К Римлянам послание ап. Павла 7 глава 7 стих

Но с другой стороны, если господство греха связано с пребыванием под законом (7:5) Ср. 6:14: «Ибо грех не будет над вами господствовать: вы ведь не под законом, но под благодатью»., не означает ли это, что и сам закон грешен? Апостол решительно берёт закон под свою защиту: «Закон свят, и заповедь свята, и праведна и добра» (7:12). Он напоминает, что если бы закона не было, то нельзя было бы даже распознать грех: «Я познал грех не иначе, как чрез закон. Ибо я и пожелания не познал бы, если бы закон не говорил: “не пожелай”» (7:7).

1.      Давайте и мы явим пред Господом все наше желание. Какое желание? Я прочитал, какое желание бывает благим: Очень желал Я есть с вами сию пасху (Лк. 22:15), и еще: Олень желает к источни­кам воды (Пс. 41:2).

Я думаю, что совершающий покаяние и смиряющий себя дол­жен считать не свои блага, но совершенные им грехи. По моему мнению, этому нас учат эти строки, в них сказано: Боже, жизнь мою я возвещу Тебе! Ты положил слезы мои пред Собою (Пс. 55:9). Псалмопевец не говорит, что его жизнь безгрешна — обычно сле­зы проливаются как приношение за грехи. Если, конечно, мы не хотим понять его слова так: даже невинный человек не может быть уверен, что ему не уготована ежедневная борьба против опасней­ших соперников. Поэтому его совесть светла и радостна, однако ему уготована скорбная битва.

В строках псалма пред Тобою все желание мое (Пс. 37:10) мы можем понять, что речь идет скорее о вожделении, чем о же­лании. В греческом тексте стоит έπιθυμίαν, под этим подразуме­вается вожделение и желание, но слово «желание» используют и в хорошем, и в плохом смысле: Возжелала и ушла душа моя во дворы Господни (Пс. 83:3) — здесь в хорошем смысле. В законе же другое: Ибо я не понимал бы и вожделения, если бы закон не гово­рил: не вожделей (Рим. 7:7) — в плохом. Следующие строки нам объясняют, что грех, взяв повод от заповеди, производит всякое вожделение (Рим. 7:8) в чувствах человека. Однако мы можем понять эти слова следующим образом: «Я пред Тобой являю все желание», то есть открываю Тебе то, что желаю вымолить; мое желание окажется отнесенным к разряду просьб, а не к похваль­бе добродетелями. Похвальба неприятна и в целомудренном че­ловеке, а мольба даже в грешнике похвальна.

В-четвертых, даже и после измененных отношений человечества к закону дел в силу смерти Христовой закон сам по себе продолжает оставаться святым. Следовательно, к его требованиям от нас святости мы не имеем права относиться пренебрежительно, хотя при наших стремлениях к святости мы находим в нем не столько помощника, сколько обличителя и судию. Закон не создал грех, а только разбудил его в нашей падшей природе и дал о нем понятие. О законе Ап. Павел выражается так: «...закон свят, и заповедь свята и праведна и добра». Итак, Апостол внушает к закону уважение. В этой связи знаменательно выразительнейшее определение христианской любви, которое несколько ниже (Рим. 13:10) дает Павел: «...любовь есть исполнение закона», т. е. Декалога. Любовь — это гот мост, который прочно соединяет Ветхий и Новый Заветы.

Западная точка зрения: дела необходимы для спасения по закону; это — плата за спасение. Однако, по Ап. Павлу, спасение дается даром, но спасая человека, Бог рождает нового человека, находяшегося под благодатью, имеющего благодатные средства для преодоления греха. Новый человек проявляется в добрых делах. Добрые дела - плод благодатной жизни. Добрыми делами, крестным подвигом человек постепенно преодолевает греховную наклонность. Апостол предостерегаеттех, кто считает себя спасенным: «...не то делаю, что хочу, а что ненавижу, то делаю» (Рим. 7: 15).

