2-ое послание к Коринфянам ап. Павла 4 глава 7 стих

Однако участие верующих в славе Божией не даёт им никаких преимуществ в повседневной жизни, их величие скрыто за бренностью существования. Такое положение апостол уподобляет драгоценностям, спрятанным в глиняных сосудах. Это сравнение показывает беззащитность, уязвимость и неприглядность тех, кто уже обладает будущей славой, «чтобы превосходство силы принадлежало Богу, а не было от нас»

Служение апостольское — это служение Нового Завета. В нем две стороны:

1) внутренняя сущность - любовь к пасомым;

2) ответственность, требовательность как внешняя оболочка, в которую оно заключено. Апостольское служение основано на любви и совершается с властью.

Внутреннее противополагается внешнему, как сокровище в глиняных сосудах (2 Кор. 4:7): «Но сокровище сие мы носим в глиняных сосудах, чтобы преизбыточная сила была приписываема Богу, а не нам».

Мы, говорит апостол, носим сие сокровище, т. е. благодать Духа Святого и истинную Христову веру, в глиняных сосудах, в нашем немощном естестве, в нашей душе и проявляем в жизни славу Божию, чтобы преизбыточная, дивная в нас сила была приписываема Богу, а не нам. Да и действительно, только Господь мог творить чудеса и сохранить жизнь Своих верных рабов среди самых разнообразных испытаний и лишений. И апостол говорит:

(ст. 8) мы отовсюду притесняемы 

«Вера испаряется»: эту жалобу мы взяли в качестве отправной точки для нашего размышления. Она улетучивается, был наш ответ, поскольку в ней более не «упражняются». Это отчетливо прослеживается, если мы обратимся к истории личной молитвы и ее «делания», поскольку молитва с давних времен служит своеобразным барометром, измеряющим интенсивность веры.

Традиции Церкви, Писания и отцов оставили нам в наследие громадное сокровище, состоящее не только из текстов, но и из способов и форм молитвы, молитвенных поз и жестов. В современную эпоху, в особенности в западном христианстве, из всего этого осталось мало, почти что ничего. Там, где постепенно исчезает то, что кажется «внешним», молитва становится «обыденной, холодной и пресной», если вновь обратиться к словам Юсефа Бусная, и сама вера, которая должна была бы выразить себя в ней, незаметно охладевает и в конце концов исчезает.

* * *

Ранние отцы хорошо сознавали, что эта сторона молитвы, которая в их глазах не была чем-то только «внешним», всегда находится в опасности, что ею станут пренебрегать, а затем забудут, когда не будут более понимать ее смысла. Уже Тертуллиан на латинском Западе и Ориген на греческом Востоке полагали уместным добавлять к своим сочинениям «О молитве» «практические» приложения, в которых они возвращались к «первоначальной», то есть апостольской, и «устной» церковной традиции (Макарий Египетский, цитируемый Евагрием).

Сегодня многие, исходя из (кажущегося) отмирания этих традиций, делают вывод, что любой путь не должен вести назад! Избавление от духовного кризиса на Западе лежит «впереди», а не «позади» нас. Более того, некоторые полагают, что сегодняшний день требует, чтобы в духе широко понимаемого «экуменизма» мы стали бы учиться у великих мировых религий и брать у них то, что все больше утрачивается у нас. Так, например, заимствование различных методов, таких как, скажем, медитация, у других религий стало чем-то само собой разумеющимся. Это представляется тем более допустимым и возможным, поскольку дзэн, скажем, считается уже не «верой, но практикой» (Р. Реш), которую легко оторвать от ее буддистской основы. Дзэновская практика стала, по сути, для многих тем «путем», на котором они надеются достичь подлинного «постижения Бога».

Sine ira et studiaС лат. «без гнева и пристрастия» (выражение взято из «Анналов» Тацита). — Ред. поставим в заключение несколько вопросов и попытаемся ответить на них, следуя отцам. Это может оказаться полезным и для нашей непосредственной темы.

* * *

«Практика» и «вера», как следует из вышеприведенной цитаты учителя западного дзэн-буддизма Р. Реша, рассматриваются многими как самостоятельные, стоящие друг подле друга сущности, которые могут быть спокойно отделены одна от другой. Редко все же христианин, который прибегает к практике дзэн, собирается формально принять буддизм. Но мысленное это разделение означает ли что-нибудь в действительности? Предоставим еще раз слово Евагрию.

