К Римлянам послание ап. Павла 7 глава 8 стих

1.      Давайте и мы явим пред Господом все наше желание. Какое желание? Я прочитал, какое желание бывает благим: Очень желал Я есть с вами сию пасху (Лк. 22:15), и еще: Олень желает к источни­кам воды (Пс. 41:2).

Я думаю, что совершающий покаяние и смиряющий себя дол­жен считать не свои блага, но совершенные им грехи. По моему мнению, этому нас учат эти строки, в них сказано: Боже, жизнь мою я возвещу Тебе! Ты положил слезы мои пред Собою (Пс. 55:9). Псалмопевец не говорит, что его жизнь безгрешна — обычно сле­зы проливаются как приношение за грехи. Если, конечно, мы не хотим понять его слова так: даже невинный человек не может быть уверен, что ему не уготована ежедневная борьба против опасней­ших соперников. Поэтому его совесть светла и радостна, однако ему уготована скорбная битва.

В строках псалма пред Тобою все желание мое (Пс. 37:10) мы можем понять, что речь идет скорее о вожделении, чем о же­лании. В греческом тексте стоит έπιθυμίαν, под этим подразуме­вается вожделение и желание, но слово «желание» используют и в хорошем, и в плохом смысле: Возжелала и ушла душа моя во дворы Господни (Пс. 83:3) — здесь в хорошем смысле. В законе же другое: Ибо я не понимал бы и вожделения, если бы закон не гово­рил: не вожделей (Рим. 7:7) — в плохом. Следующие строки нам объясняют, что грех, взяв повод от заповеди, производит всякое вожделение (Рим. 7:8) в чувствах человека. Однако мы можем понять эти слова следующим образом: «Я пред Тобой являю все желание», то есть открываю Тебе то, что желаю вымолить; мое желание окажется отнесенным к разряду просьб, а не к похваль­бе добродетелями. Похвальба неприятна и в целомудренном че­ловеке, а мольба даже в грешнике похвальна.

В-четвертых, даже и после измененных отношений человечества к закону дел в силу смерти Христовой закон сам по себе продолжает оставаться святым. Следовательно, к его требованиям от нас святости мы не имеем права относиться пренебрежительно, хотя при наших стремлениях к святости мы находим в нем не столько помощника, сколько обличителя и судию. Закон не создал грех, а только разбудил его в нашей падшей природе и дал о нем понятие. О законе Ап. Павел выражается так: «...закон свят, и заповедь свята и праведна и добра». Итак, Апостол внушает к закону уважение. В этой связи знаменательно выразительнейшее определение христианской любви, которое несколько ниже (Рим. 13:10) дает Павел: «...любовь есть исполнение закона», т. е. Декалога. Любовь — это гот мост, который прочно соединяет Ветхий и Новый Заветы.

Западная точка зрения: дела необходимы для спасения по закону; это — плата за спасение. Однако, по Ап. Павлу, спасение дается даром, но спасая человека, Бог рождает нового человека, находяшегося под благодатью, имеющего благодатные средства для преодоления греха. Новый человек проявляется в добрых делах. Добрые дела - плод благодатной жизни. Добрыми делами, крестным подвигом человек постепенно преодолевает греховную наклонность. Апостол предостерегаеттех, кто считает себя спасенным: «...не то делаю, что хочу, а что ненавижу, то делаю» (Рим. 7: 15).

Закон не виноват в том, что человек по собственной воле «продан греху». Апостол рисует картину того насилия, которое производит над нами грех, и того противоестественного раздвоения (греч. «шизофрения» — распад личности, «раскалывание» ума, сердца, воли), которое происходит вследствие греха в нашей природе: «не понимаю, что делаю, потому что не то делаю, что хочу, а что ненавижу, то делаю. Если же делаю то, чего не хочу, то соглашаюсь с законом, что он добр, а потому уже не я делаю то, но живущий во мне грех».

«...По внутреннему человеку нахожу удовольствие в законе Божием; но в членах моих вижу иной закон, противоборствуюший закону ума моего и делаюший меня пленником закона греховного...»

Грех получил повод через заповедь и произвел во мне всякое вожделение. Другими словами, к человеку, жившему раньше без Бога, приходит закон Божий и говорит: «Вот этого совсем не надо делать». Когда учат на священников, предупреждают, что не обо всех грехах надо рассказывать. Например, иногда некоторые книжки, говорящие, как надо готовиться к исповеди, бывают крайне вредны. Не потому, что они вредны сами по себе, а потому, что моя злая воля, прочитав о каком-то редком грехе, которого я раньше не знал, скажет: «А дай-ка я попробую». Логика такова: запрещено, а как все-таки интересно попробовать! Вот так зло выворачивается. Таким образом пытается проявиться самоугодие.