Закон не виноват в том, что человек по собственной воле «продан греху». Апостол рисует картину того насилия, которое производит над нами грех, и того противоестественного раздвоения (греч. «шизофрения» — распад личности, «раскалывание» ума, сердца, воли), которое происходит вследствие греха в нашей природе: «не понимаю, что делаю, потому что не то делаю, что хочу, а что ненавижу, то делаю. Если же делаю то, чего не хочу, то соглашаюсь с законом, что он добр, а потому уже не я делаю то, но живущий во мне грех».

«...По внутреннему человеку нахожу удовольствие в законе Божием; но в членах моих вижу иной закон, противоборствуюший закону ума моего и делаюший меня пленником закона греховного...»

«Что же скажем? Неужели от закона грех? Никак. Но я не иначе узнал грех, как посредством закона». Если перевести этот текст дословно, то он прозвучит жестче: «Что итак скажем? Закон — это грех? Нет, ни в коем случае. Но грех не узнал бы я, если бы не через закон». Апостол Павел много раз отмечал, что грех обнаруживается законом, что он как бы берет повод от заповеди. Могло возникнуть мнение, что закон сам по себе зло и лучше бы Бог его не давал, лучше бы тогда жили без закона Божия. Но апостол пишет: «Нет, закон не является грехом. Разве можно сказать, что закон — это грех? Нет, ни в коем случае. Но грех не узнал бы я, если бы не через закон».

«Ибо я не понимал бы и пожелания, если бы закон не говорил: не пожелай». Буквально: «И ведь вожделения не знал бы я, если бы не сказал закон: не будешь вожделеть». О чем идет речь? Десятая заповедь гласит: «Не желай жены ближнего твоего и не желай дома ближнего твоего, ни поля его, ни раба его, ни рабы его, ни вола его, ни осла его, ни всякого скота его, ни всего, что есть у ближнего твоего» (Втор. 5:21). Сказано: «Не пожелай». Апостол Павел говорит: «Я бы не опознал внутренних своих вожделений, если бы закон не обратил на них моего внимания». Апостолом упоминается принцип, согласно которому запретный плод сладок. Закон высветил в человеке его предрасположенности, страсти, злые привычки, противоположные Божьей воле. Он их выявил, но они были и до этого. Просто они скрывались, а тут явился закон, и вожделения вылезли наружу. Я бы не вожделел, если бы закон не сказал мне: «Не вожделей», я бы не опознавал этих вожделений. Все совершалось бы автоматически, а я бы считал, будто все хорошо.

Как бы там ни было, Павел делает акцент на том, что вера во Христа освобождает от рабства закону. Конкретным выражением этой свободы является отказ от практики обрезания для обращающихся ко Христу, но в более общем плане речь идет об освобождении от всех «дел закона», поскольку закон не дает ни оправдания, ни искупления, а только выявляет грех. Об этом Павел уже говорил выше и к этой мысли он вновь и вновь возвращается:

Что же скажем? Неужели от закона грех? Никак. Но я не иначе узнал грех, как посредством закона. Ибо я не понимал бы и пожелания, если бы закон не говорил: не пожелай. Но грех, взяв повод от заповеди, произвел во мне всякое пожелание: ибо без закона грех мертв. Я жил некогда без закона; но когда пришла заповедь, то грех ожил, а я умер; и таким образом заповедь, данная для жизни, послужила мне к смерти, потому что грех, взяв повод от заповеди, обольстил меня и умертвил ею. Посему закон свят, и заповедь свята и праведна и добра. Итак, неужели доброе сделалось мне смертоносным? Никак; но грех, оказывающийся грехом потому, что посредством доброго причиняет мне смерть, так что грех становится крайне грешен посредством заповеди (Рим. 7:7-13).

Павел здесь движется в русле прежней логики, но до предела заостряет уже высказанную ранее мысль о том, что закон выявляет грех. В центре всего отрывка стоит утверждение, что «закон свят, и заповедь свята и праведна и добра»: это самая положительная оценка закона во всем корпусе посланий Павла. Но она с обеих сторон окружена такими рассуждениями о взаимосвязи закона и греха, которые в значительной степени сводят на нет утверждение о ценности закона. Он свят сам по себе, но он не только не помогает избавиться от греха, но наоборот, делает грех еще более привлекательным. В результате, парадоксальным образом, по причине закона грех оживает, а зараженный им человек умирает.