В прологе своего сочинения «Слово о молитве» Евагрий хвалит своего неизвестного нам друга, попросившего его написать эту книгу, который не просто возжелал иметь эти главы, запечатленные руками с помощью чернил на бумаге, но захотел обладать ими, «незыблемо укорененными в уме любовью и непамятозлобием», которые суть плоды «духовного делания»Евагрий. Слово о духовном делании, 81 (Цит. изд. С. 108).. Евагрий продолжает:

«Но поскольку, согласно премудрому Иисусу Сираху, вся сугуба, едино противу единого (Сир. 42:25), то прими мой дар и по букве, и по духу. Ведь ум предшествует всякой букве, а если его нет, то не бывает и буквы»См. 2 Кор. 3:6..

Затем Евагрий применяет это различение к молитве: «И молитва существует в двух видах: „деятельном“ и „созерцательном“. Они находятся друг с другом в отношении „количества“ и „качества“ или, выражаясь библейским языком, „буквы“ (grámma) и „духа“ (pneûma) или „смысла“ (noûs)».

«Деятельный способ» молитвы, к которому принадлежит и все то, что мы называем «методом», отнюдь не существует сам по себе. Он есть не что иное, как внешнее выражение «созерцательного способа», без которого эти «буквы» не имели бы ни «духа», ни «смысла», более того, вовсе бы не существовали. Следовательно, и «деятельный способ» не может быть отделен от его «смысла» и потому не может стать независимой практикой ни в христианстве, ни в иной религии.

Подобно Евагрию думали, конечно, и все отцы. Ориген, например, для которого, как мы видели, молитвенные формы, характерные для христиан, определенным образом отражали телесно «образ особенного состояния души» во время молитвы, советовал молящемуся «прежде рук самую душу распростирать; прежде чем очами, сердцем к Богу возноситься, прежде чем с места встать, разумом к Богу воспарить и пред Господом вселенной себя поставить»[Ориген. О молитве, § 31 (Цит. изд., с. 153)..

* * *

Развивая эту мысль, мы должны сказать в заключение, что не только «дух» и «смысл» всегда мысленно предшествуют «букве», но и «деятельный способ» молитвы обязан своей конкретной формой именно «созерцательному способу» или, скорее, самой сущности христианства. Но это означает, что «деятельный способ» не имеет иной цели, кроме как предоставить «духу» «созерцательного способа» те средства, в которых он нуждается, чтобы реализоваться в молящемся.

«Двойное, духовное и телесное, поклонение» (Иоанн Дамаскин), которое мы воздаем Богу, составляет в самом себе неразрывное единство. «Созерцательный» и «деятельный» способы молитвы взаимно обуславливают друг друга. Способ «деятельный», «метод», лишенный «духа», обитающего в нем и формирующего его, бессмыслен. А «созерцательный» метод оставался бы пустой абстракцией, если бы не облекался в молящемся, состоящем из тела и духа, в конкретную форму определенного «делания», соответствующего этому «методу» и к нему устремленного.

По Евагрию, под словом «метод» не следует понимать только «технику». «Делание»,

о котором мы более всего говорим здесь, представляет собой чувственно воспринимаемую сторону «духовного метода», который «очищает страстную часть души» и который Евагрий называет praktikeЕвагрий. Слово о духовном делании, 78 (Цит. изд. С. 108). или в случае молитвы — «деятельным способом молитвы». На этот всеохватывающий «духовный метод» намекал Евагрий, когда говорил в «Главах о молитве», что своим существованием обязаны они не «чернилам и хартии», но «незыблемо укорененными в уме любовью и непамятозлобием», плодами, то есть результатами, сотрудничества между «благодатью Божией и человеческим рвением»Evagrios, in Ps. 17,21ip..

«Любовь есть порождение бесстрастия;

бесстрастие есть цвет духовного делания;

духовное делание

созидается соблюдением заповедей;

стражем заповедей является страх Божий,

рожденный правой верой.

Вера же есть внутреннее благо,

которому присуще существовать и в тех людях,

которые еще не уверовали в Бога»Евагрий. Слово о духовном делании, 81 (Цит. изд. С. 108)..

Если способность верить благодаря сотворению всех людей «по образу Божию» есть благо, вложенное даже и в того, кто актуально еще не принадлежит к верующим, то она приводит к необходимости самооткровения Бога, дабы пробудить в каждом «правую веру в поклоняемую и Святую Троицу»Evagrios, in Ps. 147,2 а, которая только одна и ведет постепенно того, кто «деятельно» верит, к той «совершенной и духовной любви, в которой и осуществляется молитва в духе и истине»Евагрий. Слово о молитве, 77 (Цит. изд. С. 85)..

Из всего сказанного следует прежде всего то, что для наших отцов по вере не было и не могло быть никакого «нейтрального делания», которое каждый мог бы совершать по своему усмотрению, вкладывая в него свой «смысл», и которое приводило бы всех людей, верующих и неверующих, к одной и той же цели.

