный страх перед враждебным родом твари и они чувствуют необходимость бежать от смерти, даже не обладая разумом, насколько сильнее должна была действовать в первом человеке, в высшей степени разумном, вложенная природой уверенность, что от смерти надо уклоняться.
6:30}}}. Некоторые пытаются найти другие противоречия. Например: не повиноваться наставлению не всегда есть зло. Если наставление полезно, то оно достойно послушания. Если же наставление не достойно, то полезно непослушание. Следовательно, непослушание наставлению не всегда зло, зло лишь в непослушании благому наставлению. Древо же познания добра и зла служит благу. Было у Бога знание добра и зла, поэтому Он сказал: Вот, Адам стал как один из Нас (Быт. 3:22). Если знание добра и зла — благо и оно есть у Бога, то надо признать, что, запрещая его человеку, Он запрещает несправедливо. Так рассуждают некоторые. О если бы они понимали, что значит это «познание» и какую силу имеет это слово! О если бы они понимали его как должно! Познал Господь Своих {Числ. 16:5; 2 Тим. 2:19), познал тех, которые стали из многих единым, среди них Он жил и ходил. Познал Он, чтобы и они узнали, что «познать» — значит не поверхностно, но во всей полноте исполнить должное. А человек должен соблюдать заповеди, несоблюдением их он нарушает свой долг. Следовательно, не соблюдающий их виновен, так как нарушение долга — грех. Если наши оппоненты захотят сыграть на степени познания и будут утверждать, что не разрешено лишь поверхностное познание 
добра и зла, то и тогда лежит вина за нарушение заповеди на не-исполнивших свою обязанность, потому что Господь Бог счел не-обходимым запретить любое познание добра и зла.
Вот еше одно мудрование: не ведающий добра и зла человек ничем не отличается от младенца, а младенцы перед справедливым судьей невиновны. Значит, не осудит праведный Зиждитель мира малое дитя, не возложит на него вины за то, что тот не познал добра и зла, так как не вменяется младенцу нарушение закона в вину. Мы только что говорили о двух уровнях познания добра и зла и понимаем, что познание несовершенно, и если положение, что не знающий различия между добром и злом человек приравнивается к младенцу, неверно, то Адам не младенец. Если же он не младенец, то как не младенец он повинен греху, а если повинен греху, то за грехом должно последовать и наказание, так как признается заслуживающим наказания не избежавший греха. Возможно также, что человек, не имеющий познания добра и зла, младенцем не является, но, прежде чем дитя познает добро или зло, он не верит злу (Ис. 7:16), и еще: Прежде чем дитя научится выговаривать «отец» и «мать», он примет силу Дамаска и доспехи Самарии (Ис. 8:4). Совершенен творящий благо, а не достигший познания добра и зла подобен многим, которые, не зная закона, были сами себе закон. Даже апостол прежде призыва: Не пожелай!— не знал, что пожелание — грех. Он сам признается: Я не иначе узнал грех как посредством закона, ибо я не понимал бы и пожелания, если бы закон не говорил: «Не пожелай!» (Рим. 7:7). В этом смысле ребенок может быть совершенен по естественному закону, пока не знает, что пожелание — грех, и не допускает грех пожелания. Следовательно, Бог захотел, чтобы человек несовершенным познанием познал природу греха, иначе из-за своего несовершенства он не смог бы избежать греха. Не повинуясь заповеди, мы впадаем в грех и на грех соглашаемся. Напротив, если мы рассмотрим сокровенное и высокое познание добра и зла, ведущее к совершенству... Младенец, поскольку не в силах приблизиться ни к высоте, ни к глубине познания добра и зла, не подвергается осуждению наравне со взрослым.
 Они предлагают новые хитросплетения! «Человек, не различая добра и зла, не понимал, что неповиновение заповедям есть зло, а повиновение — благо. Такое неведение делает человека достойным прощения, а не осуждения». Решение этого вопроса мы только что обсудили. Совершенно очевидна возможность для человека понять, что за дарованное ему Богом дыхание жизни и пребывание в райском наслаждении он обязан воздать Творцу полным послушанием. Пусть человек не знал силы добра и зла, но Создатель мира запретил вкушать плоды с этого древа, и должен был верить Давшему заповедь тот, от кого требовалась не осведомленность, но вера. Понимал человек, что Бог возвышается надо всем, и должен был помнить о превосходстве Повелевающего. Пусть неведомы ему были причина и цель запрещения, но он точно знал о необходимом благоговении перед Заповедавшим. И понимание этого было в природе человека, и оно не зависело от умения различать добро и зло. Вот ответ жены змею: От всякого древа райского мы будем есть, только от плода древа, находящегося среди рая, сказал Бог, не ешьте от него (Быт. 3:2—3). Значит, знала она о необходимости повиноваться заповеди, потому и сказала: от всякого плода мы будем есть, как повелел Господь, с дерева же, которое посередине рая, запрещено Богом вкушать, чтобы не умереть смертью. Следовательно, зная, что следует повиноваться заповеди, знала Ева и о том, что согрешить — значит сотворить зло, и потому, согрешив, справедливо осуждается.
 Признай и другое. Вкушение от древа познания добра и зла привело к различению добра и зла. Об этом говорится в Писании: И ели оба. Открылись глаза у них, и узнали они, что наги (Быт. 3:6—7), то есть открылись очи их сердец, и познали они, что наги, и познали они стыд наготы. Без сомнения, вкусив от древа познания добра и зла, жена не только согрешила, но и осознала, что согрешила. Не должна была она, осознавая грех, и мужа делать участником греха. Но она, соблазнив мужа и дав ему то, что прежде вкусила сама, не только не исправила греха, но его повторила. Если хорошо подумать, то не должна была Ева подвергать опас- 
ности наказания того, кого любила, зная, что согрешила, должна была удержать еще не ведающего греха мужа. Вероятно, жена, понимая, что после нарушения заповеди не останется в раю, испугалась, что одна будет изгнана оттуда. Если же будут виновны оба, то вместе и постараются скрыться. В страхе перед изгнанием, она мужа, которого любила, обманом сделала соучастником своего преступления.
  Запомни, что не само знание о грехе грех, но исполнение его на деле. Нет зла в том, если понимающий, что грех есть грех, не делает его, но зло появляется, когда сознающий грех совершает его. Побуждают обычно ко греху или гневливость, или страстность. Не всегда человек, различающий зло, совершает то, что считает недостойным, если гневливость или страстность прежде не подтолкнут его. Часто причиной греха кроме гнева и страстности является страх, который побуждает действовать по страсти, так как все стремятся избежать того, чего страшатся. Поэтому правильно мы назвали двумя главными побудителями к остальным порокам гневливость и страстность, и поразмыслим, не они ли подтолкнули Еву ко греху. Не гневалась она на мужа, и страсть ее не одолела, но вторым ее проступком было дать мужу плод, который она сама уже попробовала. Виновником первой ошибки — вкусить от запретного плода — выступила страстность, она же привела к следующему преступлению. То, что Ева уже вкусила, уже не могло ее привлечь; попробовав, она познала зло. Зло, которое она навлекла на себя, она не должна была навлекать на своего мужа, делая его предателем божественной заповеди. Итак, со знанием и пониманием она совершила свой грех, с ясным осознанием, что делает, вовлекла в него своего мужа, иначе ложным оказалось бы название древа познания добра и зла, если Ева после вкушения от его плода не получила бы познание зла. Если же верно название, то не страсть двигала ею, хотя многие приводят в оправдание любовь Евы к мужу и страх с ним разлучиться; и в этом страстном желании они видят оправдание: она, мол, стремилась остаться с мужем.
Встает следующий вопрос: что стало источником смерти для Адама? Если мы припишем это природе древа, то признаем, будто в его плоде больше силы, чем в животворящей силе Божьего дуновения, и что он умертвил того, в кого Бог вдохнул жизнь. Если же Бога мы назовем подателем смерти, будем обличены, что выдвигаем против Него два обвинения. Первое: Он немилосерден и не хочет простить, хотя может. Второе: если не может, значит, Он не всесилен. Давайте посмотрим, как можно разрешить это. Если я не ошибаюсь, то причиной смерти было непослушание, а значит, сам человек и стал причиной своей смерти и не был ее творцом Бог. Например, если врач перечислит больному, чего он должен избегать, а тот не сочтет нужным выполнять предписания, то не врач будет причиною смерти, но сам пациент станет виновником собственной гибели. Итак, Бог, как добрый целитель, за-претил Адаму вкушать вредоносное.
Запомни: знать добро лучше, чем не знать, и для сведущего в добре хорошо узнать, что есть зло, как избежать его и каковы способы благоразумной защиты. Но недостаточно познание зла само по себе, важно при этом ничего не упустить в познании добра. Полезно нам быть опытными и в том и в другом, чтобы познание добра побуждало бежать от зла, а знание зла — выбирать благодать добра. В обоих случаях познать ты должен так, чтобы ведение твое было глубоким, чтобы ты бы следовал за ним, а твои дела ему соответствовали. Разве Писание не снисходительнее к человеку, не имеющему ни того, ни другого познания, чем к владеющему и тем и другим поверхностно? Тягостно знать то, чего не можешь избежать и чему не можешь следовать; тягостно знать, бездействуя и не используя глубины своего познания. Так, опытный врач не только знает, какие средства полезны, а какие вредны, но и умело применяет свое знание. Не умеющий же приложить свое знание лекарь не принесет пользы больному.
Пойми, не случайно древо познания посажено в центре рая. И если бы предназначено оно было для всех людей, то запрещение было бы бессмысленно. Но оно не бессмысленно, оно дано человеку, получившему заповедь вкушать также плоды всех остальных деревьев. Если оглядеться вокруг, то множество, а то и бесчисленное число раз убедишься, что не умеющему пользоваться разрешение часто приносит вред. Богатство не принесет плода, если живущий в роскоши богач никому не подает помощи и похищает чужое под предлогом своей безнаказанности. Внешняя красота и очарование легче подталкивают на стезю греха, чем 
уродство. Так что же? Найдется ли такой, кто пожелает, чтобы дети его были уродливы, а не прекрасны, бедны, а не богаты? Есть много таких вещей, вред от которых следует отнести не к неблагоразумию щедро дарующего, но ко греху дурно использующего и винить использующего, а не дающего.
Следующий вопрос: знал ли Бог, что Адам нарушит Его заповедь, или не знал? Если не знал, то не уменьшает ли это божественное могущество? Если знал, но дал предназначенную для нарушения заповедь, то не свойственно ли Богу делать необязательные предписания? Если Бог дал заповедь первому сотворенному Им человеку Адаму, зная, что тот не сохранит ее, и если Бог не делает ничего лишнего, то эти слова Писания — не слова Бога. Такое умозаключение принадлежит отвергающим истинность Ветхого Завета. Пусть же они будут обличены словами своих собственных суждений. Если они принимают Новый Завет, то должны признать и Ветхий на основании убедительных свидетельств. Заповеди Вет-хого и деяния Нового не противоречат друг другу, а значит, у двух Заветов единый Творец. Пусть они убедятся не в случайности, но в намеренности запрещения тому, кто его нарушит. Сам Господь наш Иисус избрал Иуду, хотя знал, что тот предаст Его. Эти толкователи уверены, что Иуда избран по неразумию, и тем самым ставят под сомнение всемогущество Божье. Но они ошибаются, потому что само Писание говорит, что знал... Иисус... кто предаст Его (Ин. 6:64). Пусть же умолкнут эти хулители Ветхого Завета!
Необходимо дать ответ и писателям из язычников. Свидетельств Писания они не приемлют, но ищут рациональных доводов. Пусть же они узнают, почему Сын Божий то давал заповедь ее будущему нарушителю, то избирал на служение Себе будущего предателя. Пришел Господь Иисус Христос спасти всех грешников и даже среди нечестивых должен был явить Свою волю. Не мог Он пройти мимо Своего предателя, чтобы в этом избрании все увидели знамение общего спасения. Адам не обойден заповедью, Иуда — избранием, но не вменял Бог в обязанность ни первому преступить, 
ни второму предать. Он знал, что не все иудеи уверуют в Него, и все же сказал: Я пришел только к погибшим овцам дома Израилева (Мф. 15:24). Грех не на дающем заповедь, но на преступившем. А Свой замысел Бог явил всем, желая спасти всех. Я не говорю, что Он не знал о будущем согрешении обоих. Более того, я утверждаю, что знал, но не на Нем вина за погибель предателя, и не Бог отвечает за падение того и другого. Оба ныне подлежат обличению и осуждению, так как первый получил заповедь, чтобы не согрешать, а второй был причислен к апостольскому чину, чтобы ради оказанного благодеяния удержаться от предательства. Но его пример служил предупреждением другим апостолам во дни их испытаний. Не со-вершился бы грех, не будь дан запрет, но не могла бы взойти и добродетель, не будь посеяны рядом семена зла. Что есть грех, если не нарушение божественного закона и неповиновение божественным заповедям? Воспринимаем мы божественные повеления не телесным слухом, но глаголы Божьи прорастают в нас понятиями добра и зла. И тогда мы в соответствии со своей природой различаем, что есть зло и что его надо избегать, и в соответствии со своей же природой понимаем, что есть добро и что ему надо следовать. Мы как будто слышим глас Божий: одно Он запрещает, другое предписывает. Не повинующийся Его предписаниям, которые, как мы верим, исходят прямо от Бога, заслуживает наказания. Заповеди Божьи мы читаем не записанными на каменных скрижалях, но запечатленными в сердцах наших Духом Бога живого, поэтому наше суждение признает их за закон. Если язычники, не имеющие закона, по природе законное делают, то, не имея закона, они сами себе закон: они показывают, что дело закона у них написано в сердцах (Рим. 2:14—15). Такое суждение становится для человека законом Божьим.
Стремясь опровергнуть наше мнение, что заповедь, суще-ствующая в человеческом представлении, как мы показали, внушена Богом, наши противники обращаются к самой этой заповеди. Спрашивают так: знал ли заранее Создатель, внушив ему представление о добре и зле, что человек согрешит, или не знал? Если ты ответишь: Он не знал, — ты умалишь Божье величие. Ответишь: 
Он знал, — признаешь, что Он вложил в человека общие понятия добра и зла, примесь которого и лишила человека вечной жизни. В первом случае окажется, будто ты не считаешь Бога Провидцем, а во втором, — будто не признаешь благим. Это позволяет моим противникам прийти к заключению, что человек создан не Богом. Они и о заповеди — как мы показали выше — утверждают, что она не от Бога, и о человеке говорят, что он не сотворен Богом, именно потому что Бог не сотворил зла, а человеку пришла мысль о зле, хотя ему было заповедано от зла воздерживаться. Так они пытаются доказать, будто благой Бог — это одно, а создатель человека — иное. Следует мне выстроить ответ в соответствии с их ходом рассуждения. Не хотят они признать, что Бог создал человека, так как чело-век грешен. И бегут они этой мысли и боятся, как бы не показалось, будто благой Бог сотворил грешника, так как не считают они благим Того, Кто сотворил грешника. Пусть ответят, сотворен ли Богом их создатель человека. Если да, как они утверждают, то как благой Бог сотворил создателя зла? — Только если Он неблаг. А если Творец грешника неблаг, то им следует насторожиться, как бы не встал более опасный для них вопрос, не сотворил ли Он создателя грешника. Благой Бог должен был наложить запрет на рождение того, с кем войдет в мир сам грех. Если они отвечают отрицательно: нет, не рожден создатель греха, — то продолжим спрашивать: а мог ли благой Бог не допустить рождения того, кто положил начало греху, или не мог. Если не мог, Он невсемогущ; если мог, но не сделал — неблаг. Без всякого сомнения, не совпадают наши представления с еретическими, но коли уж они вовлечены в нашу беседу, давайте зададимся вопросом: почему Бог - не важно, через рожденного от Него создателя зла или нет, - попустил злу войти в мир, хотя мог и воспрепятствовать?
  Отстаивая мнение, что благой Бог и есть Творец человека, давайте, насколько сможем, установим твердые границы в рассуждениях о каждом из них — кому какие положены. И не станем уклоняться от несправедливых обвинений рассуждающих так: неужели благ Бог, если Он не только попустил злу войти в мир, но и позволил ему так широко распространиться? 
Это обвинение было бы справедливо, если бы зло повредило самому средоточию души нашей, сокровенным тайникам сердца нашего и стало совершенно неуничтожимым, а яд его нанес бы неисцелимые раны нашему уму и сердцу. Оставалось бы тогда только сокрушаться от того, что всемогущий Бог дозволил человеку умереть. Бог же по Своему милосердию приготовил для нас лекарства от гибельного и отвратительного греха, хотя возможности согрешить не истребил. Спросим себя: разве неразумно и несправедливо, если Бог как бы с некоторым трепетом за человеческую немощь попускает нашему естеству претерпевать искушение, чтобы после покаяния в грехах возвращалась с избытком в душу человека милость Божья. Разве неразумно и не-справедливо, если человек, осознав свою немощь, из-за которой так легко преступает божественные заповеди, боится выпустить их из рук как небесное кормило своей обуреваемой души, если только Божьему милосердию он приписывает возвращение потерянного им, а себя считает не заслуживающим вернувшейся благодати.
Сейчас давайте поразмыслим, почему Бог заповеди о вкушении или невкушении плодов счел уместными и для залога прекрасной и блаженной жизни, и для запрещения, нарушив которое человек смертью умрет. Некоторые считают, что они не достойны Творца неба, земли и всего творения и что они не подходят насельникам рая, чья жизнь была подобна ангельской. Мы можем согласиться, что ни земной, ни подверженной порче не была пища у тех, кто не пьют и не едят, а будут как ангелы на небесах (Мф. 22:30). Не может быть награды за пищу, которая не приводит нас к Богу, но не может быть велик в этом случае и грех: не то, что входит в уста, оскверняет человека, а то, что исходит из уст (Мф. 15:11). Предписания о пище, без сомнения, следует понимать в пророческом смысле. Например, Сам Господь в награду Своим святым обещает: Рабы мои будут есть, а вы будете голодать (Ис. 65:13). Пища здесь — это вечная жизнь, и допустивший в ней обман смертью умрет. Хлебом, сходящим 
с небес, называет Себя подающий миру жизнь Господь, о чем Сам говорит: если не будете есть Плоть Мою и пить Кровь Мою, то не будете иметь жизни вечной. Есть, следовательно, и таинственный хлеб, который Бог повелел вкушать жителям рая. Что же здесь имеется в виду? Подумай, о Ком говорится: Человек ел хлеб ангелов (Пс. 77:25). Благой хлеб — исполнять волю Божью. Хочешь узнать, почему благ этот хлеб? Сам Сын Божий вкушает его и говорит; Моя пища — творить волю Отца Моего, Который на небесах (Ин. 4:34).
 Обсудим, почему Господь Бог сказал Адаму: смертию умрете? В чем различие между простым умрете и с добавлением смертию умрете. Мы хотим доказать, что нет ни одного лишнего слова в заповеди. Рассуждаю я так: два понятия — жизнь и смерть — противоположны друг другу. В обычной речи мы говорим «жить» про-сто о жизни, а просто о смерти — «умереть». Но допустима и фигура удвоения. Жизнь порождает жизнь, поэтому говорят «жизнь проживать» (так, например, пишут в законе), а смерть творит смерть, поэтому возможно — смертию умереть. Но фигура удвоения в нашем случае более многозначна. Бывает жизнь к смерти и, наоборот, смерть к жизни. Так все, прожив жизнь, умирают, а умерев, оживают. Различают четыре случая: жить для жизни, умереть для смерти, умереть для жизни, жить для смерти. Если мы это принимаем, мы не должны забывать установившиеся правила привычного употребления, исходя из которого одинаково скажут «живет» и о живущем к жизни, и о живущем к смерти. Точно так же скажут «умереть» и об умершем к смерти, и об умершем к жизни. Итак, из четырех случаев обычного употребления два выражения «жить жизнью» и «умереть смертью» не различают в первом случае, — добрая это или дурная жизнь, во втором, — добрая это или дурная смерть. В этих же выражениях говорится о жизни и смерти как неразумных существ, так и младенцев.
Давайте рассмотрим теперь, что обозначают выражения «жить к жизни» и «умереть к смерти», а также выражения «жить 
к смерти» и «умереть к жизни» не в обыденной речи. Я знаю, что в Писании «жить к жизни» обозначает вести жизнь блаженную и достойную восхищения, также образ этой жизни и награду, которая связана с милосердным обещанием блаженства и с участием в нем. «Жить к жизни» — значит жить добродетельно и достичь блаженства еще в земной жизни. Напротив, «умереть к смерти» что может означать, если не безобразное тело мертвого человека, чья плоть лишена дара жизни и чья душа к опыту жизни вечной причастной быть не сможет. Бывает, что человек мертв уже при жизни, то есть телом он еще жив, но по делам уже мертв. О таких говорит пророк, что они сходят во ад живыми, и апостол упоминает заживо умершую (1 Тим. 5:6). Наконец, в четвертом разряде те, кто живы и после смерти, как святые мученики. Такие умирают, чтобы жить. Умирает их плоть, но живет благостыня. Да минует нас участь «жить к смерти»! Да умрем мы участниками жизни! Не хочет апостол быть участником земной жизни, утверждая: Разрешиться и быть со Христом несравненно лучше (Флп. 1:23), на это же сетует Давид: Горе мне, что пребывание мое продолжилось (Пс. 119:5) и, надеясь стать участником вечной блаженства, печалится, что удерживается в этой бренной жизни. От себя могу добавить: жить к жизни — вещь добрая, но ее можно вести двумя способами. Можно жить для жизни вечной и бороться с жизнью тела. Но добродетельную жизнь можно избрать по стремлению к земному долголетию, чтобы добрыми делами заслужить его. Так нередко бывает с людьми слабого здоровья — им эта временная жизнь в радость.
Мы разобрали значение выражения «жить к жизни». Давайте же перейдем к словосочетаниям «умереть для смерти» и «жить для смерти». Сохраняют бытие умирающие для смерти и живущие для жизни. Все, живущие так, чтобы душа не оказалась мертва, бывают мертвы для смерти. Не повинуются они смерти, они выскользнули из ее тенет и не связаны путами вечной погибели. Они мертвы для смерти, мертвы для греха, мертвы для наказания. Напротив, все, живущие для наказания, живут для смерти. Умерший же для греха мертв и для смерти. Есть человек, который 
еше во время земной жизни умер для нее, о нем говорит апостол: Живу уже не я, но живет во мне Христос (Гал. 2:20). Он умер для греха, а для Бога жив, умерла в нем смерть, но жива жизнь, которая есть Господь Иисус. Блаженна жизнь у живущих для Бога, прискорбна у живущих для греха. Между двумя этими образами жизни жизнь животных, о ней ты читаешь в Писании: Да произведет земля душу живую по роду (Быт. 1:24). Есть жизнь у мертвых, ибо Бог Авраама, Бог Исаака и Бог Иакова, ибо Он не Бог мертвых, но Бог живых (Мк. 12:26—27)'. Есть такие, в ком жизнь и смерть соединены, о ком говорит апостол: Если вы с Ним умерли, с Ним и будете живы (2 Тим. 2:11). Если мы соединены с Ним подобием смерти Его, то будем похожи и воскресением, зная, что ветхий наш человек распят на кресте, чтобы разрушено было тело греховное и мы не были уже рабами греху; ведь умерший освободился от греха (Рим. 6:5—8). Мы привели много слов для обозначения жизни, найдем их и для смерти. Смерть называется грехом, например: Душа согрешающая умрет (Иез. 18:20). Обычен способ говорить о смерти в мягких словах, как здесь: Адам прожил множество лет, и умер, и приложился к отцам своим. Говорится о смерти и в таинстве Крещения: Мы погреблись с Ним крещением в смерть (Рим. 6:4) — и в другом месте: Если мы умерли со Христом, то веруем, что и жить будем с Ним (Рим. 6:8). Ты видишь, что слово «смерть» последних примеров обозначает жизнь.