Почему Павел избрал речь от первого лица в качестве литературной формы, в которую он облекает свои мысли? На этот вопрос отвечают по-разному. Одни ученые полагают, что «Павел бросает здесь ретроспективный взгляд на собственный опыт жизни “под законом”, чтобы более наглядно передать читателям сущность такой жизни» инер К. Библейский культурно-исторический комментарий. Ч. 2. С. 364..

Другие считают, что в данном случае «речь от первого лица — не столько окно, открывающее доступ к личности Павла, сколько зеркало, в котором отражается и рассматривает себя читатель» Johnson L. Т. Reading Romans. R 115.. Тем самым он хочет показать, что его суждения — не теоретические, а основанные на собственном опыте. Одновременно он призывает читателей и слушателей послания в союзники, имея в виду, что в его описании они должны узнать себя. 

В гл. 7 Апостол возвращается к мысли о связи греха и закона, которой он касался раньше (5:20–21, ср. 3:20, Гал. 3:19). Мы имели случай отметить соотносительность Павловых понятий веры и благодати, а, с другой стороны, принципиальную противоположность веры и закона. Из гл. 6 вытекает, что домостроительство благодати заступило место домостроительству закона (ср. стт. 14–15). В гл. 7, еще раз отметив конец закона в смерти Христовой (стт. 1–4), Павел показывает, в чем состоит связь греха и закона (стт. 5–25). То, что Апостол пишет о психологии греха (ср. стт. 7–11), как влечения к запретному, о двух законах, которые борются в человеке, о власти тела, восстающего против ума (ср. стт. 22–25), отражает личный опыт пишущего, пережитый им в подзаконном состоянии, но знакомый и каждому христианину. Эта страница в Рим. принадлежит к самым сильным словам, которые когда-либо были сказаны ап. Павлом. Она имеет, поистине, общечеловеческое значение. В ст. 25б Павел подводит итог сказанному. Но ему предшествует победный клич, которым Апостол отвечает в ст. 25а на вопль раздвоенности (ст. 24). Спасение от раздвоенности – в благодати. В некоторых рукописях ст. 25а прямо говорится о благодати Божией. Но даже в лучшей форме текста, которая лежит в основании и русского перевода, мысль Павла, несомненно, о благодати. Греху, отягченному законом, противостоит благодать. Благодать и спасает человека от греха. Грех и благодать – несовместимы.

Павел не сказал: «я не имел бы греха, кроме как через закон», но, скорее, что он не знал бы греха. Итак, закон не есть предлог ко греху, но скорее указатель на него, который делает его явным для незнающих. Не для того, чтобы они, узнав, творили грех - хотя, прежде чем узнать, они, конечно, и творили его, - но чтобы, зная неправедное, они переменились к лучшему.

***

(V, В, А) Заметь же, как премудро он ведёт рассуждение о законе. Ведь он сказал: Когда мы жили по плоти, тогда страсти греховные, которые — законом, действовали в членах наших, чтобы приносить плод смерти (Рим. 7:5). Но эта речь отнюдь не свободна от подозрений, так как на это тотчас могли бы возразить: «Получается, что закон — распорядитель и зачинщик греха? Ведь если истинно, что им в нас действуют плотские страсти, то можно ли не видеть в нём первоисточника?» Что же тайноводец? Он проницательно предупреждает этот вопрос и отвергает мысль, будто закон — отец греха, но, напротив, обвиняет человеческую природу в бессилии и в том, что чрез закон она вынуждена подпасть под наказания. Потому-то он и говорит: Что же скажем? Закон — грех? Отнюдь нет. Но я познал грех не иначе, как чрез закон. Ведь он не сказал: «Я имел грех не иначе, как чрез закон», но: «Я познал его». Следовательно, закон — не основание для греха, но скорее его указатель, представляющий его ясным для тех, которые его не знали, не для того, чтобы они, научившись, совершали его, если они и прежде чем узнать в любом случае его совершали, ведь нет праведного ни одного (Рим. 3:10; ср. Пс. 13:3), согласно изречению псалмопевца, но для того, чтобы, зная беззаконие, они переходили к лучшему. И мне кажется, что нечто подобное происходило у древних чрез заповедь Моисея. Возьмём для примера широкую и ведущую куда-нибудь дорогу, и пусть будут на ней в середине разбросаны камни и изрыты, если угодно, ямы. Далее, пусть будут какие-нибудь люди, шагающие в ночной тьме, беспрестанно натыкающиеся на то, что разбросано в середине, и непроизвольно падающие в ямы. И при таких обстоятельствах кто-нибудь, взяв факел, установит его на этих распутьях, ясно представив этим людям препятствия, не для того, чтобы они снова натыкались на них, но, напротив, чтобы перешагивали и избавлялись от бедствия. Так неужели свет нанёс вред, когда показал причину страданий? Или лучше мы скажем, что он доставил им величайшую пользу и сделал путь для них куда безопаснее? Но я думаю, последнее для всех очевидно. Так вот, когда те, которые были грешны и подпадали под весьма многочисленные обвинения, чрез закон познали грех, тогда закон по справедливости считается и называется не грехом, да и далеко до этого, но скорее указателем греха, как я сказал.