Что же касается нашей темы, то отсюда, в частности, вытекает, что всякие виды «делания», о которых шла речь на предыдущих страницах, суть формы становления библейско-христианской молитвы, которое происходит в процессе свершения священной истории. Это не только «внешние проявления, обусловленные временем», но скорее те «скудельные сосуды», в которых заключено непреходящее «сокровище». Хотя они намеренно не включены в писания апостолов, но у отцов — у Василия Великого, например, и уже у Тертуллиана — они приобрели авторитет письменно закрепленного предания.

Отцы, конечно, хорошо сознавали, и уже Ориген говорит, что среди обычаев Церкви есть много таких, которые «должны соблюдаться всеми, даже если не все знают, как обосновать их»Origenes, Num. horn. V, 1 (Baehrens).. Это незнание приводит сначала к небрежности, затем к пренебрежению и в конце концов к забвению. Отцы, как мы сказали, уже очень давно понимали необходимость объяснения смысла тех или иных церковных обычаев, дабы пренебрежение этими устными апостольскими преданиями «неприметным для себя образом не исказило бы самое главное в Евангелии»Василий Великий. О Святом Духе, 27 (Цит. изд. С. 332).. Каждое новое поколение встает перед этой необходимостью, и задача учителей Церкви не только сохранять неповрежденным как «писаное», так и «неписаное» Предание, но вновь и вновь возвещать его верующим. А если этого не происходит?

* * *

«Деятельный способ молитвы», говорил Евагрий, — это относится и к praktiké вообще, — можно сравнить с «буквой» («текстом», «документом» — все это обозначается греческим словом grámma), что обязана своим существованием «смыслу», который предваряет ее; она же, со своей стороны, проявляет его и таким образом дает ему возможность выразить себя. Иными словами, все «деятельные» элементы духовной жизни, а здесь мы рассказали только о некоторых из них, создают в своей совокупности некий «язык», который раскрывает молящемуся «дух» молитвы. Только тот, кто в совершенстве владеет этим языком, может передать другим сокровенный «смысл» молитвы.

Потеря этого языка неизбежно приводит к своего рода потере дара речи, то есть к неспособности передавать другим тот «смысл», который человек уже перестает ощущать в личном опыте собственного существования. Это и называется «разрывом Предания» — неспособность понять язык отцов веры и немота перед собственными детьми.

* * *

Природа, однако, не терпит пустоты. Если родители могут примириться с тем фактом, что они утратили «путь», их дети вовсе не смиряются с этим так легко. Они ищут для себя новых «путей», не сознавая того, что таким образом они «вводят то, что чуждо нашему пути» и подвергают себя опасности стать «чужими пути нашего Спасителя» (Евагрий).

Хотят того или нет, но выбор «средств» влияет на результат. Се que tu fait, te fait, как лаконично говорят французы: то, что ты созидаешь, созидает и тебя! Тот, кто предается «деланию» и «методам», не выросшим на почве собственной веры, незаметно вовлекается в ту «веру», чьим подлинным выражением служит это «делание». Многие сегодня приобретают этот прискорбный опыт, но немногие решаются признаться в том, что уклонились от пути.

Что же делать, когда осознаешь, что утратил корни? Тогда, говоря библейским языком, следует вернуться назад, к тому, что было от начала. Если ты оставил первую любовь свою», «вспомни, откуда ты ниспал, и покайся, и твори прежние дела (Откр. 2:4–5). В духовной жизни, и не только в ней, важно «расспрашивать о путях, которыми правильно шествовали до нас» другие, дабы «самим направляться по ним». Следует быть в «общении с ними», что в большинстве случаев означает изучать их жития и писания, «дабы научиться от них». Если мы «слышим то, что может принести пользу», необходимо начать с самого «низу», с тех «внешних вещей», о которых шла здесь речь, и «потребовать от себя самих» лично совершить «те дела, которые с великими трудами совершали отцы». Только тот, кто сам возлагает на себя бремя этих трудов, может надеяться удостоиться однажды того ведения, которое так восхищает нас в отцах.

То, что все изложенное здесь действительно верно, нельзя доказать принудительным образом. Процитируем в последний раз Евагрия Понтийского: для тех, кто довольствуется лишь тем, чтобы «с удовольствием говорить о делах отцов» или только «научным образом» изучать их, каким бы большим и искренним ни был их интерес, неизбежно «некоторые вещи останутся для них сокрытыми, другие неясными», во всяком случае самое существенное будет ими упущено.

«Но это будет ясно тем, кто следует по стопам старцев»Евагрий. Слово о духовном делании. Пролог (Цит. изд. С. 95)..