Святитель Феофан Затворник объясняет: «Закон не грех, не производитель и не учитель греху; напротив, он-то и научил меня распознавать определенно, что есть грех запрещенный. Но как же сделалось, что размножились грехи, когда привзошел закон? Так, что живущий во мне грех, услышав заповедь, одно повелевающую, другое запрещающую, против всякой заповеди начал во мне возжигать противоположную ей похоть и ввергать в грехи, — грехи и размножились по поводу заповедей»¹. Раньше человек жил да жил средней жизнью. Пришла заповедь: «Нельзя делать то-то и то-то». Грех же внутри живущий, этот «чужой», предлагает: «А давай-ка попробуем наоборот?» И возникают похоти.

Святитель Феофан продолжает: «Живущий во мне грех лежит будто мертвый, пока не слышит закона, противного себе; но, как только заслышит, пробуждается и начинает лютовать, разжигать похоти. Он похож на ядовитого змия или кровожадного зверя, которые смирно лежат в своей норе или берлоге, будто нет их, пока не почуют, что кто-либо вступил в их область; но как только почуют сие, тотчас поднимаются со всею свирепостию и нападают на нарушителя их покоя»². Закон разворошил то, что внутри человека. Словно палкой в муравейник, он ткнул внутрь человека и разворошил гнездо зла, которое там уже было, благодаря первородному греху.

И далее: «Грех здесь у Апостола есть живущий в нас грех, или закон самоугодия, овладевший падшею природою нашею, по которому неотложным имеется делать одно угодное себе, несмотря ни на что»³. Грех заявляет: «А я хочу и буду делать». Это желание, тяга. Не важно, что мне этого нельзя. «Как бы ни уважителен был запрет, я все равно буду делать», — говорит грех. Пока человек не знает Евангелия, ему кажется, что все нормально. Он нашпигован этими змеями, которые сидят себе и сидят.

Святитель Феофан Затворник далее пишет: «Это самоугодие, по обширности своей области, молчит, будто не зная на что обратиться, будто сыто будучи; но, как услышит запрещение чего-либо сладкого ему, тотчас устремляется на защиту его, не желая с ним расстаться. Такой закон самоугодия замечен даже язычниками, которые говорили, что мы обычно тянемся к запрещенному и горим еще большим желанием к тому, в чем получаем отказ. Самоугодие лежит в основе, в глуби греховности. Оно рождает похоти, то ту, то другую, то третью, судя по тому, какую встретит заповедь, запрещающую что-либо. Похотей не слишком много; это — страсти. Но дел, удовлетворяющих всякую похоть или страсть, много. Апостол говорит о похотях и страстях, как источниках дел. Всякая же похоть или страсть или все в совокупности похоти и страсти исходят у него из живущего в нас греха. Вот где корень того, что грехи размножаются, несмотря на заповеди или даже по поводу самых заповедей»⁴.

Некоторые люди говорят: «Нельзя запрещать! Если бы не запрещали, ничего плохого бы не было». Так ли это? Да нет. Человек живет себе с раком и живет, а тут эту гадость начали тянуть изнутри. Закон вытащил эту гадость на свет Божий.

«Без закона грех мертв. Я жил некогда без закона; но когда пришла заповедь, то грех ожил, а я умер» (Рим. 7:8–10). Это значит, что до закона грех не осознавался как грех, как нечто противоположное воле Божией. У Достоевского есть знаменитая фраза. Допрашивают какого-то господина в суде и спрашивают: «Ты жене изменяешь?» Тот отвечает: «Я же не монах, чтобы жене не изменять». Мол, все в наше время изменяют, это норма жизни. Норма жизни — бить, скандалить, ненавидеть, злобиться. Человек грешит, но не воспринимает это как грех, до пришествия закона для него это норма жизни. Однако приходит закон от Бога и запрещает: «Так делать нельзя», и человек начинает стонать. Святитель Феофан замечает: «А когда закон ясно скажет, что то и то — грех, тогда грех видится, как бы из сокровенности какой выступает наружу»⁵.