Notice how skillfully he crafts his words concerning the law. Earlier he said, “While we were in the flesh, our sinful passions by the law were at work in us.” But now that statement is freed from any suspicion. An impartial judge would have replied: Is the law then the author of sin? If it is true that the passions of the flesh are at work in us through the law, how could the law not be understood as the originator of sin? What do you say to that, O expounder of the mysteries? He is keen to answer. He denies that the law is the father of sin and instead lays the blame on human nature for being weak and for being convicted by the judgments of the law. He makes that point in this way: “What then should we say? That the law is sin? By no means! Yet, I would not have known sin except through the law.” Look at the sobriety! He did not say, “I would not have had sin except through the law,” but rather, “I would not have known sin.” The law, therefore, is not a pretext for sin, but a revealer of it. It lays sin bare for those who do not know it. It does this not so that they may commit sin once they learn it 197—they were surely committing sin even before they knew it, as the psalm says, “No one is righteous, not even one”—but so that once they realize what is wrong, they may progress to what is better. It seems to me that something similar came about for the ancients through the command of Moses. As an example, say that there is a broad road leading somewhere. Now toss a large boulder in the middle of it and dig pits in it too, if you will. Now, say there are some people walking on the road in the dark of night, constantly stumbling against what lay in the middle of the road and even accidently falling into the pits. Then in this state of affairs someone took a torch and set it on a tripod to illuminate the surroundings for the people there to prevent them from further stumbling and to deliver and free them from harm. Was the light then to blame since it revealed the danger? Wouldn’t we rather say that it brings them the greatest possible profit since it makes them safer? I think this is obvious to everyone. So when we sinners, who stumble into the greatest possible charges, learn our sin through the law, it would not be reasonable for us to think or say that the law is sin—far from it! Rather, the law is a revealer of sin, as I have explained.

He also brings up the weakness of our nature. Though the law was given for our benefit, it had unintended consequences, just as the light of the sun has for those with diseased eyes. So when he says that the commandment somehow became an “opportunity” for covetousness, no one should think that he is blaming the law. No, 198 he is crying out against our weakness. Those who were being pushed toward evil by this weakness needed to be stopped by the law. You see, the human mind is sick with a love of vanity that always leads to covetousness. Now those who covet live as they wish without being troubled. But those who beat back their covetous desire experience a fierce onslaught of passions. No one covets what they already have. Rather, they covet what they are prevented from having. So since the law prevents us from having what is harmful, it becomes the occasion for the weak to covet that very thing all the more.

г) В-четвертых, даже и после измененных отношений человечества к закону дел, в силу смерти Христовой, закон сам по себе продолжает быть святым, и следовательно, к его требованиям от нас святости мы не имеем права относиться пренебрежительно, хотя при наших стремлениях к святости мы находим в нем (как в ветхозаветное человечество) не столько помощника, сколько обличителя своего и судию (Рим. 7:7–25).