«Но сокровище сие мы носим в глиняных сосудах, чтобы преизбыточная сила была приписываема Богу, а не нам». Это огромное богатство благодати, эту немыслимую силу, могущество, мы имеем в глиняных сосудах. То есть апостолы сами были в немощи, слабые, необразованные, неграмотные. Они не приезжали на шестисотых «мерседесах», а приходили пешком, были обижаемы, их пороли на глазах у всех, позорили, обвиняли, клеветали на них. А они спокойно жили, они говорили, мы — глиняные сосуды. Чтобы никто не сказал, что апостолы были великие риторы, проповедники, — нет. Глиняные горшки. Сокровище в горшке.

Златоуст об этом говорит так: «Не только то, говорит, чудно, что мы храним сие сокровище в скудельных сосудах, но и то, что, подвергаясь бесчисленным бедствиям и будучи отвсюду поражаемы, сберегаем оное и не теряем. Ибо и адамантовый сосуд не мог бы устоять против таких наветов. Но вот ныне и скудельный сосуд остается невредим по благодати Божией, и сокровище сохранно».

Представьте себе глиняный горшок, который кидают, бьют кочергой, он трескается — и вдруг трещины пропадают. Что бы об этом сказали? Сказали бы, что внутри горшка какая-то могущественная сила есть. Так и апостолы; в них это немыслимое богатство, сила, чтобы слава была Богу, а не им. То есть чтобы никто не мог даже подумать, что тут хоть какая-то человеческая сила действовала. Вся Церковь построена на нечеловеческой силе.

сокровище сие - Апостол мог подразумевать: (а) внутреннее просвещение сердца, которое дает Бог; (б) свет познания славы Божьей; (в) свет Благой вести и служение по ее распространению.

глиняные сосуды - Глина, скорее всего, указывает на человеческую природу, поскольку, согласно Быт. 2:7; 3:19, Адам был создан из праха земного. Кроме того, образ глиняных сосудов означает хрупкость человеческой жизни, указывает, что невозможно своими силами противостоять трудностям и гонениям, которые испытывали апостолы в своем служении.

Но, как правило, люди в своем обыденном сознании, считают, что, если некто служит великому делу, то он должен и являть в себе это величие внешним образом: быть «представительным», то есть, желательно, обладать влиянием, быть богатым, здоровым, красивым, красноречивым и так далее. Но ведь ничего такого у Апостола Павла внешне не проявлялось. И противники постоянно указывали на его немощи, на его слабости, на его болезни, на все эти якобы унижающие моменты в его жизни, как на аргументы против его апостольского авторитета. Отвечая своим критикам, Апостол пишет, что свет благодати, драгоценное сокровище Христовой веры и апостольства он носит в «глиняном сосуде» хрупкого, тленного земного существования. Высота служения и человеческая немощь. В этом несоответствии он усматривает глубокий смысл. Какой же? «Чтобы видно было, – пишет он, – что избыток силы – от Бога, а не от нас». Иначе говоря, положительное эхо и впечатляющий результат его служения нельзя считать заслугой его, слабого и немощного человека: это – дело Божие. И Апостол, дабы мы помнили, что немощь – наша, а слава – Божия, не устает повторять парадокс: «Когда я немощен, тогда силен», ибо в немощи совершается сила Христова (2 Кор. 12:9-10). Здесь звучит тема переживания креста, который несет в своей жизни каждый христианин, звучит и тема переживания силы Христовой, которая открывается в жизни каждого верующего.

Из этих слов можно заключить, что как ценность клада не уменьшается оттого, что он со- держится „в глиняном сосуде", так точно и святость истин, проповедуемых пастырями Церкви, и высота их служения, и действительность сообщаемой ими благодати не уменьшается от их немощей: Мф. 23:3; Ин. 11:51; 1 Кор. 4:4—6 1 Тим. 5:19.

В служении апостольском, которое Павел понимает, как служение Нового Завета, он различает две стороны: его внутреннюю сущность и ту оболочку, в которую она заключена. Это, в общих чертах, тема глл. 4 и 5. Внутреннее противополагается внешнему, как сокровище в глиняных сосудах (ср. 4:7). Чрез страдания тела Апостол участвует в смерти Иисуса и надеется на участие в Его Воскресении 4и слл.). Этот путь Апостола спасителен и для пасомых (4:12–15). С истлеванием внешнего человека происходит обновление внутреннего (4:16–18). 