Преимущественно же пред всем, что на земле, сжалившись над человеческим родом, и усмотрев, что по закону собственного бытия не имеет он достаточных сил пребывать всегда, Бог даровал людям нечто большее: не создал их просто, как всех бессловесных животных на земле, но сотворил их по образу Своему, сообщив им и силу собственного Слова Своего, чтобы, имея в себе как бы некие оттенки Слова и, став словесными, могли пребывать в блаженстве, живя истинною жизнию, и в подлинном смысле — жизнию святых в раю. Но зная также, что человеческое произволение может преклоняться на ту и другую сторону, — данную людям благодать предварительно оградил законом и местом; ибо, введя их в рай Свой, дал им закон, чтобы, если сохранят благодать и пребудут добры, то, кроме обетования им безсмертия на небесах, и жизнь их в раю была беспечальна, безболезненна и беззаботна; а если впадут в преступление, и переменившись сделаются худы, наперед знали о себе, что в смерти претерпят естественное тление, и не будут жить более в раю, но, умирая уже вне его, останутся в смерти и тлении. На это же указывает и божественное Писание, говоря от лица Божия: «от всякаго древа, еже в рай, снедию снеси: от древа же, еже разумети доброе и лукавое, не снесте от него; а в оньже аще день снесте от него, смертию умрете» (Быт. 2:16-17). «Смертию же умрете», что иное значит, как не только необходимость умереть, но и оставаться в тлении смерти?

***

Предвидя, что люди могли склониться и в ту и в другую сторону, Бог предусмотрительно решил посредством закона и места оберечь данную им благодать. А именно, Он поместил их в Своем раю и установил для них закон. Если бы они хранили благодать и остались верными, то вели бы в раю беспечальную и беззаботную жизнь, не зная боли; помимо того, что им было бы возвещено и бессмертие на небесах. Но если бы они преступили закон и нарушили верность, то знали бы, что в смерти по закону естества их ожидает тление и что предстоит им не жить в раю, но вне его умирать и пребывать в смерти и тлении.

Человек, поселенный в раю, должен был «возделывать его и хранить его», то есть возделывать землю, иметь уход за растениями. Этот труд должен был, прежде всего развивать и совершенствовать физические силы человека, но с другой стороны, телесный труд имел для человека и высшее духовное значение, ибо, поставляя его в особенную близость к предметам природы, давал ему возможность изучать ее законы. Кроме того, изучая предметы и явления природы, человек мог опытно познавать совершенства Творца, Его премудрость и благость и тем научаться благоговеть пред Ним и любить Его.

Для упражнения и укрепления в добре нравственных сил, Бог преподал человеку заповедь не вкушать от древа познания добра и зла. Исполняя эту заповедь, человек сознательно удалялся от зла и стремился к добру, сообразовал свою волю с волей Божией. Для человека исполнение заповеди становилось причиною и источником его блаженства, но нарушение ее влекло наказание «в день, в которой ты вкусишь от него, смертью умрешь».., то есть человек сделается смертным по телу.

Этого человека (почтив его свободою, чтобы добро принадлежало избирающему не меньше, чем и Вложившему семена его) Бог поставил в раю (что бы ни значил сей рай) возделателем бессмертных растений (может быть, божественных помыслов, как простых, так и более совершенных); поставил нагим по простоте и безыскусственной жизни, без всякого покрова и ограждения, ибо таковым надлежало быть первозданному.

Дает Бог и закон для упражнения свободы. Законом же была заповедь: какими растениями пользоваться человеку и какого растения не касаться. А последним было древо познания: и насажденное в начале не злонамеренно, и запрещенное не по зависти (да не отверзают при сем уст богоборцы и да не подражают змею!). Напротив, оно было хорошо для употребляющих благовременно (потому что древо это, по моему умозрению, было созерцание, к которому безопасно приступать могут только опытно усовершившиеся), но не хорошо для простых еще и для неумеренных в своем желании, подобно как и совершенная пища не полезна для слабых и требующих молока.

Вкушение этого плода воспрещает Начальник жизни, советует же змий, чтобы устроить вход смерти. И присоветовавший это делается убедительным, прикрасив плод доброцветностью и сладостью, чтобы и на вид казался приятен, и возбуждал желание вкусить его.

Поэтому что это такое, в чем срастворено ведение добра и зла вместе, и что украшено удовольствиями для чувства? Конечно, не далеким от истины будет мое гадание, если в начале обозрения употреблю понятие того, что значит ведение. Думаю же, что здесь Писание под ведением понимает не познание, но нахожу, но словоупотреблению Писания, некую разность в словах: ведение и различение. Ибо апостол говорит, что отличать добро от зла со знанием дела принадлежит совершеннейшей способности и чувствам обученным (Евр. 5:14). Поэтому дает и повеление вся искушать (1 Фес. 5:21) и говорит, что различать свойственно духовному (1 Кор. 2:15). Но ведение не везде по смыслу речи означает познание и уразумение, а иногда и расположение к приятному. Так, позна Господь сущия Своя (2 Тим. 2:19). И Моисею говорит Бог: Познал Я тебя паче всех (Втор. 34:11). Об осужденных же за порочность говорит Всеведущий: Яко николиже знах вас (Мф. 7:23).

Итак, древо, которым в плод приносится смешанное ведение, принадлежит к запрещенному. А плод этот, имевший защитником своим змия, смешан из противоположностей по той, может быть, причине, что предлагается не зло обыкновенное, каким представляется оно само в себе по собственной своей природе, потому что не имел бы и силы порок, не прикрашенный ничем хорошим, привлекающим обольщаемого к пожеланию. А ныне смешана несколько природа зла; внутри имеет пагубу, как скрытый некий обман, а по наружности показывает обольстительное некое представление добра. Сребролюбцам кажется прекрасною добро-цветность вещества, но корень всем злым бывает сребролюбие (1 Тим. 6:10). Кто поползнулся бы в зловонную тину непотребства, если бы удовольствия не почитал чем-то прекрасным и желательным для себя, увлекаемый этой приманкой в страсть? Так и прочие грехи, имея в себе скрытую гибель, желательными кажутся на первый взгляд, но какому-то обольщению для неосмотрительных столько же привлекательными, как и дело доброе. Поскольку многие признают прекрасным то, что веселит чувства, и подобоименны как действительно прекрасное, так и кажущееся прекрасным; но этому самому и бывающее вожделение зла, как и добра, в Писании наименовано ведением добра и зла, и под ведением понимается какое-то сорасположение и примешение, т. е. не отрешенное зло (так как цвел красотою), но и не чистое добро (потому что скрывал в себе зло), но смесь того и другого – этот плод запрещенного древа, вкушение которого, по сказанному, ведет к смерти прикасающихся. А этим почти открыто выражает то учение, что подлинно доброе по природе своей просто и однолично, чуждо всякой двойственности и сочетания с противоположным, а злое разнообразно и прикровенно, иным чем-то признается и иным оказывается на опыте; и ведение его, т. е. познание на опыте, делается началом и причиной смерти и тления.