«Что же скажем? Неужели от закона грех (чтобы пренебрегать им, как отринутым и разведенным мужем)? Никак!» (Рим. 7:7). Это отрицание Апостол раскрывает и повторяет в разных перифразах, заключающих одну и ту же общую мысль, что закон, собственно, не создал греха, а только разбудил его в нашей падшей природе и дал об нем понятие.

Вот пример перифразов апостольских: «грех, взяв повод от заповеди, произвел во мне всякое пожелание» (Рим. 7:7). «Когда пришла заповедь, то грех ожил» (Рим. 7:9). «Грех, взяв повод от заповеди, обольстил меня» (Рим. 7:11). «Грех становится крайне грешен посредством заповеди» (Рим. 7:13). И т. п. Все сии выражения употребляет Св. Апостол с той единственной целью, чтобы возбудить и направить нашу ненависть не против закона, а против греха, обличенного и обнаруженного во всей своей ядовитости и зловредности законом.

О законе же, собственно, он выражается так: «закон свят, и заповедь свята, и праведна, и добра. Итак, неужели доброе сделалось мне смертоносным? Никак!» (Рим. 7:12, 13)… Закон хочет Апостол обезвинить и внушить даже к нему наше уважение. Он, будучи совершен и духовен, говорит людям, как бы они были чистые духи; и уж не он виноват, если открылось, что человек «плотян и продан греху» (Рим. 7:14).

Несмотря на то, что принявшие закон (т. е. ветхозаветные люди) сделались хуже, –говорит Святой Златоуст в объяснение апостольских слов, – но прими во внимание, что закон не только не хотел усилить зла, но напротив, старался пресечь зло, до него бывшее. А если и не в состоянии был совершить, то увенчай за расположение.

Резкие слова Ап. Павла о законе (в 5 ст. Ср. 3:20; 4:15; 5:20) могли наводить некоторых на мысль о том, что человек не особенно виновен во грехе, что главная причина греха в законе. Имея в виду возможность такого взгляда, Апостол прямо отстраняет его...

 Закон, данный Богом, не есть причина греха. Он только разъяснил, что есть грех, и что – не грех. Человек грешил и до закона, и греховные похоти в нем были, но он не осознавал это ясно, а похоти, пожелания не считал и за грех. Когда же закон ясно и определенно указал, какие дела и похоти грешны, тогда человек ясно сознал и свои грехи и похоти, как грехи. Но вместо того чтобы осознав грех, перестать грешить, он еще больше стал грешить.
 Каким образом закон способствовал размножению грехов? Живущий в человеке грех, овладев всею его природою, до закона ни в чем не встречал себе препятствия. Человек весь предался ему, и делал, как покорный раб, все ему угодное как самому себе (самоугодие). Все это шло так естественно и спокойно, что казалось, будто и греха в этом не было (до закона грех был мертв). Но когда явились заповеди, то, и другое запрещение, тогда грех как бы ожил, стал разжигать противоположные заповедям похоти, и человек стал сознательно желать и делать запрещаемое. Так и размножился грех. Он ожил, а человек умер.
 До закона человек, согрешая, не сознавал ясно своей греховности, поэтому и совесть не мучила его, и он чувствовал, что живет правильно, как и должно жить, а грех казался как бы мертвым, не действующим. Когда же пришла заповедь, и осветила сознание грешника, тогда грех как бы проснулся в нем, стали размножаться похоти в противодействие заповеди, пробудилась совесть, и начала терзать душу за нарушение заповеди. Но так как сил для противодействия греху не было ни в душе, ни в законе, то душа невольно сознала себя бессильной, как бы мертвой для истинной святой жизни. Вот что стало следствием греха! Господь дал людям Свои заповеди, чтобы они точно знали, что есть угодного Ему, и исполняя их, жили истинною жизнью, а вышло, что совсем противоположное заповедь послужила им к смерти. Каким же образом?
 Заповедь дает повод греху обольщать человека противоположным себе. Он прямо не восстает против заповеди, но ухищряется представить похоти и дела противные ей, в таком свете, что человеку кажется гораздо лучше, даже разумнее, поступить против заповеди, нежели по заповеди. Например, заповедь повелевает простить обидевшего, а грех обольщает – будешь прощать, тебя же затопчут в грязь, благоразумнее постоять за себя, доказать, что ты не позволишь себя обижать безнаказанно, в этом нет ничего худого, и закон справедливости требует того же. Вот так-то, или подобным образом, и прельщает грех делать противное заповеди, ведя человека к смерти как бы самою заповедью. Но виноват ли в преступности человека закон, данный ему, если оживил в нем грех, возбудил страсти, обвинил, осудил его?
 Нет, из сказанного ранее (о законе) видно, что все попечение Божье о спасении людей – закон, учение догматическое, заповеди, учение нравственное, как жить по закону, все свято, как исшедшее от самого святого Бога, праведно, как учащее правде праведных, благо, как имеющее целью благо людей.
 Неужели святой, праведный и благой закон был причиною смерти души? Нет, и быть этому нельзя. Не закон смертоносен, но грех, живущий в нас. Он, овладев нами, научает нас нарушать закон, данный к нашему благу, и таким образом причиняет нам смерть Закон, между прочим, и дан был с тою целью, чтобы вызвать наружу (в слав. да явится) кроющееся в нас зло греха, показать, что он и благое превращает в злое. Другая цель закона, показать крайнюю грешность греха. И наша духовная природа указывает нам грех. Но злу нередко удается обольстить, обмануть ее, помирить грех с правдой. Когда же закон явно указывает должное, а грех, несмотря на это, берет силу, тогда человек уже не может грешить со спокойною совестью, а прямо идет против нее, и таким образом становится крайне грешным и перед совестью, и перед Богом.