He refers to the ordinary style of his language as “clay jars.” That is because the divine mysteries have not been handed down to us in pompous words, but in a style that is accessible to all so that all may learn and understand. What then, Paul? Was it not possible for the God who makes everyone wise to make the holy apostles exceedingly elegant with no trouble at all? Could he not give them far more refinement than they actually have, along with the ability to astonish those they meet with the sound of their words? Of course, Paul says, since God is the one who supplies wisdom. But he enclosed the divine treasure for us “in clay jars,” that is, in a meager outward appearance. Why? “So that it may be made clear that this extraordinary power belongs to God and does not come from us.” That is how they persuaded everyone to come to faith. Now if their own language had been dazzling, the faith of the called would in some cases seem not to have been a result of his power. But since they made their case with unadorned words, no one doubts that the “extraordinary power” in this case belongs to God.

Since we live in the world of the senses, we call the bodies that we wear “clay jars,” meaning something like the following: because we are still wearing the flesh that hinders the contemplation of the truth, we have the knowledge of the Trinity—that “extraordinary” knowledge—“not of ourselves,” but it is made known to us by the “power” of God. 345

Что разуметь здесь под сокровищем? Очевидно, познание славы Божией (ст. (и) и проповедь о Христе (ст. 6). Насколько клад, скрытый в землю в глиняном горшке, драгоценнее и глины, и горшка, настолько познание о Боге и служение спасению людей чрез распространение этого познания выше немощной человеческой природы. И однако, если ценность клада не уменьшается от того, что он содержится в «скудельном сосуде», то и святость истин, проповедуемых пастырями Церкви л высота их служения, и действительность сообщаемой ими благодати не уменьшаются от их немощей.

+++Примечания к Апостолу и Апокалипсису в обличение штундистов и подобных им сектантов. Владимир-на-Клязьме, 1904. С. 83++

Переходя затем от благовестия евангельского к личности самих благовестников, Св. Павел решает вопрос:

Зачем так хилы и слабы, как глиняные сосуды сами носители благовествуемого сокровища? (2 Кор. 4:7–5:10).

Имеется при сем у Апостола в виду главным образом то, что враги завистники его постоянно старались подорвать доверие к его апостольскому авторитету указанием на то, что действительно непоказно и немощно было в его личности (Еп. Феофан). Посему и рассуждает он о видимом бессилии и угнетенности благовестников евангелия так:

2 Кор. 4:7. Допускается сие затем, «чтобы преизбыточная сила (благовестия) была приписываема Богу, а не нам блговестникам».

Великой славе Христианства и внутреннему величию его благовестников по-видимому не соответствует их не славное и даже униженное внешнее положение, чем и соблазнялись некоторые из новообращенных. Но Ап. Павел показывает высокую цель униженного состояния Апостолов, во 1-х, в очевидности божественной силы, действующей в них, и, во 2-х, в наибольшей степени доступности чрез это апостольского благовестия. Это положение Христианства Апостол в высшей степени удачно сравнивает с пребыванием чего-либо драгоценного (напр., дорогого благовонного масла) в глиняном горшке, который, не смотря на свою слабость и удоборазрушимость, может однако невредимо сохранять положенное в него и сообщать его многим. «Сие-то особенно и удивительно, говорит св. Иоанн Златоуст, и есть величайшее чудо силы Божией, что скудельный сосуд может вмещать в себе такой свет и хранить сие сокровище... Ибо тогда особенно видна сила Божия, когда она чрез слабые орудия совершает великие дела, как сие видно из сказанного Господом сему же Апостолу: сила бо Моя в немощех совершается (12:9)... Послав только 12 человек Он покорил вселенную, и при том тогда, когда сии 12 были гонимы... Откуда же такая сила убедительности? Ни откуда более, как от силы Божией. Новость проповеди была противна всем, а проповедники были из народа, всеми презираемого, бедные и неученые. Каким же образом они покорили вселенную? Не ясно ли сие показывает, что они имели Бога помощником себе? Ибо не человеческой силе свойственно производить такие действия, но силе Божией всемощной». «И не только то, говорит, чудно, что мы храним сие сокровище в скудельных сосудах, но и то, что, подвергаясь бесчисленным бедствиям и будучи отвсюду поражаемы, сберегаем оное и не теряем. Ибо и адамантовый сосуд не мог бы устоять против таких наветов. Но вот ныне скудельный сосуд остается невредим по благодати Божией, и сокровище сохранно». В частности под скудельным сосудом разумеется земное бытие, но Апостолы укреплялись надеждою на воскресение и жизнь будущую, очевидные доказательства коих постоянно представлялись в жизни Апостолов, исполненной множества смертных опасностей, из которых они однако выходили живыми. «Если кто не верит, говорит от лица Апостолов св. Иоанн Златоуст, что Иисус умер и воскрес, таковой пусть уверится в истине воскресения, видя нас ежедневно умирающих и воскресающих. Когда нас Христос исторгает из опасностей смерти, то чрез это живот Иисусов является в теле нашем... Ибо не так была бы видима сила Его, если бы мы никогда не страдали, нежели теперь, когда мы страдаем и остаемся непобедимыми». «Можно еще иначе понимать слова сии (11 ст.). Как же? Так, как в другом месте говорить: аще умрохом со Христом, веруем, яко живы будем с Ним (Рим. 6:8). Ибо как мы носим Его мертвенность и решаемся заживо умереть для Него ныне, так и Он благоволит умерших нас оживить тогда» (ср. Рим. 8:17). «Кроме сего жизнь вечная чрез проповеднические великие труды Апостолов открывается в тех, кто ими пользуется, напр. Коринфяне, которые посему ни в каком случае не могут пренебрегать Апостолами из-за того, что они находятся в стесненных обстоятельствах».