Поэтому-то змий указывает этот зловредный плод греха, не обнаружив явно того зла, которое заключал он в себе по природе своей (человек и не прельстился бы очевидным злом), но облистав видимость какой-то красотой и очаровав каким-то чувственным удовольствием при вкушении, достойным вероятия показался жене, как говорит Писание. Ибо сказано: И виде жена, яко добро древо в снедь, и яко угодно очима видети, и красно есть, еже разумети: и вземше от плода его, яде (Быт. 3:6); и эта снедь для людей стала матерью смерти.

Поэтому вот что значит этот смешанный плод, по ясному истолкованию смысла Писания, по которому это древо наименовано ведением добра и зла, потому что подобно зловредности яда, вложенного в мед, поскольку услаждает чувство, кажется добром, а поскольку губит прикасающегося, делается самым крайним злом. Поэтому, когда зловредный яд подействовал на жизнь человеческую, тогда человек – это великое и дело, и имя, отображение Божественного естества, как говорит Пророк, – суете уподобился (Пс. 143:4). Итак, образ Божий состоит в том, что усматривается в нас лучшего, а все то, что в жизни нашей скорбного и бедственного, далеко от подобия Божеству.

Ибо как отделение души от тела есть смерть тела, так отделение Бога от души есть смерть души. И это есть главным образом смерть, смерть души. На нее указывал Бог, и когда, давая заповедь в раю, сказал Адаму: «в какой день вкусишь от запрещенного древа, смертью умрешь» (Быт. 2:17). Ибо тогда умерла душа его, чрез преступление отделившись от Бога; по телу же он продолжал жить с того часа и далее до девяти сот тридцати лет. Но смерть, прибывшая чрез преступление, не душу только сделала непотребной и человека подклятвенным, а и тело, сделав многоболезненным и многострастным, предала наконец смерти <…>

* * *

<…> и там же получил совет и заповедь от Бога, именно: пост заповеданный и соответствующий оному месту, дабы, если он исполнил и соблюл его, пребыл бессмертным и не знакомым с трудом и печалью на вечное время.

* * *

См. Прем. 1:13

Посреди рая насадил Бог

древо познания,

окружил его страхом,

оградил ужасом,

чтобы подобно ограде

охраняли его окрестность.

В одной заповеди,

воспрещавшей вкушение плодов

этого древа,

Адам услышал две заповеди:

надлежало ему бояться древа

и чувствовать, что непозволительно

даже подходить к нему.

* * *

Говоря о введении Адама в рай и о том, для чего он введен, Моисей обращается к повествованию о законе, какой дан был Адаму: И заповеда Господь Бог Адаму, глаголя: от всякаго древа, еже в раи, снедию снеси: от древа же, еже разумети доброе и лукавое, не снесте от него: а в оньже аще день снесте от него, смертию умрете (Быт. 2:16-17). Заповедь легка, ибо отдал Бог Адаму весь рай, но воспретил вкушать плоды одного только древа. Если бы одно древо доставляло человеку пищу, другие же многие были ему запрещены, то оно и служило бы ему пособием в нужде, пищей в голоде. Поскольку же вместо одного древа, которого было для него достаточно, Бог дал ему многие, то совершенное преступление произошло не по нужде, а по небрежению. Бог потому воспретил человеку одно только древо и оградил его страхом смерти, чтобы, если человек не сохранит заповеди ради любви (Бога), давшей заповедь, то страх смерти, окружавший древо, удерживал бы его от преступления заповеди.

<...>

Если бы змий не вовлек их в преступление, то они вкусили бы плодов древа жизни, и древо познания добра и зла тогда не стало бы для них запретным, ибо от одного из этих древ приобрели бы они непогрешительное ведение, а от другого прияли бы вечную жизнь и в человечестве стали бы богоподобными.

Прародители приобрели бы непогрешительное ведение и бессмертную жизнь еще во плоти, но змий своим обещанием лишил их того, что могли приобрести, уверил, что приобретут это преступлением заповеди, – и все для того единого, чтобы не приобрели обещанного Богом через соблюдение заповеди. Обещав, что будут яко бози (Быт. 3:5), лишил их этого, а чтобы обетованное древо жизни не просветило очей их, обещал, что очи их отверзет древо познания.

Посреди рая находилось древо жизни; вкушением плода его поддерживалось бессмертие тела человеческого. Находилось посреди рая и другое древо, древо познания добра и зла. Господь, введши первозданных в рай, заповедал Адаму: «От всякого древа, еже в раи, снедию снеси. От древа же, еже разумети доброе и лукавое, не снесте от него: а воньже аще день снесте от него, смертию умрете» (Быт. 2:16, 17). Эта заповедь объясняет многое. Очевидно, что плоды дерев райских, как мы и выше видели, гораздо тоньше и сильнее, нежели плоды земные, действуют не только на тело, но на ум и душу. Одно древо было древом жизни, а другое древо — древом познания добра и зла. Познание это хранилось, отлагалось, может быть, для усовершившихся деланием и хранением рая, — для новосозданных оно было преждевременно и смертоносно. Такое суждение заимствуем из опытного учения великих иноков. Они завещавают новоначальным подвижникам немедленно отвергать всякую злую мысль, только что она явится уму: потому что ум новоначального еще слаб и неопытен, еще не разрушил дружбы со грехом и, вступив в беседу с ним, непременно увлекается и низлагается им. Напротив того, Отцы завещавают преуспевшим подвижникам не тотчас отвергать злую мысль, но сперва рассмотреть, истязать, обличить и тогда уже отринуть ее: таким образом действия доставляется особенная опытность в невидимой борьбе с духами злобы, изучаются их лукавство, их козни, приобретается сила веры, смирения и молитвы. Есть смертоносное познание зла, которое человек может развить сам в себе: оно смертоносно, потому что тогда естественная доброта человека отравляется принятою злобою, как прекрасная пища ядом, и сама превращается в злобу. Есть и душеполезнейшее познание зла, даруемое Святым Духом избранным сосудам Его, при котором чистый и сильный ум исследует все, и самые тончайшие извития греха, обличает их, не смешиваясь со грехом, и хранит от зла себя и ближних. Так, водимый Святым Духом, святой Апостол Петр сказал Симону волхву: «В желчи горести и союзе неправды зрю тя суща» (Деян. 8:23).

***

Установление поста – Божие установление. Первая заповедь, данная Богом человечеству, – заповедь о посте. Она была необходимо нужною для нас в раю, до падения нашего, тем нужнее она по падении. Заповедь о посте дана в раю, повторена в Евангелии.

Лучше перевёл Симмах. У него говорится: «Ты будешь смертным».

Как бы так Бог говорил Адаму: «Я не требую от тебя чего-либо трудного и тяжкого: позволяю пользоваться всеми древами, и заповедаю не касаться только одного этого; но и наказание определяю большое, чтобы ты, хотя вразумляемый страхом, соблюл данную мною тебе заповедь». Как какой-нибудь щедрый хозяин вверяет кому-либо свой огромный дом и, чтобы владение этим домом оставить вполне за собою, назначает с того человека малое количество денег, так и человеколюбивый Господь наш, позволив Адаму пользоваться всем в раю, повелел воздерживаться только от одного, чтобы знал он, что находится под Господом, Которому должен повиноваться и исполнять Его повеления.

4. Кто может достойно надивиться щедродательности общего всех Владыки? Еще человек ничего не сделал, а Он каких благодеяний удостаивает его! Не половиною (райских дерев) позволил ему наслаждаться, не повелел воздерживаться от большей части их и пользоваться только остальными; позволив ему пользоваться всеми деревами, какие есть в раю, повелел воздерживаться от одного, показывая самим делом, что сделал это не для чего-либо другого, как только для того, чтобы человек знал виновника столь великих благодеяний. Вместе со всем прочим усматривай здесь благость Божию и в том, какую честь Он оказал и жене, которая имела быть создана из Адама. Когда она еще не была сотворена, Бог дает заповедь как бы двоим: «Не ешь от него, ибо в день, в который ты вкусишь от него, смертью умрешь»; таким образом, заранее и сначала уже показывает, что муж и жена составляют одно, как и Павел говорит: «Муж есть глава жены» (Еф. 5:23). Поэтому, говорит как бы к двоим для того, чтобы, создав потом из него жену, дать ему побуждение сообщить и ей данную Им заповедь. Знаю при этом, что вопрос о (запрещенном) дереве занимает очень многих; многие из безрассудных говорунов осмеливаются слагать вину с человека на Бога, и говорят: для чего (Бог) дал ему такую заповедь, когда знал, что он нарушит ее? Или: для чего повелел этому дереву быть в раю? — и многое другое. Но, чтобы нам не входить в объяснение этого теперь — прежде времени преступления (заповеди о дереве) — надобно подождать повествования о том блаженного Моисея; достигши до этого места, мы благовременно скажем об этом, что подаст благодать Божия, и изъясним вашей любви истинный смысл Писания, чтобы вы, правильно уразумев написанное, и Господу воздали подобающее славословие, и, оставив согрешившего (человека), не слагали вины на невиновного Бога.

* * *

Как невоздержность в пище бывает причиною и источником бесчисленных зол для рода человеческого, так пост и презрение (удовольствий) чрева всегда были для нас причиною несказанных благ. Сотворив в начале человека, и зная, что это врачевство весьма нужно ему для душевного спасения, Бог тотчас же и в самом начале дал первозданному следующую заповедь: «И заповедал Господь Бог человеку, говоря: от всякого дерева в саду ты будешь есть, а от дерева познания добра и зла не ешь от него». Слова: «это вкушай, а этого не вкушай» заключали некоторый вид (εικων) поста. Но человек, вместо того, чтобы соблюсти заповедь, преступил ее; поддавшись чревоугодию, он оказал преслушание и осужден был на смерть.

* * *

1. Люблю пост, потому что он — мать смиренномудрия и источник всякой мудрости. Люблю его и ради вас, и ради вашей любви, потому что он привел ко мне это священное и почтенное ваше собрание и позволяет мне опять видеть любезные лица, дает возможность свободно насладиться этим прекрасным торжеством и празднеством. И действительно, не ошибется тот, кто назовет ваше собрание торжеством и праздником и великим благом. Если иной нередко избавляется от всякого уныния, пришедши на рынок и встретив одного друга, то, как нам не освободиться от всякого уныния, когда мы приходим в церковь, а не на площадь, и встречаемся не с одним другом, а с такими и столь многими братьями и отцами? Как не получить полного удовольствия? И не по многолюдству только это собрание лучше сборищ на рынке, но и по существу самой беседы. Собирающиеся на рынке и беседующие друг с другом часто разговаривают о бесполезных вещах, ведут пустые речи и говорят о том, что до них нисколько не касается. Большею частью обыкновенно мы с особенным усердием занимаемся и рассуждаем о чужих делах. Я не буду теперь касаться того, как опасно и вредно говорить и слушать такие речи и увлекаться ими, — как часто и как много бурь поднималось в домах от таких собраний. Никто не будет спорить, что все это бесполезные, пустые и житейские разговоры и что в таком собрании едва ли когда бывает речь о духовном. А здесь не так, а все наоборот. Отсюда изгнано всякое бесполезное слово, а введено всякое духовное научение. Мы беседуем и о нашей душе, и о благах, потребных для души, и о вещах, уготованных на небесах; и о славных житиях, и о человеколюбии Божием, и о промысле над вселенной, и обо всем прочем, особенно близком нам; и о том, для чего мы созданы, какая постигнет нас участь по отшествии отсюда, и каково будет тогда наше состояние. И в этом собрании участвуем не мы одни, но и пророки и апостолы, а что всего важнее, — среди нас находится Сам Владыка всего — Иисус. Он сам говорит: «Где двое или трое собраны во имя Мое, там Я посреди них» (Мф. 18:20). Если Он находится там, где собрались двое или трое, то тем более присутствует там, где столько мужей, столько жен, столько отцов, — где апостолы и пророки.

Поэтому и мы, пользуясь помощью отсюда, говорим с большим усердием и спешим исполнить данное вам обещание. Прежде мы обещали сказать о древе, — от него ли Адам получил знание добра и зла, или имел это знание еще до вкушения. Мы смело теперь можем сказать, что он имел это знание еще до вкушения. Если бы он не знал, что добро и что зло, то был бы неразумнее и самых бессловесных, и господин был бы бессмысленнее рабов. Не странно ли (представить себе), что козы и овцы знают, какая трава им полезна, какая вредна, и не бросаются на все, что только увидят, но делают различие и ясно видят, что гибельно для них и что полезно, а человек не имеет такого спасительного знания? Если бы он не имел его, то ничего не стоил и был бы ничтожнее всех. Гораздо лучше было для него жить во тьме, потерять зрение, лишиться света, чем не знать, что хорошо и что худо. Если отнимешь это у нашей жизни, то ниспровергнешь всю нашу жизнь и во всем произведешь большой беспорядок. Ведь в том и состоит отличие наше от бессловесных и превосходство наше над зверями, что мы видим порок и добродетель, знаем зло и не незнаем добра. Если мы теперь знаем это, и не только мы, но и скифы и варвары, то тем более знал это человек тогда, до грехопадения. Удостоенный таких преимуществ, каково (создание) по образу и подобию, и прочих благодеяний, он не мог быть лишен главного блага. Добра и зла не знают только те, которые по природе не имеют разума, а Адам обладал великою мудростью и мог распознавать то и другое. Что он исполнен был духовной мудрости, смотри ее обнаружение. «Привел», — сказано, к нему Бог зверей, «чтобы видеть, как он назовет их, и чтобы, как наречет человек всякую душу живую, так и было имя ей» (Быт. 2:19). Подумай, какою мудростью обладал тот, кто мог дать имена, и притом собственные, столь многим, различным и разнообразным породам скотов, пресмыкающихся и птиц. Сам Бог так принял это наречение имен, что не изменил их и даже после грехопадения не восхотел отменить названия животных. Сказано: «Как наречет человек всякую душу живую, так и было имя ей».