Неужели от закона грех? Упоминания закона до сих пор звучали, скорее, неодобрительно, особенно утверждение Павла, что закон обнаруживает греховные наклонности (ст. Рим. 7:5). Теперь Павел объясняет, что осознание отрицательного действия, которое закон неизбежно осуществлял в жизни падшего человека, не является отрицанием самого закона (ср. Рим. 3:31). В этом падшем мире роль закона, определенная Богом, — выявлять природу человеческого греха. Закон не только выявляет грех, но и служит катализатором, вызывая именно те греховные реакции, которые он же запрещает и осуждает (ст. Рим. 7:8-11). Сам по себе закон, приводящий нас к осознанию наличия греха в нашей нравственной и духовной жизни (Рим. 3:20; Рим. 5:13, 20), "свят, праведен и добр" (ст. Рим. 7:12).

Но чтобы никто не подумал, что ап. Павел, провозглашая свободу от закона, разрушает Божие установление, домостроительство спасения, Апостол специально останавливается на роли ветхозаветного закона. Он говорит о той положительной роли закона, которую он имел, а именно: законом познается грех, степень виновности перед Богом. «Я не иначе узнал грех, как посредством закона» (Рим. 7:7). Закон, как зеркало, отражает наши грехи, открывает Божие требование и дан для нашей пользы. Но закон, обнаруживая живущий в плоти нашей грех, не дает силы его победить. Зло происходит от греха, делающего закон своей почвой. Грех берет повод от закона (Рим. 7:8), так как закон обнаруживает греховные пожелания. На законе испытывается наша свобода, которая, будучи несовершенной через приражение греху, старается уклониться от требований закона.