Несмотря на все величие славы Евангелия, Господу угодно было поручить возвещать его глиняным (в слав. скудельным) сосудам, людям и телесно немощным, каким был, например, святой Павел, и кроме того, постоянно угнетаемым, уничижаемым и теснимым.Для чего же это так устроено? Разве не мог Господь так сделать, чтобы Апостолы одним видом своим уже влияли на людей? Конечно мог, но не благоволил так сделать для того, говорит, чтобы в нашем служении благовестия не было видно ничего нашего, а все было относимо к силе Божией, и чтобы видя нашу немощность и славу служения нашего, всякий должен был заключить, если сии о персте Божий все сие творят, ибо постиже на нас Царствие Божье (ср. Лк. 11:20), надо покориться слову их и веровать, чтобы не быть богоборцами. Чтобы яснее показать, как сила Божия действует в скудельных сосудах, святой Павел говорит.
  А в обстоятельствах нашей жизни не явно ли обнаруживается сила Божия? Нам отовсюду причиняют скорбь, поражают чувствительно душу, наносят раны сердцу, но это не стесняет груди, не захватывает дыхания, не сжимает сердца. Не ясно ли, что Бог посылает такую мощь нашему сердцу, что его не душат никакие скорби. Мы бываем в отчаянных обстоятельствах (в слав. нечаеми), но не отчаиваемся, не теряем присутствия духа, зная, что с нами Бог, и что против воли Его никто ничего с нами сделать не может. И всегда бывает так, что Бог устрояет нам благополучный выход из нашего положения. Мы гонимы – нас гонят, но мы не оставлены, нас не оставляет Бог. Мы низлагаемы, но не погибаем. Бывает, что враги, по-видимому, совсем готовы погубить нас, но мы с помощью Божьей, остаемся целы, живы и не погибаем (ср. Деян. 14:19).
 . Мы всегда, говорит, в теле нашем носим мертвость Господа Иисуса – беды, скорби, смертные опасности, испытываемые Господом Иисусом во время Его земной жизни. Не очевидно ли, что рассуждая по-человечески, нам давно следовало бы погибнуть, а мы все живы, а потому и выходит, что мы ежедневно являемся как бы из мертвых живыми. Это совершенно сходно с тем, как Господа распяли и положили во гроб, и еще запечатали, Он воскрес, жизнь Его поглотила смерть. Та же жизнь Иисусова действует теперь и в нас, ибо когда за проповедь о Нем подвергаемся бесчисленным смертям, а все остаемся живыми, не явно ли, что мы живы Его жизнью. Для того и смерти подвергаемся ради Него, за Евангелие о Нем. Кроме того, страдания за Христа Господа имеют и ту цель, чтобы содействовать вере во Христа.
 Видя нас в скорбях, в напастях, как бы постоянно находящихся в объятиях смерти, а между тем живых, вы можете видеть из этого, что в нас действует сила Божия, жизнь воскресшего Господа Иисуса оживляет мертвые наши тела, а веруя слову благовестия нашего, по мере веры, и вы оживотворяетесь благодатью Святого Духа через таинства, и начинаете жить новою, никому другому неведомою жизнью во Христе Иисусе, жизнью, которая, начавшись здесь, продлится вечно, и введет вас в нескончаемое блаженство.