2. Итак, он ли не знал, что добро и что зло? С чем это сообразно? Опять, когда Бог привел к нему жену, он, увидев ее, тотчас узнал, что она одной с ним природы. И что говорит? «Вот, это кость от костей моих и плоть от плоти моей» (Быт. 2:23). Так как незадолго пред тем Бог приводил к нему всех животных, то Адам, желая показать, что это живое существо не из числа тех, сказал: «Вот, это кость от костей моих и плоть от плоти моей». Некоторые говорят даже, что здесь он указывает не на это только, но и на самый способ создания; а что такой способ рождения для жены уже не повторится, он говорит: се ныне. Другой переводчик, объясняя это с большею тщательностью, сказал: «это однажды», говоря как бы: только теперь жена произошла от одного мужа, а потом этого уже не будет, но (будет происходить) от обоих. «Кость от костей моих и плоть от плоти моей». Из целого состава взяв часть, создал таким образом, чтобы она во всем имела общение с мужем. «Она, — говорит Адам, — будет называться женою, ибо взята от мужа» (Быт. 2:23). Видишь, как дает и имя для того, чтобы оно указывало на общность природы, а указание на общность природы и самый способ создания служили бы основанием всегдашней любви и союзом единодушия. Затем что говорит? «Потому оставит человек отца своего и мать свою и прилепится к жене своей» (Быт. 2:24). Не сказал просто: «соединится», но «прилепится», означая этим самое тесное единение: «И будут одна плоть». Итак, знавший столько, ужели, скажи мне, не знал, что добро и что зло? С чем же это будет сообразно? Если он (Адам) не знал до вкушения от древа, что добро и что зло, а узнал после вкушения, то, следовательно, грех был для него учителем мудрости, и змий был не обольстителем, а полезным советником, из зверя сделав его человеком. Но да не будет! Это не так, нет. Если не знал, что добро и что зло, то как мог получить и заповедь? Не дают закона тому, кто не знает, что преступление есть зло. А Бог и (закон) дал, и наказал за преступление (закона); Он не сделал бы ни того, ни другого, если бы не создал Адама вначале способным знать добродетель и порок. Видишь ли, как отовсюду нам открывается, что не после вкушения от древа (Адам) узнал добро и зло, но знал это и ранее?

Все это, возлюбленные, удержим в памяти и, возвратившись домой, предложим двоякую трапезу, одну из снедей, другую — из слышанного; муж пусть передает сказанное, а жена пусть учится; пусть слушают и дети, да и домочадцы пусть не будут лишены этого поучения. Сделай твой дом церковью: ты, ведь, отвечаешь за спасение и детей, и домочадцев. Как мы дадим отчет за вас, так и каждый из вас несет ответственность и за слугу, и за жену, и за сына. От таких разговоров и сновидения будут у нас самые приятные, чуждые всяких мечтаний, потому что обыкновенно чем душа занята бывает во время дня, то представляется и во сне. И если мы будем сохранять в памяти, что говорится (в церкви) каждый день, то нам не потребуется большого труда: тогда для вас яснее будет последующее поучение, и мы будем усерднее учить. Итак, чтобы был какой–либо плод и вам, и нам, нам от учительства, а вам от слушания, пусть предлагается у вас вместе с телесною трапезою и духовная. Это послужит вам опорою и украшением; и дела настоящей жизни Бог устроит ко благу, и все для вас будет весьма удобно и легко. «Ищите, — говорит Он, — же прежде Царства Божия, … и это все приложится вам» (Мф. 6:33). Будем же, возлюбленные, искать его, чтобы получить нам и здешние, и тамошние блага, благодатью и человеколюбием Господа Нашего Иисуса Христа, чрез Которого и с Которым слава Отцу и Святому Духу, ныне и присно, и во веки веков. Аминь.

* * *

1. Усердно просил я вчера вашу любовь помнить сказанное и предложить вечером двоякую трапезу, обыкновенную из снедей и словесную. Что же? Сделали ли вы это и предложили ли эту двоякую трапезу? Знаю, что вы сделали, и вкусили не только той, но и этой. Позаботившись о худшей, вы не должны были пренебречь лучшею. И действительно, эта лучше той. Ту приготовили руки поваров, а эту уста пророков; одну составляют произрастания земли, другую — плоды Духа; брашна той трапезы скоро портятся, а этой — нетленны; а поддерживает настоящую нашу жизнь, а эта ведет нас к будущей. И что вы вместе с той трапезой приготовили и эту, это узнал я не от слуги вашего, или домочадца, а от достовернейшего вестника. От какого же? Это — ваши рукоплескания сказанному, похвала преподанному. Когда я сказал вчера: «пусть каждый из вас сделает свой дом церковью», вы громко воскликнули, выражая удовольствие по поводу этих слов. А кто с удовольствием слушает то, что говорят, тот обнаруживает готовность показать это и на деле. Поэтому я сегодня еще с большим усердием приступаю к беседе.

Но будьте внимательны и ныне. Не только проповеднику нужно быть бодрым, но и слушатели должны быть внимательны, слушатели даже более чем проповедник. Ведь у нас одна забота — передать господское серебро, а вам (предстоит) больший труд — и принять и сохранить его с большою тщательностью. Итак, по выслушанию (поучения), привесьте к дверям замки и запоры; оградите душу со всех сторон грозными помыслами, как какими–либо стражами. Вор дерзок, всегда бодрствует и постоянно нападает; и хотя часто терпит неудачу, часто делает новые усилия. Пусть же станут грозные стражи, и, если увидят, что диавол пришел и хочет похитить что–либо из положенного, пусть гонят его прочь с громким криком; нападут ли житейские заботы, пусть удаляют их; будет ли затруднять забывчивость по (слабости) природы, пусть возбуждают память к деятельности. Потерять господское имущество немаловажная опасность. Если получившие это добро и растратившие вверенное часто наказываются смертью, то какому наказанию подвергнутся те, которые, получив драгоценнейшее этого учение и утратят его? Получающие это имущество отвечают только за целость его, а более ни за что; сколько они получили, столько же сполна и должны отдать; больше никто не требует от них. По отношению же к божественному учению мы ответственны не только за сохранение его, но и за большое приращение. Нам повелевается не только возвратить то, что мы получили, но и представить это Господу вдвойне. И одно сохранение его требует большой борьбы и старания, когда же Господь повелевает нам еще умножить его, то, подумай, какой требуется труд и забота от нас, которым (это) вверено? Поэтому-то, получивший пять талантов принес не только то, что было ему вверено, но и еще столько же (Мф. 25:16). Те были даром человеколюбия господина; но нужно было и рабу показать свое усердие. Подобным образом, и получивший два таланта приобрел другие два, и за это удостоился от своего господина одинаковой чести. А получивший один талант и принесший то самое, что было дано ему, хотя не уменьшил и не убавил вверенного, но так как не проявил усердия и не удвоил данного ему, то подвергся тягчайшему наказанию, — и совершенно справедливо. Если бы я хотел, говорит (господин), только сберечь их, а не получить от них прибыли, то не отдал бы их рабам. Ты же обрати внимание на человеколюбие господина. Принес получивший пять талантов другие пять, и получивший два — еще столько же, и оба удостоились одинаковой награды. Как тому сказал: «Хорошо, добрый и верный раб! в малом ты был верен, над многим тебя поставлю» (Мф. 25:21), так и принесшему два: «Хорошо, добрый и верный раб! в малом ты был верен, над многим тебя поставлю» (Мф. 25:23). Прибыль неодинакова, а награда одна и та же, так как и этого (второго) удостоил одинаковой чести. Почему это? Потому что Бог смотрел не на количество принесенного, а на усердие трудящихся. Каждый из них сделал то, что мог. А большее и меньшее количество принесенного зависело не от беспечности этого и не от усердия того, но от неодинаковости данного им. Тот получил пять, и принес другие пять; этот получил два, и принес (другие) два — нисколько не уступив первому в усердии: как тот удвоил вверенное, так и этот удвоил. А получивший один талант принес только его; потому и наказан.

2. Итак, слышали вы, какое наказание ожидает тех, которые не употребляют в дело господские деньги? Будем беречь их, употреблять в дело и приобретать на них большую прибыль. Не говори: «я человек простой, я ученик, не имею способности учить, будучи не учен и не имея значения». Пусть ты человек простой; пусть неученый; пусть ты получил один талант: употреби в дело то, что тебе дано — и получишь одинаковую с учителем награду. Впрочем, я совершенно уверен, что вы храните сказанное и бережете весьма тщательно. Поэтому не будем посвящать этому всей беседы и к сказанному вчера присоединим для вашей любви дальнейшее, воздавая вам награду за сохранение. Получивший прежде и сохранивший это, достоин того, чтобы получить и еще. Какой же предмет занимал нас вчера? Речь была о древе и мы показали, что человек до вкушения от древа знал добро и зло и обнаружил большую мудрость в том, что дал имена зверям, в том, что узнал свою жену, в том, что сказал: «Вот, это кость от костей моих и плоть от плоти моей», — также в том, что сказал он о браке, о деторождении и сожитии, об отце и матери, — в том, что получил заповедь, так как не знающему добра и зла никто не дает заповеди и закона о том, что делать и чего не делать. Сегодня нужно сказать о том, почему это древо названо древом познания добра и зла, если человек не от него получил это знание. Немаловажное дело знать, почему оно носит такое название. И диавол ведь сказал: «В день, в который вы вкусите их, откроются глаза ваши, и вы будете, как боги, знающие добро и зло» (Быт. 3:5). Как же, скажут, ты говоришь, что оно не сообщило познания добра и зла? Кто же, скажи мне, внушил это? Не диавол ли? Да, говорят, он — когда сказал: «Будете, как боги, знающие добро и зло». Так ты представляешь мне свидетельство врага и клеветника? Хотя он сказал: «Будете, как боги», – но сделались ли они богами? Как не сделались богами, так и не получили они тогда и знания добра и зла. Он лжец и не говорит ничего истинного: «Нет, — сказано, — в нем истины» (Ин. 8:44).

Не будем же приводить свидетельства врага; мы увидим из самого дела, почему оно называется древом познания добра и зла. И прежде, если угодно, рассмотрим то, что такое добро и зло? Что же такое добро? Послушание. А что такое зло? Непослушание. И затем, чтобы нам не ошибаться касательно существа добра и зла, тщательно исследуем это на основании Писания. Что в этом действительно состоит добро и зло, послушай, что говорит пророк: «Что — добро и чего требует от тебя Господь (Бог)» (Мих. 6:8)? Скажи, что добро? — Любить Господа Бога, твоего. Видишь, что послушание — добро (происходит) от любви. И опять: «Два зла, — говорит Господь, — сделал народ Мой: Меня, источник воды живой, оставили, и высекли себе водоемы разбитые, которые не могут держать воды» (Иер. 2:13). Видишь, что зло — непослушание и оставление? Итак, будем помнить то, что добро — послушание, а зло — непослушание, и так будем понимать то и другое. Потому названо так древо познания добра и зла, что заповедь, обучавшая послушанию и непослушанию, соединена была с этим деревом. И прежде этого Адам знал, что послушание — добро, а непослушание — зло, а потом он узнал (это) яснее на самом деле, как и Каин, прежде чем убил своего брата, знал, что братоубийство — зло. А что он знал это, послушай, что он говорит: пойдем на поле (Быт. 4:8). Для чего ты, вырвав брата из отеческих объятий, ведешь его в поле? Что ты предпринимаешь в пустом месте? Для чего делаешь беззащитным? Для чего ты уводишь его дальше от глаз отца? Для чего скрываешь дерзкое предприятие, если не боишься греха? Для чего и по совершении убийства, когда спрашивают тебя, негодуешь и лжешь? А именно, когда Бог спросил: «Где Авель, брат твой?», — ты ответил: «Разве я сторож брату моему?» (Быт. 4:9). Из этого видно, что (он) приступил к этому делу с ясным сознанием. Таким образом, как он и до совершения дела знал, что убийство — зло, и с большею ясностью узнал (это) потом, когда подвергся наказанию и услышал: «Ты будешь изгнанником и скитальцем на земле» (Быт. 4:12), так и отец его познание добра и зла имел и до вкушения, хотя и не столь ясное, как по вкушении от древа. Что и говорить?

Что худо, все мы знаем и до совершения; яснее же узнаем по совершении, а с самою большею ясностью — когда подвергаемся наказанию. Так и Каин знал, что братоубийство — зло и прежде его совершения, а потом яснее узнал из наказания; так и мы знаем, что здоровье — хорошо, а болезнь — тяжкая вещь прежде, чем испытаем это на деле; а гораздо лучше узнаем различие того и другой, когда перенесем болезнь.

3. Таким же образом и Адам знал, что послушание добро, а непослушание зло, а потом узнал яснее, когда, вкусив от древа, изгнан был из рая и лишился того блаженства. Когда он подвергся наказанию за то, что, вопреки божественному запрещению, вкусил от древа, то наказание яснее, самым делом, показало ему, какое зло составляет непослушание Богу, и какое добро — повиновение. Поэтому и называется это дерево деревом познания добра и зла. Почему же оно называется деревом познания добра и зла, если в самой своей природе оно не заключало этого познания, и человек яснейшим образом узнал это из наказания за непослушание относительно этого дерева? Это потому, что Писание обыкновенно дает названия местам и временам, где и когда совершаются события, от этих событий. И чтобы это было вам яснее, приведу пример. Исаак выкопал некогда колодцы, соседи вздумали испортить эти колодцы, вследствие этого произошла вражда, и Исаак назвал колодезь «Враждою», не потому, чтобы сам колодезь враждовал, а потому, что за него произошла вражда. Так называется и дерево познания добра и зла не потому, чтобы само оно имело знание, а потому, что у него совершилось обнаружение познания добра и зла. Опять, Авраам выкопал колодезь; Авимелех делал ему козни; сошлись они, прекратили вражду, поклялись друг другу и назвали этот колодезь «Вирсавия, ибо тут оба они клялись» кладязем клятвенным, не потому, что колодезь клялся, а потому, что у него дана была клятва (Быт. 26). Видишь ли, как не места бывают причиной событий, хотя и получают названия от событий? Совершенно необходимо еще продолжить примеры, чтобы яснее было сказанное. Опять, Иаков увидел встретивших его ангелов и полк Божий, и назвал то место «Полком» (Быт. 32:1, 2). Хотя место не было полком, но оно названо так, потому что там увидел (Иаков) полк. Видишь, как он назвал место по событию, случившемуся на том месте? Так называется и дерево познания добра и зла, не потому, что имело познание добра и зла, а потому, что у него обнаружилось познание добра и зла, оно (служило) упражнением в послушании и непослушании. Опять, Иаков видел Бога, сколько возможно это для человека, и дал месту тому имя: «Пенуэл» Вид Божий. Почему? «Ибо … я видел Бога», — сказано (Быт. 32:30). Место не было видом Божиим, но получило название от бывшего на нем события. Видишь, сколько есть доказательств того, что Писание имеет обычай давать названия местам по совершившимся на них событиям? То же самое делает оно и относительно времен. Но, чтобы не утруждать вас, вот обратим речь от темного к светлому Искуплению человека Крестной Жертвой — см. Рим. 5:20. Ваша мысль утомилась, занимаясь тонкими предметами: поэтому уместно дать ей отдых, и перейти к предметам более простым и ясным.