Блаженный Феодорит пишет: «Апостол в сказанном выше употребил много таких выражений, которые желающим хулить закон послужили бы поводом к осуждению закона, если бы он не сделал предлагаемого здесь решения вопросов. Сказано было: закон привниде, да умножится прегрешение (ср.: Рим. 5:20), и: закон гнев соделовает (ср.: Рим. 4:15), и: от дел закона не оправдится всяка плоть пред Ним (Рим. 3:20) и тому подобное. Представив по сему поводу возражение: закон ли грех? — Апостол ответил на него решительным отрицанием: да не будет. — Святой Златоуст, приведши те же места, и, кроме них, еще следующие: страсти греховныя, яже законом, действоваху во удех наших, и еще: идеже несть закона, ту ни преступления (ср.: Рим. 4:15), присовокупляет: «как все сие сказано по-видимому в обвинение закона, Апостол, дабы истребить такое подозрение, вводит возражение и говорит: что убо, закон ли грех? Да не будет. Отрицает прямо, дабы расположить к себе слушателя и исправить соблазняющегося. Ибо он, услышав уже и удостоверившись в образе мыслей Апостола, вместе с нами будет исследовать то, что представляется трудным, и не будет подозревать говорящего. Посему-то Апостол, предложив наперед возражение, присовокупил и свой образ мыслей и не сказал: что мне рещи? — но: что убо речем? Так как бы подавались советы и мнения при собрании всей Церкви, так как бы возражение сделано не Апостолом, но само собою вытекало из сказанного выше и из сущности дела. Никто не станет спорить, говорит Апостол, что писмя убивает, а дух животворит (ср.: 2 Кор. 3:6). (Это приводится как равновесное предыдущему: во еже работати Богови во обновлении духа, а не в ветхости писмене.) Сие так ясно, что не остается и места возражению. А когда нет в том сомнения: что должны мы сказать о законе? То ли, что он есть грех? Да не будет». — Да не будет — никак нельзя думать, что закон грех, то есть что он учит, поблажает производить грех (см.: Экумений). После такого ответа, однако ж, все еще оставалось неясным, что же значат высказанные прежде слова. «Итак, разреши недоумение» (святой Златоуст). И Апостол решает это недоумение в следующем отделении (Рим. 7:7-13), содержание которого можно выразить так: все сказанное действительно сопровождало закон; но не закон тому вина, а живущий в нас грех. Начало же такому решению полагает словами, тотчас за решительным: да не будет, — следующими: но греха не знах, точию законом: похоти же не ведах, аще не бы закон глаголал: не похощеши.

Эти слова подают разные мысли или разные оттенки одинаковой мысли, судя по тому, как их сочетавать с предыдущим: да не будет. Можно сочетавать их так: да не будет — не только закон не грех, но я и не знал бы, что такое грех и похоть, если бы не научил меня распознавать их закон. Закон разъяснил мне, что когда надо делать и чего не делать; я и знаю, какое доброе дело и какое недоброе — грешное. И не только разъяснил все это, но приложил и наказание за неисполнение, чтоб я не подумал когда, что можно и не исполнить предписанного. Таким образом закон есть добру учитель, а не греху. Так понимал блаженный Феодорит: «закон не только не есть учитель греха, — да не будет, — но совершенно напротив: он — обвинитель греха; потому что и не знал бы я, что худо, если бы не научил меня он». «Не сказал Апостол: греха не творил, точию законом, — но: не знах; так что закон — виновник не творения греха, а распознавания его, как педагог, не позволяя по неведению ниспадать на степень бессловесных» (Фотий у Экумения).

При таком понимании слова сии усиливают: да не будет. Но можно с ними соединять и такие мысли, при которых они будут ослаблять сие отрицание. Можно так: закон не виновник и не учитель греха, но увеличитель и усилитель моей грешности. Он раскрыл мне все, что грешно, а сил не грешить не дал. Я теперь и знаю, что грешно, и все-таки грешу; и эти согрешения мои стали при законе тяжелее, чем были прежде без закона. Я и без него грешил бы, но о многом не знал бы, что оно грешно; а теперь знаю и грешу. Грехи мои стали сознательными и потому виновнейшими. Но в этом не похуление закона, а похвала: ибо, раскрывая пред очами моими тяготу моей виновности, он усиливал страх наказания и тем заставлял остерегаться греха. Так понимают Экумений: «не то я говорю, что закон — виновник греха, но то, что он для меня виновник познания греха или сознания грешности, чем подверг меня тягчайшему наказанию, как согрешающего в ведении» — и Амвросиаст: «закон не грех, но указатель греха. Он показал, что и сокровеннейшие грехи суть грехи и не могут пройти не наказанными пред Богом. Но, узнавши это, человек должен был сознавать себя более виновным и ответным и, судя по сему, не мог, по-видимому, быть благодарен закону. Ибо кто станет благоволительно относиться к тому, кто грозит тягчайшим наказанием?.. Однако ж закон и в сем отношении благ и прав: ибо указывать належащую беду есть доброе дело».