Ср. раввинистическое утверждение: то, что вино должно храниться в глиняных сосудах, доказывает, что только смиренный человек способен хранить Тору. Кроме того, изготовил их Бог, а не сосуды сами себя (ср. Ис. 10:15; Ис. 54:16)

Имеют сыны века сего свое сокровище, имеют и христиане свое сокровище. У сынов века сего сокровище – богатство тленное, зо­лото, серебро, медь и прочее вещество. У хри­стиан сокровище – Божия благодать, и это со­кровище небесное, духовное, в сердцах их пре­бывающее, как апостол написал: Но сокровище сие мы носим в глиняных сосудах, чтобы преиз­быточная сила была приписываема Богу, а не нам (2 Кор. 4:7).
Люди, имеющие сокровище тленное, вся­кие свои нужды и то, чего им недостает, с его помощью восполняют. Не имеют хлеба – ку­пят хлеба. Не имеют одежды – до­стают себе одежду, и прочее. Так и Божия благодать, не­бесное сокровище, в христианских сердцах живущая, все нужды их и недостатки душевные восполняет. Человек сам по себе слеп – Божия благодать просвещает сердечные очи его, показывает ему суету мира этого, краткость вре­менной жизни и долготу вечности; показыва­ет, что все, что ни есть в мире сем, как тень про­ходит и что человек от рождения до смерти – странник и путник, идущий к небесному Оте­честву. И увещевает его во всякое время всего беречься и всего, в мире сем имеющегося, со страхом касаться, и ради нужды, а не ради угож­дения плоти употреблять, и соблазнов мира этого беречься. Потому такая душа не ищет в мире этом ни богатства, ни чести, ни славы, ни прочего мира сего сокровища, как сыны века этого делают. Но всегда смотрит и стремится к вечному блаженству, и его всеусердно желает и старается получить. Потому и воздыхает все­гда к своему Создателю, чтобы ту благодать Его могла получить, и там со всеми избранными хвалить и петь Его вовеки.
Немощен человек и бессилен против стремления страстей и греха стоять и побеждать их – Божия благодать укрепляет его и помогает ему в этом важном подвиге стоять, и показывает ему мерзость страстей и греха, и на всякое время увещевает его беречься этого зла. Поэтому такой человек крайне бережется всякого греха и случаев, которые ко греху при­водят, избегает, и совесть свою чистую во всем старается хранить. Такому человеку тяжко со­грешить, и он изволяет лучше умереть, чем согрешить, ведая, что всяким грехом величе­ство Божие оскорбляется, и совесть раздража­ется и тревожится, что для души благочести­вой несносно.
Многих грехов человек не видит в себе: Гре­хопадение кто уразумеет? (Пс. 18:13). Такие гре­хи Божия благодать обличает в нем. Все то грех, что против воли Божией делается. Посему вос­стает в сердце человеческом печаль, тоска и воздыхание, а иногда и мучение чувствуется. Посему сердце сокрушается, и знаки свои, го­рячие слезы извергает, плачет и рыдает, как буд­то великое потерял. И сами слезы такому серд­цу вместо прохлаждения и утешения бывают. Так благодать Божия сокрушает сердце чело­веческое и исцеляет, опечаливает и утешает, мертвит и живит, и все для пользы нашей уст­раивает. Та же Божия благодать показывает человеку не только его собственное, но и все­го рода человеческого окаянство и бедность. Посему в человеческом сердце восстает собо­лезнование и к прочим людям, ибо все люди одного естества и все имеют одну немощь и окаянство. Поэтому душа благочестивая не только о своей бедности, но и о бедности про­чих людей воздыхает и плачет.
Не знает и не имеет человек сам по себе истинного покаяния и жаления о грехах – Божия благодать соделывает в нем истинное по­каяние и жаление. Истинное покаяние и жаление – жалеть и болезновать о грехах не по причине погибели своей, но по причине того, что Бога Преблагого, Который есть Благоутробный Отец и вечная Благость и Любовь, гре­хами оскорбляем и прогневляем.
Человек, осознавая свою подлость и Божие непо­стижимое величие и огромную Его лю­бовь к себе и ко всем, весьма печалится и сер­дцем уязвляется, что он, земля и пепел (Сир. 10:9; 13:31), и Богом любимый, Возлюбивше­го его оскорбил и прогневил. Его Ангелы, и Архангелы, и все небесные Силы со страхом и любовью почитают, поют Ему и поклоняют­ся, а он, подлый, земля и пепел, не почитал Его и не слушал. От этого огромную печаль чув­ствует человек на сердце своем, и ею, как стре­лой, уязвляется. И это-то и есть печаль ради Бога, которая производит неизменное покаяние ко спасению (2 Кор. 7:10). Эту печаль Божия благодать соделывает. Имеющий такую печаль будет скорбеть и тужить, хотя бы и геенны не было.
Не имеет человек истинной и сердечной любви к Богу сам по себе – Божия благодать возбуждает в сердце его любовь, показывая ему, что Бог есть несозданное, безначальное, бесконечное, неизменяемое, присносущное, прелюбезное Естество и самоверховнейшее Добро, от Которого все блага и благодеяния, как от приснотекущего источника ручьи, про­истекают, и как все создания и люди, так и он создан и, падший, искуплен Им для вечного блаженства. Так благодать Божия, просвещая сердце человеческое, зажигает в нем огонь любви Божией.
Таковую любовь чувствуя в сердце своем, человек изливает слова любви: Возлюблю Тебя, Господи, крепость моя (Пс. 17:2). И еще: Что мне на небе? И без Тебя чего желать мне на зем­ле. Изнемогает сердце мое и плоть моя, Боже сердца моего и часть моя, Боже, вовеки (Пс. 72:25-26). Истинно любящий Бога ни на зем­ле, ни на небе ничего не желает, кроме одного Бога. Такая душа с пророком вопиет: Как лань желает к источникам вод, так желает душа моя к Тебе, Боже! Возжаждала душа моя к Богу Крепкому, Живому (Пс. 41:2-3). Для такого с Богом быть и во аде – рай, без Бога быть и на небе – мучение. Поэтому такой во всем ста­рается Богу угодить, и, видя в себе многие не­мощи и недостатки, скорбит и печалится. А любя Бога, любит и ближнего своего, потому что Бог его любит и велит его любить.
Не имеет человек истинного смирения в себе – Божия благодать показывает ему его нищету, убожество, бедность, окаянство, подлость и ничтожество, и так, познавая себя, че­ловек смиряется и, не надеется на себе ни в чем, одному только всемогуществу, премудрости, благости и милосердию Божию предается.
Не имеет человек правды в себе, с которой бы перед судом Божиим явиться мог и оправ­даться, но видит в себе грешника, которому на Суде Божием устоять никак невозможно, – благодать Божия утешает его, и увещевает правды ради к Богу воздыхать, и во Христе, за грешников умершем и воскресшем, искать оп­равдания. Такой человек с мытарем вопиет к Богу: Боже! Милостив буди мне, грешному (Лк. 18:13). «Боже, отврати лице Твое от грех моих», и обрати на лице Христа Твоего, Иску­пителя моего, Иисуса, Который ради меня, грешника, пострадал и умер. В Тебе Иисусе, Святе мой, оправдаюсь.
Не имеет человек в себе истинной и сер­дечной молитвы – Божия благодать учит его, о чем молиться, и возбуждает в нем истинную и сердечную молитву. И как дым благовонно­го порошка, положенного на угле горящем, восходит, так возбужденная благодатью Божией молитва от сердца восстает и восходит к Богу. Тогда человек кратко, но усердно молит­ся и вопиет: «О, Господи, помилуй! О, Господи, ущедри! О, Господи, услыши и спаси!» Такие слова – слова сердечные, и устами произно­сятся. Эти слова от избытка сердца говорят уста. Такая молитва, хотя и краткая, но прохо­дит небеса и входит в уши Господа Вседержи­теля.
Не знает человек, как истинно и сердечно Бога благодарить – Божия благодать его учит этому, показывая ему бесчисленные Божии благодеяния, ему поданные и подаваемые, которых он, подлый, убогий, нищий и ничего недостойный, даром и без всяких своих зас­луг, от благости Божией удостаивается. Чего грешник достоин, кроме одной казни? Но Бог Преблагой и Человеколюбивый, несмотря на то, что он грешник и Его уничижитель, бес­численные Свои блага подает ему.