* * *

Многие, и особенно по­следователи нечестивого Порфирия, писавшего сочинения про­тив христиан и отторгшего многих от божественного учения, говорят: зачем Бог запретил познание доброго и лукавого? Пусть бы Он запретил лукавое; зачем Он запретил и доб­рое? Сказав: «а от дерева познания добра и зла не ешь», Бог, говорят, запрещает человеку знать злое; но для чего запрещает знать и доброе? Нечестие всегда попа­дает в собственные свои сети и дает само основания для его опровержения. Не знание доброго запретил Бог, — Адам имел его и прежде, чем съел от дерева. Если он не обладал знанием, то как он узнает жену? Как говорит о ее природе: «кость от костей моих и плоть от плоти моей» (Быт. 2:23)? Как он пророчествует о будущем: «потому оставит человек отца своего и мать свою и прилепится к жене своей» (Быт. 2:24), и так далее? Столько Он знал, и не знал доброго? Он знал Бога, хранил повеления Божии, имел знание, назвал столько имен; как же он не обладал знанием доброго? Итак, что же значит запрещение Божие? Не знание добра запрещает Бог, а хочет лишь, чтобы вместе с знанием добра не было знания зла. Разрешу нечестивое мудрование от Писания. Павел говорит: «не можете пить чашу Господню и чашу бесовскую» (1 Кор. 10:21). Не обе чаши за­претил он; нет, святую он признал святой, а отверг не­чистую и непотребную. Так и Спаситель: «не можете служить Богу и мамоне» (Мф. 6:24), — невозможно в одно и тоже время служить и Богу и демону. Так и Бог запретил знать злое, чтобы с добрым не смешивалось и знание злого.

4. Здесь остановим наше внимание. Почему же именно дерево названо было деревом познания добра и зла? Не потому, что оно имело такую природу, а потому, что носило такое зна­чение. Это особенность Писания. Укажу пример: в пустыне один источник воды назван был водою пререкания: «испытал тебя при воде пререкания» (Пс. 80:8). Следует ли, что вода обла­дала такой природой, что вызывала народ на препирательство? Почему же Моисей при питье ее не препирался с Богом? Следовательно, эта вода названа была водой пререкания не потому, что имела такую природу, а по случаю происшедшего при ней события; так как народ там пререкался с Богом, то она и названа была водою пререкания. Опять, Иаков видел Бога, — как возможно видеть для человека, — и называет имя тому месту: «вид Божий» (Быт. 32:30). Место не имело вида Божия или образа Божия; но так как Иакову было там видение, он по событию и назвал место. Еще одно место названо было «мир Божий». Когда Гедеону явился ангел, он испугался и сказал: горе, горе, я умру, потому что видел ангела Божия. Ангел говорит «ему: мир тебе, не бойся. И устроил, — говорится, — там Гедеон жертвенник Господу и назвал его: Иегова Шалом» (Суд. 6:22—24). Подобно тому, следовательно, как алтарь или жертвенник не сам по себе имел мир, а был символом бывшего, данного мира, и как вода не имела свойства противоречия, а названа так по происшедшему при ней событию, так точно и дерево названо не потому, что имело знание, а вследствие того, что всякий согрешающий приходит к познанию своего греха. Еще укажу пример. Случается, что мы при путешествиях прохо­дим через места, где разбойничают, и у людей обычно говорится: такие-то места страшны. Место ли имеет страх? Или так говорят ради разбойников, занимающихся на том месте грабежами? Так и данное дерево не природой обладало, произ­водившей смертоносное знание, а получило название от случив­шегося при нем печального события с Адамом.

Разрешу вопрос кратко, так как в божественном Писании нет сомнительных вопросов. Теперь у нас есть святая трапеза, от которой причащаются верные. Самый ли дар по природе дает спасение, или ради призываемого величия ты имеешь за­лог в настоящем, чтобы не сомневаться о прошедшем? Там снедь смертоносная, здесь снедь животворящая. Если эта снедь спасает по природе, а не по благодати, то и та губит по природе, а не в силу преступления. Укажу тебе и на дру­гую смертоносную снедь вне рая, — разумею идолослужение. Почему мученики отказывались есть идоложертвенное мясо? Почему они боялись есть? Умерли ли бы они, если бы съели? Нет! Но так как над ними совершалось призывание идолов, то они избегали их, удаляясь не пищи, а призывания непо­требных идолов. Так и древо было познанием добра и зла, не потому, что доставляло человеку знание, а потому, что учило его чрез преступление. Опыт всегда учит неведущего, что преступление есть зло. Вопрос может быть разрешен еще другим путем, и это не то значит, что прежде сказанного недостаточно, а то, что богата благодать Божия. Пусть никто не думает, что новые доказательства приводятся в виду сла­бости предшествовавших; благодать Божия, будучи богата, дает нам от своих сокровищ, если мы того бываем достойны. Итак слушай. Мученики отказывались от идоложертвенных снедей; они избегали их есть так, как если бы Адам из­бегал дерева, спасся бы. Что несчастье состоит не в знании добра и зла, это — явная истина. Бог, когда вопрошает о чем-либо, хотя и не делает этого, знает то, о чем вопро­шает, или нет? Кто осмелится сказать, что не знает? Но ведение не делание. Разве Павел, когда говорил: «бегайте блуда» (1 Кор. 6:18), не знал, что такое блуд? Предо­хранявший от прелюбодеяния, разве не знал, что такое пре­любодеяние? Между тем знание не делало его виновным. Сам Бог знает все наши поступки, когда, исчисляя их, говорит: «из сердца исходят злые помыслы, убийства, прелюбодеяния, любодеяния, кражи, лжесвидетельства, хуления — это оскверняет человека» (Мф. 15:19—20). Не зная ли, или зная, го­ворят это Бог и апостол? Следовательно, знание не служит в укор Адаму. Причинило вред не знание, а преступление. Желательно мне также спросить: какому он научился от дерева добру, или злу? После ли вкушения узнал он, что такое убийство? Того, кто показывал бы, тогда еще не было; не было известно прелюбодеяния, потому что не существовало еще браков; не было ни блуда, ни хищения, потому что не было еще богатого и бедного; не было ни клеветы, ни лжесвидетельства. Какое же зло узнал Адам, как не то только, что добро было повиноваться Богу, а зло — ослушаться Бога? Я говорю то, что всем и каждому известно, и пусть никто не обвиняет меня в излишней смелости. Мы имеем обыкновение говорить греш­никам, угрожая им покаянием: я тебя научу покаянию. Разве в этом случае поучение называют познанием? Итак, знание происходит от испытания несчастий. Дерево научило Адама познанию того, какими бедствиями сопровождается преступление.

5. Слушай теперь внимательно. Хотя я и сказал уже об этом прежде, но настоящий предмет требует повторения ска­занного. Даровавший все Бог был невидим; получивший все от Бога человек был видим; получивший был на виду, Давший не являлся. Человек был только один; около него были животные; над ним не было никого. Бог дал закон, дал дерево среди рая в напоминание, чтобы он, по­лучив господство, не забывал, что сам под властью. Пред­ставим, что Адам обходит рай, собирая вместе с женою плоды. Подходит он к дереву и говорит: «не будем касаться этого дерева, потому что относительно его заповедал Бог». Так видимое дерево было напоминанием о невидимом. Так бывает и теперь. Представь, сколько начальников на всей земле. И так как царь не может присутствовать при всех, то по необходимости выставляют в судилищах, в местах общественных занятий, собраний, в театрах, изобра­жение царя. Царское изображение должно быть во всяком месте, где действует начальник, чтобы его решения получали силу. Царь, как человек, не может присутствовать всюду; точно также и Бог, не может являться людям, как Бог. В качестве царского изображения Бог и дал дерево, которое напоминало Адаму, что он получил власть над всеми. По­знай Давшего власть. И чтобы ты знал, как дерево напоми­нало людям о Боге (слушай, что скажу — см. толкования на Быт. 3:1-5 под названием "О творении мира").

В даровании первым людям заповеди о невкушении от запрещенного древа Господь является великим, благим, премудрым, праведным.. Заповедь – не есть – дана была как опыт послушания первых людей своему Творцу, потребность которого они и сами чувствовали, потому что облагодетельствованный от кого- либо непременно хочет и со своей стороны принести своему благодетелю какую-либо жертву, которая свидетельствовала бы о чувстве признательности и любви к благодетелю, и если нет случая принести эти жертвы, то чувствует себя недовольным одолженным (нет взаимности), и так как душа человеческая есть сила, то таким опытом души первых людей должны были испытать свои силы, разум, чувства и свободу и утвердиться в любви своей к Творцу в добродетели, в исполнении заповедей Его, потому что, чтобы действовать по известному направлению, нужен навык. (Постник и пьяница, картежник, табакур.) Всякая добродетель и всякий порок возрастают и утверждаются навыком от более или менее долговременного действия в известном круге деятельности (чиновник, поступивший на какую-либо службу, не вдруг привыкает действовать во всем правильно, а требуется время и время, чтобы привыкнуть действовать по известной методе, существующей в том ведомстве). Итак, говорю, душа человеческая есть сила, или совокупность трех сил: разумной, чувствовательной и деятельной. Эту силу, или эти силы надобно было ввести в действие для того, чтобы они приносили соответствующие плоды: таланты были даны – надо было пустить их в дело: разум должен был убедить к беспрекословному исполнению такой легкой заповеди (как берег Творец Свое разумное создание, даровав ему такую легкую заповедь) Творца; чувство долженствовало быть проникнуто благодарностию к Благодетелю и желать пламенно выразить свою признательность Ему исполнением Его заповеди, чтобы заслужить большие благодеяния; воля должна была порываться, устремляться к исполнению повеления Творческого и не отступать от исполнения его, какие бы препятствия ни случились, ибо при препятствиях к исполнению завещания любимого лица жар любви к нему еще более усиливается и любящий стремится исполнить его с пожертвованием собственною безопасностию и даже жизнию (мученики, апостолы). Но первые люди усыпили в себе эти чувства беспрекословной признательности к Творцу (как теперь усыпляем мы под бременем Его благодеяний, впали в самомнение, самообожание, как и теперь наши умники поступают или богачи, властолюбцы), воздремали, когда надо было бодрствовать, и оттого страшно пали. Последующая жизнь людей и народов даже доселе есть, так сказать, повторение великого падения одних и восстания других.

Человек, как творение чувственно-духовное, получил от Творца и соответственную двойственной его природе заповедь: плоды древа, предложенные для испытания, должны были решить: к чему склонится бессмертный дух его – к чувственному, земному или к сверхчувственному, духовному, небесному, Божественному, к твари или к Творцу (мы ежедневно ощущаем в себе пристрастие к тварям, а не любовь к Творцу – вследствие первого падения и несохранения первой заповеди). Если бы они тогда исполнили заповедь Творца (и в исполнении выразилась бы торжественно их любовь к Богу, отвергшаяся самолюбия), тогда ниспадение от Бога, от духовного к чувственному, от небесного к земному не последовало бы, тогда и никто из нас не чувствовал бы этой несчастной наклонности и пристрастия к чувственному, земному и отвращения от Божественного, духовного, небесного (сребролюбие, сластолюбие, честолюбие, праздность, картежная игра, бешенство в одежде, в украшении и в устроении удобств земного жилища и пр.).

В первой заповеди завета была вся деятельность человечества, исполнение ее решило бы на бесконечные веки бессмертную блаженную жизнь людей, отвратило бы все грехи, страсти, преступления, пороки и исполнило бы их совершенств всякого рода, как неисполнение ее повергло их во все виды грехов и в смерть временную и вечную.

Отчего люди богатые и знатные часто и ныне, как и всегда, забывают своего Благодетеля Бога и вместо Творца прилепляются к твари? Отчего эта неблагодарность? Отчего они или вовсе не молятся Богу, или молятся холодно, только по привычке, отчего не ходят в церковь? Разве Творец виноват, что они холодны и неблагодарны к Нему, привязаны к земному, не думают о небесном? И здесь – первоначальная причина есть несоблюдение первой заповеди и наклонность к чувственным наслаждениям, сообщившаяся всему потомству. Отчего богатые жестокосерды к бедным? Оттого, что невидят в человеке тварь по образу и подобию Божию и не видят в нем ближнего, сочлена своего, ибо склонность, пристрастие к чувственному омрачает разум и заглушает, подавляет чувство любви к ближнему и даже порождает в нем ненависть к нему постольку, поскольку мы должны с ним делиться чувственными благами, так что и дети, жаясдая земной власти или богатства или другого чего, что было в руках руководителей, восставали на них и убивали их. До такой степени свирепеет в нас наклонность и страсть к чувственному и отвращение от сверхчувственного, духовного, небесного и Божественного! А все – от несоблюдения первой заповеди. Если бы тогда презрели обольщение чувственного и не склонили слуха сердца к льстивым речам искусителя – доселе все мы были бы свободны от увлечения чувственными благами.

 Знаменитый Агафон, муж желанный, желая самым теснейшим образом соединить собственную волю с Божественной волей, готов был переносить, ради Христа, со всем усердием, все труды, болезни, скорби и все бедствия, какие только можно выразить словами или представить в уме. Готов он был не отказаться даже от адских мучений с тем только, чтобы мог он подчинить волю свою воле Божественной. 
 Бога же любить он желал столь сильно, что если бы ему, по святой воле Божьей, было отказано в этом, то он во всю свою жизнь не переставал бы умолять Бога о разрешении ему любить Бога. Он имел привычку часто вопрошать свою совесть: "зачем ты не больше сокрушаешь себя (печалишься о грехах) теперь, чем прежде ты это делала?" — Совесть же ему отвечала: "потому так поступаю, что ты совершенно отдался на волю Божью и во всем ей покоряешься, ни в чем не отказываешься исполнять ее. Что ни случается с тобою благоприятное или противное, ты за все то благодаришь Бога, и охотно покоряешься Его святой воле. "
 Уместно здесь предложить рассуждение блаженного Августина о данной Богом Адаму в раю Эдемском заповеди "не вкушать плодов от древа познания добра и зла и не прикасаться к нему. " Рассуждение это имеет форму разговора между Адамом (вопрошающим) и Богом (вразумляющим его). Адам спрашивает у Бога: "если дерево это — хорошо, то почему мне не прикасаться к нему? Если же оно — зловредно, то зачем оно посажено в раю"? Бог отвечает: "оно потому посажено в раю, что оно — добро (приятно на вид и полезно); но не касайся его и не ешь с него плодов потому, что Я хочу, чтобы ты был у Меня беспрекословным, послушным и благонравным служителем. Ибо Я — Господь твой, ты же — слуга мой. "
 Да послужит для нас этот разговор разъяснением многих тысяч наших недоумений по разным вопросам о причинах того или другого явления в делах Божественного мироправления. На все, скрытые или непостижимые нашим ограниченным умом, причины того или другого происшествия или явления один у нас должен быть ответ: "Бог есть наш и всего существующего во вселенной Господь и Владыка; Он объявляет нам Свою волю через священное Писание и через дела Его промысла о всех Своих творениях и повелел нам поступать согласно воле Его без всякого сомнения в Его святости, премудрости и справедливости. Ибо Он — Господь, а мы — Его служители и потому по совести должны мы служить своему Господу, исполняя Его святую волю в том призвании, в которое Он благоволил поставить нас. "

Крайне дивлюсь и изумляюсь, почему грехолюбивые люди, непрестанно умирая, вовсе не думают, что они мертвы. Посему, как писал ты, и дает повод к вопросу сказанное первозданным: в онь же аще день снесте от этого древа, смертию умрете. Ибо злодей или человекоубийца тогда в собственном смысле умирает, когда преступает закон и совершает грех, хотя и кажется, что он жив. Он умер уже, если не на самом деле, то по определению и по справедливости, хотя и представляется не впадшим еще в сеть законов.