Можно еще и так: закон не учит греху и не потворствует ему; но тем, что запрещает грех, наводит на грех. Многого я и думать не думал делать; но когда закон указал мне все беззаконные дела, то о некоторых из них, о коих я прежде и не думал, стал думать, подумавши, пожелал их, пожелавши, склонился на них, склонившись, стал грешить. Если и не наводил он на что-либо грешное — неведомое, то усиливал похотение грешного — ведомого — по какому-то живущему во мне противлению закону. Таким образом закон послужил мне поводом ко греху. Но виновен в этом не закон, а я сам. Закон представлял себя мне не поводом ко греху, а отводом от него. А я сам для себя из закона устроил повод ко греху. Так святой Златоуст: «видишь ли, как Апостол нечувствительным образом дает разуметь, что закон не только обличает грех, но и некоторым образом подает повод к оному? Впрочем, виною сего поставляет он не закон, а неразумие людей». — То же говорит и Экумений: «намекает Апостол, что закон есть нечто подготовляющее, служащее поводом ко греху, не по своей, однако ж, природе, но по злонравию людей».

Какое ни взять из этих пониманий, всякое обезвиняет закон и подтверждает: да не будет. Но ближе всех первое; недалеко и третье, будучи в согласии с последующею речью. Второе же есть не прямое, а выводное.

Но в каком смысле говорится: греха не знах, — похоти не ведах! Ибо в действительности и грех знаем, и похоть ведома. В том смысле, что после обнародования закона все сие стало ведомо яснее, определеннее и подробнее; а до закона хоть и было ведомо, но смутно, неопределенно и неполно. Отчего многое казалось позволительным и покрывалось снисхождением и оправданием почти всеобщим. А теперь так смотреть уже ни на какие дела не приходится. «О чем я и не подозревал, что оно не позволительно у Бога, о том знаю теперь, что оно грех» (Амвросиаст). — Блаженный Феодорит пишет: «слова: не ведах, не знах — не показывают здесь совершенного неведения, но ими выражается, что в законе получил я ведение более точное, нежели каково естественное мое различение (добра и зла)». Святой Златоуст ту же мысль выражает полнее: «если бы человек не знал похоти, пока не получил закона, от чего бы случиться потопу? За что бы сожигать Содом? Так в каком же смысле говорит так Апостол о похоти? В том, что хотя и до закона жившие знали, что грешат, но узнали то обстоятельнее, когда объявлен закон, а потому с сего времени стали подлежать большему осуждению. Ибо иное дело иметь обличителем природу, и иное — сверх природы и закон, который дает на все ясные предписания». — Блаженный Феофилакт особый некий оттенок указывает в той же мысли, имея в виду более деятельную сторону, именно: я испытывал и прежде греховные и похотные влечения, но не в такой силе; когда же пришел закон, они до того рассвирепели, что удержи не было, — дали они мне себя знать. «Знали, говорит, и тогда, что грех и похоть — зло; но тогда пожелание не было так усиленно».

Под словом: грех — можно разуметь грех определенный, а под словом: похоть — вообще греховное влечение ко всему запрещенному. Но можно и, наоборот, грех понимать как греховное влечение вообще, а похоть как определенное похотение чего-либо недолжного, так как в законе, где говорится: не пожелай, — определенно указывается, чего не следует желать (см.: Исх. 20:17). В следующем стихе они так стоят, что очевидно грех считается источником похоти; между тем как в настоящем, кажется, скорее похоть ставится источником греха. Потому можно не настаивать на одном каком-либо значении здесь сих слов.

Апостол говорит в своем лице: я не знал, я не ведал. Но очевидно говорит не о себе одном. Ибо далее, продолжая речь все в своем лице, говорит он: живях кроме закона иногда, — чего прямо о себе не мог он сказать. Без закона писанного жил некогда не он, а род человеческий; почему надо полагать, что хотя он говорит здесь в своем лице, но не от своего лица: «он тут ведет общее всего человечества дело» (Амвросиаст). «Под собою разумеет человека вообще» (Экумений). Это замечание здесь не столь нужно, сколько нужным окажется оно после, при толковании отделения, начинающегося с 14-го стиха.