Показав величие новозаветного служения, ап. Павел не скрывает и того неславного и даже уничиженного внешнего положения апостолов, которым соблазнялись некоторые из новообращенных. Апостол показывает высокую цель унижения: «...чтобы преизбыточная сила была приписываема Богу, а не нам» (2 Кор. 4:7). То, что апостолы отовсюду притесняемы, в отчаянных обстоятельствах, гонимы, низлагаемы (2 Кор. 4:8–9), окружены множеством смертных опасностей, из которых они, однако выходят живыми и невредимыми, не отчаивающимися даже в самых отчаянных обстоятельствах, заставляет всякого признать очевидность действия силы Божией (Апостол как бы так говорит: «Ибо не так была бы видима сила Божия, если бы мы никогда не страдали, нежели теперь, когда мы страдаем и остаемся непобедимыми» (св. Иоанн Златоуст, цит. соч., стр. 69). «Всегда носим в теле мертвость Господа Иисуса, чтобы и жизнь Иисусова открылась в теле нашем» (2 Кор. 4:10).

«Мертвость Господа» – это могут быть как внутренние скорби – умерщвление греху, т. е. духовная брань, так и внешние: повседневные скорби, беды, страдания за дело Его. А то, что несмотря на все трудности, мы остаемся живы, есть торжество жизни Иисусовой в нас. Причастия жизни Христовой нельзя достичь иным путем, кроме сострадания Ему. Положив начало этому в крещении, затем через несение своего жизненного креста мы прививаемся живоносному древу страданий и смерти Его. Путь Креста – единственный путь к вечной славе со Христом.