Но если смертью бессмертной души назовешь отшествие от нее Святого Духа (Он не обитает в теле, повинном греху), то разумей и так. Как тело живет, когда в нем душа, так и душа жива, когда в ней Божий Дух. И как по разлучении с душою тело остается мертвым, так и по отшествии Святого Духа душа утратит блаженную жизнь, не в ничто превратившись, но продолжая жить жизнью, которая хуже всякой смерти. Ибо сказано: остави мертвых погребсти своя мертвецы (Мф. 8:22); и: сын мой сей мертв бе и оживе (Лк. 15:24). А утверждаемое иными, что первозданные умерли до исполнения тысячи лет (написано же: един день пред Господем яко тысяща лет (2 Пет. 3:8)), не безызвестно, и кажется мне вероятным и особенно доступным для людей простых.

А чтобы человек имел страх, Он повелел ему повиноваться естественным законам. Итак, человек был отображением высочайшей славы и образом боголепной власти на земле. Но поелику достигшему такой славы и сладости, во всяком случае, должно было знать, что он Бога имеет своим Предстоятелем, Царем и Господом: то, дабы от избытка благоденствия он не впал весьма легко в помысл об освобождении от власти и преобладания Имеющего державу, Он тотчас дал ему закон и ближайшим последствием преступлений поставил наказующую угрозу. Доколе существовал один и только один человек, еще не было на земле и никакого способа грешить. А чтобы он был и под законом, для него придуман был и некоторый вид сохранения заповеди.

Сказано было Адаму: в день, в который ты вкусишь от него, смертию умрешь (Быт. 2:17). Ты ныне покорился вере¹, ныне тебе и спасение. Он пал, вкусив от древа; и ты посредством древа вводишься в рай. Не бойся змея, не сокрушит он тебя, ибо пал он с неба. Не говорю тебе: ныне отойдешь ты, но: Ныне же будешь со Мною (Лк. 23:43).

См. комм. к Быт. 3:6

Следствия падения наших прародителей

Следствия эти прежде всего обнаружились в душе прародителей, потом простерлись на тело и на все внешнее их благосостояние.

Следствия в душе: это —

1) Расторжение союза с Богом (религии), потеря благодати, смерть духовная. Лишь только пали Адам и Ева, и омрачились грехом, тотчас неизбежно прервалось их общение с Богом и оставила их благодать Святого Духа, обитавшая в их сердце: ибо нет и не может быть ничего общего у света с тьмою даже на одну минуту (2 Кор. 6:14). А вслед за тем над ними немедленно исполнилась угроза Бога-законодателя: в день в который ты вкусишь от него смертью умрешь. Они умерли тогда душой, которая не может жить в отчуждении от Бога, источника жизни, не может жить без благодати, как тело без воздуха и пищи. На это следствие грехопадения Адама единодушно указывали учители Церкви, например:

а) Тациан (до своего отпадения): «когда люди последовали хитрейшему обольстителю и, хотя он противился заповеди Божией, почли его за бога, тогда Бог могуществом своего слова лишил общения с Собой и виновника такого безрассудства, и последователей его, и созданный по образу Божию человек, по удалении от него всесильного Духа, сделался мертвым»;

б) Василий Великий: «Адам, как согрешил по причине худого произволения, так умер по причине греха: возмездие за грех смерть (Рим. 6:23); в какой мере удалился от жизни, в такой приблизился к смерти: потому что Бог — жизнь, а лишение жизни — смерть; потому Адам сам себе уготовал смерть чрез удаление от Бога, по написанному: удаляющие себя от Тебя гибнут (Пс. 72:27)»;

в) Григорий Нисский: «по падении своем первый человек жил еще многие сотни лет; но не солгал Бог когда сказал: в день в который вкусите от него, смертью умрете, — ибо вследствие того, что человек отчуждился от истинной жизни, над ним в тот же день исполнился приговор смерти, а через некоторое время постигла Адами и смерть телесная»;

г) Августин: «как только совершилось нарушение заповеди, тотчас оставили праотцев благодать Божия, и, они устыдились наготы своих тел.»

не ешь. Наиболее высокое качество, которым изначально наделен человек и которое принципиально отличает его от животного, свобода выбора. Она выражается в способности выполнять приказ Творца или не выполнять его. В отличие от животного, человек живет не только в мире материи, но и в духовном мире. Однако духовный мир раскрывается только при условии, что человек подчиняет свои желания воле Творца.

смертью умрешь. Небесный Владыка говорит об угрозе духовной смерти (Быт. 3:7-13 и ком.). Физическая смерть является лишь следствием, но при всем том и благословением (Быт. 3:19 и ком).

Грехопадение

Грехопадение – узурпация диаволом Божественной власти

Диавол, возгордившийся и посчитавший себя равным Богу, с великой завистью смотрел на первых людей. Он присвоил себе, узурпировал право Бога руководить жизнью созданного Им человечества, стал вмешиваться в дела людей.

В современной жизни это особенно наглядно проявляется в мире политики. Закон Божий говорит нам, что можно делать, а чего делать нельзя. Этот закон написан в сердцах людей (Рим. 2:14). Современный политик убеждает нас, что этого недостаточно, что надо использовать светские конституции, гражданские и уголовные кодексы, законы. Для чего? Разве нам недостаточно Божественного Откровения? Разве само Божественное слово не объясняет человеку, что есть добро, а что есть зло? Само слово политика, само понятие политика – надуманное, искусственно созданное. Нам говорят, что есть некая общественно-политическая жизнь там, за церковной оградой. И она может быть даже полезной для Церкви, а может и не быть полезной. Нам говорят, что Церковь не должна заниматься политикой. Если под политикой понимать общественный порядок, то почему же Церковь не должна принимать участия в жизни общества? Ведь Господь создал нас для того, чтобы мы жили в этом мире, населяли этот мир, а не для того, чтобы взять нас из него. Не молю, чтобы Ты взял их из мира, но чтобы сохранил их от зла (Ин. 17:15). А если эта жизнь за церковной оградой – жизнь вне Бога, то с кем тогда она, эта жизнь?

Современный мир политики – это попытка создать альтернативу Божественному Откровению. Всякий раз, когда кто-то повторяет библейские заповеди Не укради, Не убий, но как-то по-своему интерпретирует их, этот человек идет по пути узурпатора-диавола. Мы же должны признавать высшие авторитеты – Закон и Волю Творца. Или мы признаем их и следуем своему Творцу, или мы выбираем путь политических и националистических спекуляций, путь человеческих измышлений о добре и зле и тем самым уклоняемся от Власти Господа Бога нашего. Мы должны быть очень внимательны в этом вопросе – с кем мы? Если мы придерживаемся традиции Священного Писания (2 Пет. 1:19) и держимся Священного Предания (1 Кор. 11:2), если для нас прежде всего – здравое учение Церкви (Сир. 24:1-2), то это – истинная позиция. А если мы ждем, когда появится некая идеальная концепция, которая поможет нам изменить жизнь общества, то мы – обманщики. Почему обманщики? Потому что называем себя христианами, а сами не соответствуем этому образу, ищем себе по своим прихотям… учителей, которые льстили бы слуху (2 Тим. 4:3). Мы не должны искать никаких новых концепций, нам не нужна никакая новая мораль, никакое новое мышление. Нам необходимо вернуться к библейским началам жизни, к той святоотеческой традиции, к тем Божественным истокам, которые незыблемы в вероучительных началах нашего исповедания.

Православие – это, прежде всего, образ жизни. Это не сумма неких знаний и представлений о Боге. Являясь живительной силой, Православие должно наполнить собою в с е. Святитель Иоанн Златоуст учил: Здесь (в Церкви) единственно можно научиться не только тому, чем будешь ты после этой жизни и как будешь тогда жить, но и тому, как управлять настоящую жизнь (Беседы на Евангелие от Иоанна). Солнце и луна, все звезды не ждут ничьих советов, они следуют в своем существовании и движении только Воле Бога. Ни один атом, ни один нейтрон, или протон, или другая мельчайшая частица материи не ищет для себя наставников и законодателей… Только Воля Господа вращает бесконечно огромные и бесконечно малые миры материального мира. Если бы Земля нарушила Волю Творца и произвольно или в результате «консенсуса» меняла орбиту своего вращения вокруг Солнца – была бы тогда жизнь на ней? Жизнь – там, где исполняется Воля Господа Бога! А там, где творение нарушает волю Творца, – там начало смерти, духовной и физической. Диавол всегда стремится узурпировать права Бога, подменить их. Для этой цели он использует и мир современной политики, разыгрывает «национальную карту», бьет в полушаманский бубен экологических проблем, а главное, выступает под знаменем экуменизма-гуманизма.

Мы готовы исполнять светские законы там, где они совпадают с Волей Господа и не противоречат ей (Рим. 13:1-7), в противном случае мы решительно отвергаем их и вместе со святыми Апостолами говорим: Судите, справедливо ли пред Богом слушать вас более, нежели Бога? (Деян. 4:19). И в этом смысле мы всегда исполняем только ЗАКОНЫ БОГА. Исполняя заповеди Господа, мы пребываем в свободе от мира человеческих иллюзий и греха – в той свободе, в которой пребывали наши прародители до своего грехопадения.

Итак, диавол завидует первозданным людям, завидует их соборности, полноте взаимоотношений с Богом и друг с другом. Он хочет нанести свой смертельный удар по первозданному человечеству и ищет только случая.

В раю было много деревьев, но посреди рая росли два дерева: древо жизни и древо познания добра и зла. От одного их них, а именно от древа познания добра и зла, Господь запретил Адаму вкушать плодов. Относительно другого древа – древа жизни, запрета в раю не было. О древе жизни святитель Филарет Московский писал: Оное было между древами райскими то, что человек между животными, что солнце между планетами. Плоды райских древ служили для питания: плод древа жизни для здравия. Те могли восполнять в теле недостаток, производимый движением: а сей, приводя его силы в одинаковое всегда равновесие, сохранял в нем способность жить во век (Беседы на Книгу Бытия).

Что же касается понимания того, что есть древо познания добра и зла и отношений последнего древа к проблеме грехопадения, то существует большая неразбериха даже в современном «школьном богословии». Одни говорят, что до грехопадения люди не знали, что такое добро и зло, и в соответствии с этим утверждают, что была некая объективная необходимость грехопадения: якобы таким образом у людей должен был расшириться этический кругозор. Другие говорят, что суть греха в том, что Адам и Ева стали жить плотской (сексуальной) жизнью. Но мы видели, что Бог, создав человека, заповедал ему плодиться и размножаться и населять землю. Так что же представляет собою дерево познания добра и зла? В чем суть той трагедии, которую мы называем грехопадением?

Древо познания добра и зла и древо жизни

Древо познания добра и зла реально представляло, а также символизировало собою право и приоритет Бога решать вместо человека и за человека, что такое добро и зло. Иными словами, до грехопадения человек пребывал в свете Божественного видения сих разностей. Зло уже существовало в мире в лице падших ангелов, – диавол увлек за собою много светлых духов. (Некоторые святые отцы утверждали, что Господь и создал человечество, чтобы восполнить отпавшее число небожителей.) И без сомнения, Адам, который давал имена животным, знал, что такое добро и зло. Святитель Иоанн Златоуст рассуждал по этому поводу так: Многие любители споров дерзают говорить, что Адам после вкушения от древа получил способность различать добро и зло. Думать так было бы крайне безумно. Чтобы никто не мог говорить так, для этого мы, предвидя это, недавно столько рассуждали о данной Богом человеку мудрости, доказывая ее наречением имен, какие он дал всем зверям, и птицам, и бессловесным животным, и тем, что сверх этой высокой мудрости он удостоился еще и пророческого дара. Как тот, кто дал имена и изрек такое чудное пророчество о жене, мог не знать, что хорошо, а что худо? Если мы допустим это (чего да не будет!), то произнесем хулу на Создателя. Как Он давал заповедь тому, кто не знал, что преступление есть зло? Это не так, напротив, он ясно знал это. Поэтому изначала Бог создал это животное (человека) самовластным, иначе не следовало бы его наказывать за преступления заповеди, награждать за ее соблюдение (Беседы на Книгу Бытия).

Так в чем же заключалось грехопадение? В том, что человек присваивает себе Божественное право решать, что такое добро и зло, начинает идти по пути диавола – пытается сделать себя равным Богу.

Кто-то может возразить: если это древо (познания добра и зла) представляло собой опасность такого искушения для человека, то почему Господь Бог не оградил его, чтобы рай сделать недоступным для людей? Потому, что Господь Бог сотворил человека по образу Своему, наделив его особым даром – свободной волей. Человек с самого начала – свободное существо, и с первых шагов своего бытия вплоть до наших дней он должен был сам сделать свой выбор. Поэтому грехопадение – не единичное событие, не чья-то древняя вина, за которую расплачиваются сотни поколений ни в чем не повинных людей. Оно тянется сквозь всю историю человечества, проявляясь в стремлении общества освободиться от влияния Церкви (это мы называем секуляризацией общества). И на пагубном витке этого отступления от основ веры, от Божия водительства, Божия попечения, отказ от жизни в единстве с Божественной волей грехопадения, подобно раковой опухоли, пожирает души людей и соборную душу целых народов. Первородный грех – это духовная чума, излечиться от которой можно только Божией благодатью, дарованной нам в Церкви великим Искупительным Подвигом Сына Божия – Господа нашего Иисуса Христа.

Никогда не разговаривайте с посторонними

Как же происходит грехопадение?

Змей был хитрее всех зверей полевых, которых создал Господь Бог. И сказал змей жене: подлинно ли сказал Бог: не ешьте ни от какого дерева в раю? (Быт. 3:1).

По поводу данного текста святитель Иоанн Златоуст восклицает: Смотри, какая зависть и многосплетенная хитрость лукавого демона!» Видя, что созданный человек находится в высочайшей чести и почти ничем не меньше ангелов, видя на земле земного ангела и снедаемый завистью, виновник зла демон, который сам пребывал между вышними силами, но по развращению воли и безмерности злости ниспал с той высоты, употребил великую хитрость, чтобы лишить человека благоволения Божия, и, сделав его неблагодарным, лишить его всех благ, дарованных ему человеколюбием Божиим (Беседы на Книгу Бытия).

Обратите внимание на то, что мы видим здесь Еву без Адама – это нарушение соборности. По этому поводу Иоанн Златоуст говорит: Ева была создана для Адама и могла разговаривать только с ним. А здесь она оказывается одна, проявляет самостоятельность, инициативу. Можно сказать, что Ева – первая феминистка, поступившая как истинно эмансипированная женщина. Она самостоятельно передвигается по раю, самостоятельно подходит к запретному древу, самостоятельно вступает в разговор с диаволом, выступающим здесь под видом змея. А каковы последствия?

Диавол, завидовавший человеку и желавший разрушить состояние его особой близости к Богу, под видом змея, хитрейшего из всех зверей полевых, воспользовавшись им как орудием, вступает в беседу с женою и увлекает в свой обман этот простейший и немощнейший сосуд (Беседы на Книгу Бытия). Священное Писание показывает нам, как диавол незаметно, неслышно подкрадывается к человеку: Ева и не заметила, как стала его добычей. Змей, выпуская свое ядовитое жало, задает ей очень странный вопрос: Подлинно ли сказал Бог: не ешьте ни от какого дерева в раю? Мы знаем, что Бог так никогда не говорил. Бог говорил Адаму: От всякого дерева в саду ты будешь есть, а от дерева познания добра и зла не ешь от него, ибо в день, в который ты вкусишь от него, смертью умрешь (Быт. 2:16-17). Кстати, о смерти. Если Бог говорил Адаму о смерти (а речь здесь шла и о духовной и физической смерти), значит, тот имел о ней представление, Бог не мог спекулировать на неведении человека. А диавол все переворачивает, усугубляет. Как же могли бы люди существовать в раю, если бы им было запрещено есть что-либо: ни от какого дерева? Ева, возмущенная несправедливой постановкой вопроса, из самых лучших побуждений возражает змею, она хочет пояснить, что все на самом деле – не так.

Бывает, идете вы по улице, а к вам вдруг подбегает незнакомый человек и говорит: «А вот православные считают, что Троица – это Христос, Божия Матерь и Николай Угодник. Но это же неправда!» Или говорят что-нибудь иное, столь же неверное, например: «Вот вы, православные, считаете, что Церковь – это каменные стены». Первое ваше желание возразить, поправить, объяснить случайному собеседнику, что Церковь – это не стены, а собрание всех верных Божиих, иже не поколебимую держать едину православную веру (Катехизис большой). Но диавол задает свой вопрос вовсе не для того, чтобы получить разъяснение, он и сам знает правильный ответ. Ему важно, чтобы с ним начали говорить, а использовать спор в своих целях он сумеет. Принцип, который диавол использует в своей деятельности, – это принцип плюрализма. Он всех нас хочет усадить за круглый стол, направить на путь поиска некоего консенсуса. Диаволу все равно, что вы будете говорить, главное для него – чтобы вы приняли участие в этом сатанинском хороводе мнений и представлений, правильных и неправильных. Потому он и исказил слова Бога, чтобы Ева наверняка возмутилась и вышла из духовного равновесия. И Ева попалась на эту удочку – она ответила змею.

Сколько же ошибок совершила Ева? Во-первых, она одна, без мужа – это грех феминизма. Во-вторых, она вступила в беседу со змеем, хотя создана для Адама и никого иного вообще не должна знать без согласия мужа (нарушается принцип семейного домостроя). В-третьих, она внимательно слушает, что ей говорит змей, и отвечает ему (любопытство). Стоило ли Еве начинать этот разговор? Если бы она уклонилась от него, совсем иная судьба была бы у рода человеческого. Евсевий Памфил в своей «Истории Церкви» рассказывает, как однажды Иоанн Богослов пришел в баню, но, узнав, что в бане находится известный еретик, убежал оттуда. Этот пример показывает нам, как надо дорожить целомудрием веры, опасаться, как бы не осквернить чистоту нашего православного вселенского исповедания. Слово Божие запрещает нам общаться с еретиками, принимать их в свои дома:

Еретика, после первого и второго вразумления, отвращайся (Тит. 3:10).

Кто приходит к вам и не приносит сего учения, того не принимайте в дом и не приветствуйте его. Ибо приветствующий его участвует в злых делах его (2 Ин. 1:10-11).

А Ева принимает участие в дискуссии, возражает против неправильной постановки вопроса (в этот момент она очень похожа на батюшек-экуменистов на очередных сборищах ВСЦ).

4

Мать целомудрия – непорочность, поста красота неистленная эта,

поит любомудрием (душу) и (в награду) венец дает;

открывает пред нами дверь райскую и жилище отчее

возвращает постящимся;

из которого изгнан был, за собою смерть влеча,

по достоинству Адам не оценив поста.

Ибо на сей раз за нарушенье -

Владыка и Создатель всего (мира) – Бог тотчас разгневался,

но тем, кто почитает пост, Он (щедро) воздает жизнь вечную.

5

И Сам сперва Человеколюбец, как матери любящей, как в воспитанье,

создáнного Им человека вверил постному деланью,

предав в руки посту саму жизнь его. Он бы жил средь ангелов,

если б пост охранялся им;

но отвергнув его, нашел трудности и смерть (саму),

и еще волчцов и терний неприятности;

также и скорбность тягостной жизни¹.

Так если же для рая оказалось полезным пощение,

то здесь – насколько больше², чтобы (всем) нам приобресть

жизнь вечную.

6

Вкушать от древа велит любого Всевышний Адаму, создáнному первым,

в раю тогда его поставив, как в Писании сказано;

запретил лишь одно древо пробовать. Вот слова Создателя

человеколюбивые:

«Наслаждайся, – сказал ему, – всем, что тебе дарую:

таковой твоей усладой удовольствуюсь.

И если это хранить ты будешь,

тебе сохраню сладость; и от тлена за то благодать Моя

тебя оберегает, ибо Я тебе даю жизнь вечную.»

7

Мои реченья, Адам, послушай и тщательно внимай Моему повеленью:

из всех дерев от одного лишь запрещаю отведывать,

не как зло по природе держащего, но тебе зловредие

в преслушаньи несущего.

Ибо сущность растения вовсе не негодная,

но присущие ко древу тебе станется

порчи виною: ибо имеет

сокрытое в себе точило мыслей и меч во вкушении;

и если его съешь ты – то отвергнешь от себя жизнь вечную.

8

Вот, первозданный, Мое веленье: совсем не прикасайся к запретному древу,

коснешься лишь – как вор, немедля будешь смертью наказан ты,

не за то, что не можешь иметь его, но поскольку станешь (сам)

непригодным, неверным ты.

Легок, мал, но божественен тот закон, что дан тебе:

посему-то изобилье остальных дерев

дал тебе щедро, чтоб услаждался

от этих всех деревьев, и чтоб смерти бы ты неподвластен был,

по образу имея и владея вполне жизнью вечною.»

Древо жизни находилось в середине, подобно награде в гимнасии, а древо познания было подобно состязанию в нем. Соблюдающий заповедь об этом древе получает награду — внимай достойному удивления! Настоящие деревья растут повсюду вокруг рая, повсюду и цветут: два ристалища было и в центре гимнасия.

Чем же тогда было древо познания добра и зла, и почему оно было запрещено для Адама? В классическом толковании свят. Григория Богослова, в раю Бог дал Адаму

«закон для упражнения свободы. Законом же была заповедь: какими растениями ему пользоваться, и какого растения не касаться. А последним было древо познания, и насажденное вначале не злонамеренно, и запрещенное не по зависти (да не отверзают при сем уст богоборцы, и да не подражают змию!); напротив того оно было хорошо для употребляющих благовременно (потому что древо сие, по моему умозрению, было созерцание, к которому безопасно приступать могут только опытно усовершившиеся), но не хорошо для простых еще и для неумеренных в своем желании, подобно как и совершенная пища не полезна для слабых и требующих молока» (Второе слово на Пасху, VIII, с. 129).

А преп. Иоанн Дамаскин пишет:

«Древо же познания и добра, и зла есть рассмотрение многоразличного зрелища, то есть, познание собственной природы, которое – прекрасно для людей совершенных и твердо стоящих в Божественном созерцании, обнару­живая собою великолепие Творца; для людей, не боящихся перехода в другое, т. е. худшее, состояние вследствие того, что, в силу продолжительного упражнения, они дошли до некоторого навыка к такого рода созерцанию; но не прекрасно для людей еще юных и в очень большой степени обладающих сластолюбивым желанием, которых обыкновенно влечет к себе и отвлекает попечение о собственном теле, вследствие нетвердости пребывания их в том, что – более превосходно, и вследствие того, что они еще не крепко утвердились в привязанности к одному только прекрасному» (Точное изложение Православной Веры, II, 11,с.77).

Чтобы подвести итог православному учению об этих двух райских деревьях, приведем слова свят. Иоанна Златоустого: «Древо жизни находилось среди рая, как награда; древо познания – как предмет состязания, подвига. Сохранив заповедь относительно этого дерева, ты получаешь награду. И посмотри на дивное дело. Повсюду в раю цветут всякие деревья, повсюду изобилую плодами; только в середине два дерева как предмет борьбы и упражнения» (О творении мира, V, 7, сс. 793–794).

Эта глубокая тема, тесно связанная с нашей человеческой природой.* Действительно, сегодня мы видим в человеческой жизни нечто от того же самого искушения, которое постигло Адама. Хотя Адам тогда не был падшим – и в этом отношении его состояние отличалось от нашего нынешнего состояния – тем не менее, его положение напоминает положение молодого человека лет шестнадцати, семнадцати или восемнадцати, который воспитан в добре, а затем вступает в возраст, когда сам должен делать выбор, жить ли ему по доброй воле или нет. Это происходит так потому, что вы свободны, значит должен быть выбор. Нужно сознательно хотеть делать добро. Нельзя просто быть хорошим, потому что кто-то говорит вам быть хорошим. Рано или поздно ваша свобода обязывает вас активно выбирать добро, или иначе оно не станет частью вас самих. Это верно для всякого, кроме, конечно, ребенка, который умирает малолетним.

Поэтому, когда достигают возраста, в котором нужно становиться взрослым человеком, тогда нужно становиться перед выбором Адама: или свободно выбирать совершать добро, или совершать ошибку вступления во зло, в «жизнь» греха.

Святые Отцы говорят, что древо познания добра и зла есть нечто только для зрелых людей. Так как мы имеем свободу, то не может быть, чтобы не имели знания о зле. Выбор остается за нами – иметь знание о зле по ошибкам других или получать это знание, преодолевая зло.

Каждому, чтобы стать зрелым христианином и утвердиться в совершении добра, нужно знать о зле. Нужно знать, что же выбрано не совершать. И такое знание можно приобрести без собственного впадения в тяжкие грехи, если вы избрали для себя учиться на примерах других. Если вы в состоянии увидеть и понять почти также ясно, как если бы это был ваш собственный опыт, когда кто-то совершает тяжкую ошибку, впадая во грех, и если вы в состоянии увидеть результат этого греха, тогда это может стать частью вашего опыта, без собственного падения во грех.

Очевидно это то, что мог сделать Адам. Если бы он противостоял этому искушению, он бы мог понять, что это было искушение, то есть, все было далеко не так совершенно, и что был там на его пути тот, кто желал уловить его. Тогда, если второе искушение подступило, он увидел бы змия (или что бы ни использовал диавол), который готовил ему падение.

Он бы начал тогда понимать, что существует и зло: злая воля, принуждающая его к желанию потерять рай. Он мог бы получить знание о зле и таким образом, не вкусив от этого древа, противостав искушению.

Само древо было познанием зла, так как есть от него означало нарушить заповедь. Адам узнал о зле через непослушание. Он выбрал путь греха и таким образом ему открылся горький опыт, что означает жить во зле, а затем раскаяться в этом зле и вернуться к благу.

Такова дорога, которую выбрал Адам; и поэтому вся наша природа была изменена. Каждый человек свободен – также как Адам, – но мы уже рождены в грехах. Даже маленькие дети полны всякого рода зла. Однако настоящее зло не является до того момента, как кто-то сознательно не избирает зло. И этот выбор принадлежит зрелому возрасту.

Таким образом, в определенном смысле, каждый вкушает от этого древа, а если отказывается есть от него – направляется по дороге к добродетели. К сожалению, перевес в большинстве случаев не на стороне выживания без подпадения под эти грехи, хотя есть основательная причина и для иного выбора. Мы сейчас видим, как зло везде вокруг нас, но у нас есть наставники и святые Отцы, которые удерживают нас на пути к добру. Человек может быть воспитан в Христианстве, как преп. Сергий Радонежский или другие святые, которые жили в монастырях с самого детства, и тогда человек окружен добрыми примерами. Он может видеть результаты греха в других и может избрать для себя путь так не поступать. Теоретически это вполне возможно. На горькой практике, однако, обычно получается так, что мы вкушаем от этого древа, согрешая сами.

* Это размышление было взято из беседы отца Серафима. Среди молодых слу­шателей в основном были подростки, старшим – лет до двадцати, и он соотносил данную тему с их собственным положением

<...> свят был человек и, как святой, не имел нужды ни в каком законе, ибо для праведника закон не нужен. Какая нужда в законе для святого, бесстрастного и чистого? Закон повелевает делать добро и не делать зла. Но Писание говорит, что виде Бог вся, елика сотвори, и се добра зело (Быт. 1:31). Итак, поелику все было добро зело, то какая была нужда человеку в научении, что хорошо и что не хорошо? Поелику не было ничего, что не было бы крайне хорошо, то и не имел нужды в законе божественный оный человек.

Впрочем, поелику в его власти было вкушать от всякого древа райского, еще же и от самого древа жизни, то ему дана была заповедь не вкушать от одного только древа, чтобы знал, что он пременяем и изменяем, и остерегался, и пребыл навсегда в том добром и божественном состоянии. Бог теми словами, какие сказал ему, давая заповедь, что если вкусит — умрет, давал ему разуметь, что он пременяем и изменяем.

Так — тогда, в раю, не нужен был закон, ни писаный, ни духовный. Но после того, как человек вкусил от того запрещенного древа и умер горькою смертию, то есть отпал от Бога и подвергся растлению, — тогда, чтобы совсем не отпал он от всякого добра (так как зло сильно распространилось в роде человеческом и тиранило его насильственно, по причине бедственного расслабления, какому подвергся он вследствие растления), дан был ему закон, чтоб показывал, что хорошо и что худо. Ибо человек стал слеп, вышел из ума и обессмыслел, почему и имел нужду в научении, как написано в Псалмах: открый очи мои и уразумею чудеса от закона Твоего (Пс. 118:18). Вразуми мя и научуся заповедем Твоим (Пс. 118:73). Видишь, в какое жалкое состояние пришел человек и как потому имел нужду в писаном законе? Ибо после того, как пал он, не мог уже ведать даже и этого мира, если б прежде не был свыше от Бога просвещен ведением относительно его.

Почему такой запрет? Потому что было неполезно людям практически познавать, что такое зло. Теоретически они знали, что такое зло, но практически не должны были познавать. Как и сегодня, к сожалению, человеку для того, например, чтобы знать, что нельзя убивать, нужно обязательно убить, чтобы узнать, насколько это плохо.

Вопрос 39. Почему, когда Бог изрек: «в онь же аще день снеси от древа, смертию умреши» (Быт. 2:17), человек, преступив, заповедь, не тотчас умер?

Это обвинение противоположно прежнему, ибо недавно называя Бога жестоким, теперь обвиняете Его за человеколюбие. Надлежало бы паче песнословить, а не винить благость Божию. Богу обычно большим угрожать и посылать наказания меньшие угроз. И это можно нередко находить в Божественном Писании. Впрочем здесь смертью Он назвал смертное определение. Ибо так перевел и Симмах: «с того дня, в который вкусишь от древа, будешь смертен»; потому что человек по произнесении Божия приговора, каждый день, так сказать, ожидал себе, смерти. Подобно сему уверовавшие во Владыку Христа, и умерщвляемые пребывают живы, ожидая воскресения Небесного Царствия, «упованием бо спасохомся» (Рим. 8:24).

Любое государство и любое сообщество име­ют свои законы. Представить структуру, в ко­торой не было бы абсолютно никаких правил, крайне непросто. Или даже невозможно. Ведь отсутствие всякого закона и полная безнаказан­ность — тоже закон, хотя весьма своеобразный и запредельно жестокий. Если говорить о госу­дарстве, то цель свода правил всем понятна: он призван регулировать общественные отноше­ния. Как мы только что узнали из книги Бытия, сразу после творения человека Бог дает первое ограничение, первую заповедь: Он запреща­ет есть плоды древа познания добра и зла, то есть устанавливает закон. Очевидно, что этот закон не равен нашим общественным прави­лам и ограничениям по той простой причине, что у него абсолютно иная цель и он не имеет отношения к общественным взаимоотношени­ям. Замечательно и кратко цель установленно­го Богом правила выразил святитель Григорий Богослов: «Бог дает закон для упражнения сво­боды». Человек не робот, человек свободен. Но свободе надо учиться. Чем-то первозданный Адам был похож на молодого человека, толь­ко что закончившего школу и уехавшего учить­ся в большой город, подальше от родителей. Та­кой молодец вырвался на свободу, за ним нет контроля. В родительском доме к приличному и доброму поведению его понуждали старшие родственники. Теперь же он должен делать вы­бор: жить ему по доброй воле или нет. Но спер­ва он, скорее всего, попробует свободу на вкус.

Если этот молодой человек достаточно разумен, то в скором времени он поймет, что его же соб­ственное благо в том, чтобы сознательно изби­рать добро, не пить лишнего, не тратить деньги попусту и не связываться с дурными компания­ми. Как только он это поймет, он научится поль­зоваться своей свободой, научится быть при­личным не потому, что кто-то говорит ему быть таковым, а потому, что он сознательно избира­ет добро. Рано или поздно наша свобода обя­зывает нас активно выбирать добро, иначе оно не станет частью нас самих. Выбор Адама сто­ит абсолютно перед каждым взрослым челове­ком: или свободное совершение добра, или же вступление во зло, в «жизнь» греха. Древние толкователи говорят, что древо познания доб­ра и зла есть нечто только для зрелых людей. Так как мы имеем свободу, то не может быть, чтобы не имели знания о зле. Выбор остается за нами — иметь знание о зле на основании оши­бок других или же получать это знание путем преодоления зла.

«Бог смерти не сотвори» (Прем. 1:13); она вошла в мир чрез грех. Бог сказал прародителям нашим, что если они преступят заповедь, то умрут. Преступили, и умерли; смерть тотчас вступила в силу. Что умерли они душою, это тогда же обнаружилось в их покушении скрыться от Бога, в прикрывании греха и сваливании его на другого (Быт. 3:12—13), а что не умерли тотчас же телесно, то это вследствие благодати, определенной нам от века. Благодать эта вошла в план миробытия. Ангелы пали и оставлены в падении по крайнему упорству их во зле и богопротивлении. Если бы все они пали, то это звено выпало бы из цепи творения и система миробытия расстроилась бы. Но так как пали не все, а только часть их, то звено это осталось, и гармония мира пребывает нерушимо. Человек создан один с женою, чтобы народить все количество лиц, имевших составлять человеческое звено в системе миробытия. Когда он пал, звено это выпало, и мир терял свой строй. А так как звено это необходимо в строе мира, то надлежало или, предав смерти, как было определено, падших, создать новых родоначальников, или доставить этим надежный способ восстановления в первый чин. Поелику падение совершилось не вследствие, так сказать, неудачности первого творения, а потому, что тварная свобода, особенно же свобода духа, физически соединенного с телом, совмещала в себе возможность падения, то, начав повторять творение, пришлось бы, может быть, повторять его без конца. Потому-то премудрость Божия, водимая беспредельною благостию, судила лучше устроить падшим способ восстания.

В устроении этого способа первое место должно было занять исполнение приговора вечной правды: «смертию умреши»; надлежало произойти смерти, равносильной смерти всех людей, чтобы в силу ее все уже считались умершими, уплатившими долг смерти, и чрез то получали право и оживали надеждою на жизнь. Для сего Сын Божий и Бог имел принять на Себя естество человеческое, со всеми немощами, кроме греха, и умереть сим естеством. Смерть эта, как смерть Бога во плоти, должна была иметь беспредельную цену и всеобъятность, и, как смерть невинная, могла быть вменяема другим под довлеющими условиями. В этом и состоит благодать, определенная нам от века. Определение это вошло в план миробытия и, где нужно, являлось действующим в промыслительной силе, но исполнению его в действительности назначено свое время. На половине шестой тысячи лет от падения пришел Сын Божий, воплотился и умер на кресте. Бог умер естеством человеческим и в этой единой смерти действительно совместил смерти всех людей. Один умер — все умерли. Созерцая это, апостол и взывает: «любовь Христова обдержит нас, суждших сие» (2 Кор. 5:14).

Но если все умерли, то, значит, смерть уничтожена? Да, уничтожена. Бог, умерши естеством человеческим, разрушил смерть (2 Тим. 1:10), ибо в третий день воскрес с человечеством прославленным и с того момента пребывает уже в этом воскресении. Человечество уже вкусило от славы и величия воскресения. Если когда один умер — все умерли, то и когда один воскрес — все воскресли. Сила воскресения Христова действительно такова, что в нем лежит основание воскресения всех. Сила эта переходит на каждого не вменением, а вкушена будет самым делом; каждый вкусит ее и воскреснет. Но на это определено свое время. Как было свое время для явления во плоти Сына Божия, чтоб умереть в ней и воскреснуть, так определено свое время для воскресения, и все вкусят его. Когда это совершится, тогда сбудется написанное: «Где ти, смерти, жало? Пожерта смерть победою» (1 Кор. 15:54—55).

Но чтобы воскреснуть, надо умереть, а чтобы умереть, надо родиться насмертным. Так и положено, чтобы прародители наши не тотчас по падении умерли, а остались жить на время как насмертные, чтоб и рождать насмертных. Отсюда в порядок миробытия вошел период смертности и тления как путь к нетленной и бессмертной жизни. Рождаются люди насмертными каждый особо, но воскреснуть в нетлении положено всем людям вместе, чтобы все вдруг явились в предопределенной им славе. Ангелы сотворены все вместе, а люди явятся все вместе уже по воскресении. Так как люди не все вдруг являются на свет, а рождаются, как кому определяет всеправящая премудрость Божия, то каждый, умирая как насмертный, должен ждать общего воскресения. Отсюда, для каждого неизбежен период существования в разлучении с телом, в чаянии воскресения. Если посмотрим совне, то увидим на земле царствующими смерть и тление; если же приникнем мыслью в сокровенности бытия, то увидим души человеческие, живущие в несметном числе, как определил им Бог, в чаянии соединения с воскресшими, нетленными телами. Они воздыхают, «в жилище... небесное облещися желающе» (2 Кор. 5:2). Это неполная человеческая жизнь. Живя в теле, мы не можем понять, в чем состоит собственно оскудение, или умаление жизни без тела, но оно должно быть и есть, как открыто было апостолу, который потому и сказал: «не хощем совлещися, но пооблещися» (2 Кор. 5:4). Скорбность этого лишения поглощается любовью, ибо всем известно, что такой образ бытия и учрежден, и длится для того, чтоб народились все, имеющие быть причастниками воскресения в нетлении. Закон самоотвержения проникает все степени человеческого существования. Хотя то воскресение еще ожидается только, но оно так несомненно, что как будто уже совершилось. Все причащаются упованием воскресения так, как бы уже воскресли. Пусть его нет еще, но оно уже наше.

Слыша запрещение, налагаемое на древо познания, некоторые желали бы, чтобы Бог или совсем удалил из рая столь опасное древо, или непоколебимо утвердил бы человека против искушения. Хотя произведению не свойственно судить Художника (Рим. 9:20), но когда есть уже такие, которые пререкают Ему, то позволительно с благоговейною осторожностью и оправдывать пути Его. Человек сотворен по образу Божию. Необходимая и высокая черта образа Божия есть свобода. Свобода твари не исключает возможности делать зло, но укрепляется в добре усугубленными опытами делать добро, которые постепенно, при содействии благодати, составляют добрый навык, и, наконец, нравственную невозможность делать зло. Из сего видно, что человек, сотворенный свободным, необходимо должен был пройти путь испытания. Для испытания его назначается не только естественный и внутренний закон любви к Богу, но также положительный внешний закон о древе познания, потому что сей последний закон открывает человеку образ действования, основанный на безусловной покорности воли его воле Божией. А сия покорность, непреложно сохраняемая, долженствует облечь волю, ограниченную силою, воле неограниченной, потому что сей закон подвергает свойственному испытанию и, следственно, приготовляет к возвышению и низшие силы человека, подобно как и высшие; потому что Бог провидит деятельное искушение, которому человек должен подвергнуться со стороны падшего уже существа, и обращает искушение на такой предмет, в котором искушаемый легко мог бы устоять против соблазна. Запрещение сопровождается угрозою, дабы, если любовь и благодарность поколеблются в испытании, то хотя страх был человеку во спасение. Обыкновенно Бог действует страхом, где не успевает любовью. Угроза изъявляется таким выражением, которое, по свойству священного языка, изображает достоверность события: смертью умрете. Угроза смертью за преслушание показывает как то, что человек естественно не был смертен, так и то, что смерть есть лишение всего, что составляло жизнь человека невинного. Человек имел жизнь духовную, когда ходил во свете лица Божия, питался Словом Божиим и мог возрастать во благе духовном. Итак, есть и смерть духовная, когда дух человеческий имеет бытие без жизни, подобно как в мертвом теле бывает движение без жизни, когда он порождает такие помышления и хотения, которые чужды существа его и даже снедают его. Человек имел жизнь души, когда его воображение наполняли чистые и святые образцы и когда сердечные ощущения его были живы без насильственного исступления и сладостны без очаровательного упоения. Расстроенное и низверженное в грубую чувственность воображение, беспокойные и мучительные чувствования, губительные страсти суть смерть души. Телесная жизнь человека была безболезненна и безопасна от разрушительных действий. Немощи, болезни, разрушение составляют смерть тела. Таким образом, угроза Божия, по выражению Блаженного Августина, заключает в себе все смерти даже до последней, которая называется второю (De civ. Die. С. XV). Бог угрожает человеку смертью не как отмщением, но как естественным следствием преслушания и отпадения. Жизнь и свет человека были в Боге (Ин. 1:4), уклонение от воли Божией было отчуждение от жизни Божией (Еф. 4:18), что ж осталось человеку кроме смерти? Когда днем смерти назначается самый день вкушения от древа познания, сие можно разуметь или так, что день знаменует здесь вообще время после грехопадения, или так, что в день первого грехопадения совершается смерть духовная и начинается всеобщее владычество смерти.
***

Некоторые под именем свободы хотят понимать способность и невозбранность делать все, что хочешь. Это мечта; и мечта не просто не сбыточная и нелепая, но беззаконная и пагубная.
Знаете ли, кто первый на земли прельщен был сею мечтою? – Первый человек, Адам. Получив при сотворении высокие способности и могущественные силы, быв поставлен владыкою рая и земли, он пользовался обширнейшею свободою, какую может иметь сотворенное существо. Но и сей свободе поставлен был предел, – древо познания добра и зла. Адаму не предоставлено было свободы вкусить от плода его. Злоупотребитель свободы, старейший человека, чрез злоупотребление свободы сделавшийся духом тьмы и злобы, темными внушениями научил тому же злоупотреблению человека. Человек захотел иметь свободу совершенно неограниченную, как Бог, и дерзнул переступить за предел, положенный заповедию Божиею. И что же последовало? – Он не только не приобрел большей свободы, но утратил большую часть и той, которую имел; и если бы и не осудил его Бог, то естественная необходимость поврежденной грехопадением его природы так же осудила бы его на рабский труд: «в поте лица твоего снеси хлеб твой» (Быт. 3:19).
Удивительно покушение праотца незаконно расширить область свободы, и без того почти всемирную; впрочем оно может быть объяснено недостатком знания опытного, хитростию искусителя, и самою обширностию действительного владычества, при которой легко было не остановиться перед пределом, по видимому, ничтожным. Что касается до его потомков, обнаруживающих подобное стремление, – не знаю, более ли надобно дивиться тому, что они не уважают, и как бы не видят пределов, указуемых человеческой свободе и законом Божиим, и самым составом общества человеческаго, и необходимостию природы, – или более оплакивать сию прирожденную заразу, которую они наследовали от зараженного злоупотреблением свободы праотца, и которую, по омрачению ума, подобным образом наследственному, не довольно умеют усмотреть, и еще менее уврачевать, хотя это и просто при свете истинном.
«Разумейте же», – скажу с Пророком, – «разумейте... безумнии в людех, и буии некогда умудритеся» (Пс. 93:8). Поймите, мечтатели безграничной свободы, гибельное безумие ваших мечтаний, – поймите, наконец, хотя после жестоких опытов, когда сокрушавшая свои пределы свобода не раз обагряла лице земли неповинною кровию, и, проливая потоки крови человеческой, утопляла в них и сама себя!
Но как же правильнее понять и определить свободу? – Любомудрие учит, что свобода есть способность и невозбранность разумно избирать и делать лучшее, и что она по естеству есть достояние каждого человека. Чего бы, кажется, и желать более? Но сие учение имеет свой свет на высоте умозрения природы человеческой, как она должна быть: а нисходя к опыту и деятельности, какова она есть, оно встречает темноту и преткновения.
В неисчислимости рода человеческого многие ли имеют так открытый и образованный разум, чтобы верно усматривать и отличать лучшее? И те, которые видят лучшее, всегда ли имеют довольно силы – решительно избрать оное и привести в действие? От лучших из человеков не слышим ли жалобы: «еже... хотети прилежит ми, а еже содеяти доброе, не обретаю» (Рим. 7:18)? Что сказать о свободе людей, которые хотя не в рабстве ни у кого, но покорены чувственности, обладаемы страстию, одержимы злою привычкою? Свободен ли корыстолюбец? Не закован ли в золотые оковы? Свободен ли плотоугодник? Не связан ли, если не жестокими узами, то мягкими сетями? Свободен ли гордый и честолюбивый? Не прикован ли, не за руки и за ноги, но головою и сердцем, не прикован ли к своему собственному истукану?
Таким образом, опыт и сознание, по крайней мере, некоторых людей, в некоторых случаях, не говорят ли того, что вообще говорит Божественная Истина: «всяк творяй грех, раб есть греха» (Ин. 8:34)?

***

Таким образом, совершив сие, Ходатай наш чего от нас требует? – Одного согласия принять новое величайшее благодеяние; сие сердечное принятие заслуг Его с полным на них упованием есть – вера наша.
Сия-то благодатная вера Адаму в невинности была ограждением: если бы праотец верил, что «смертию умрет, в оньже аще день снест от древа» (Быт. 2:17), не внял бы гласу прелестника; по падении – единственным утешением. Если бы не верил, что «семя жены сотрет главу змия» (Быт. 3:15), то его живого поглотили бы бездны адовы с его дражайшим наследием; Святии «вси послушествовани Быша верою» (Евр. 11:39).

См. толкование на Рим. 6:23

Господь сказал Адаму: «От всякого дерева в раю ты будешь есть, а от дерева познания добра и зла, не ешь от него». (Быт 2:16-17) Итак, мог Адам есть плоды от всякого дерева в Раю; и пока не нарушил послушания, он не согрешил.

 Воистину, тот ест от дерева познания добра, кто присваивает себе собственную волю и превозносится тем добром, какое Господь говорит и совершает через него; и так, по дьявольскому наущению и преступлению заповеди, это становится для него плодом познания зла. Потому необходимо, чтобы он понёс за это наказание.