ибо без закона грех мертв - риторически усиленное выражение идеи, изложенной в. 3:20 и. 4:15.

Древние толкователи по-разному интерпретировали рассматриваемое место из Послания к Римлянам. Ориген в своем толковании делает акцент на привлекательности греха, лишь возрастающей благодаря закону: «Не знаю почему, но то, что запрещается, становится тем вожделеннее. И потому, хотя святая заповедь праведна и блага... запретом она лишь сильнее пробуждает и воспламеняет во мне вожделение и тем самым через добро вершит во мне смерть» Ориген. Комментарий на Послание к Римлянам 6. 8 (Commentarii in epistulam ad Romanos. Vol. 3. P. 258). Рус. пер.: Библейские комментарии отцов Церкви. Новый Завет. Т. 6. С. 283.. Похожие рассуждения встречаем у Августина: «Когда Павел говорит “грех, взяв повод от заповеди, обольстил меня и умертвил ею”, он подразумевает, что плод запретного желания более сладок. А потому грехи, совершенные втайне, слаще, хотя сладость эта смертоносна» вгустин. Некоторые темы из Послания к Римлянам 32 (CSEL 84,17). Рус. пер.: Библейские комментарии отцов Церкви. Новый Завет. Т. 6. С. 288..

В гл. 7 Апостол возвращается к мысли о связи греха и закона, которой он касался раньше (5:20–21, ср. 3:20, Гал. 3:19). Мы имели случай отметить соотносительность Павловых понятий веры и благодати, а, с другой стороны, принципиальную противоположность веры и закона. Из гл. 6 вытекает, что домостроительство благодати заступило место домостроительству закона (ср. стт. 14–15). В гл. 7, еще раз отметив конец закона в смерти Христовой (стт. 1–4), Павел показывает, в чем состоит связь греха и закона (стт. 5–25). То, что Апостол пишет о психологии греха (ср. стт. 7–11), как влечения к запретному, о двух законах, которые борются в человеке, о власти тела, восстающего против ума (ср. стт. 22–25), отражает личный опыт пишущего, пережитый им в подзаконном состоянии, но знакомый и каждому христианину. Эта страница в Рим. принадлежит к самым сильным словам, которые когда-либо были сказаны ап. Павлом. Она имеет, поистине, общечеловеческое значение. В ст. 25б Павел подводит итог сказанному. Но ему предшествует победный клич, которым Апостол отвечает в ст. 25а на вопль раздвоенности (ст. 24). Спасение от раздвоенности – в благодати. В некоторых рукописях ст. 25а прямо говорится о благодати Божией. Но даже в лучшей форме текста, которая лежит в основании и русского перевода, мысль Павла, несомненно, о благодати. Греху, отягченному законом, противостоит благодать. Благодать и спасает человека от греха. Грех и благодать – несовместимы.

Я полагаю, что апостол хотел сказать нечто такое: грех, совершенный по неведению, безусловно, тоже подлежит наказанию; но для знающих кара будет тяжелее.

***

(А) И он представляет бессилие нашей природы, состоящее в том, что закон, данный в помощь, нежданно оказался вредоносным, как и свет солнца для тех, которые слабы глазами. Если же он говорит, что поводом для пожеланий каким-то образом стала заповедь, то пусть никто не думает, будто он обвиняет закон, но, напротив, что он громогласно осудил имеющуюся в нас немощь, коль скоро мы побуждались к худшему посредством того, от чего чрез закон нам надлежало воздерживаться. Ведь человеческий разум всегда одержим бездумной склонностью к вожделениям. И когда он исполняет вожделения, живёт так, как хочет, будучи безмятежен, но когда отсекает их, выдерживает лютейший напор страстей. И никто не вожделеет того, что доступно, но всякий вожделеет того, что запрещено. Поэтому если закон запретил то, что доставляет вред, у немощных появился повод ещё больше вожделеть этого.

He also brings up the weakness of our nature. Though the law was given for our benefit, it had unintended consequences, just as the light of the sun has for those with diseased eyes. So when he says that the commandment somehow became an “opportunity” for covetousness, no one should think that he is blaming the law. No, 198 he is crying out against our weakness. Those who were being pushed toward evil by this weakness needed to be stopped by the law. You see, the human mind is sick with a love of vanity that always leads to covetousness. Now those who covet live as they wish without being troubled. But those who beat back their covetous desire experience a fierce onslaught of passions. No one covets what they already have. Rather, they covet what they are prevented from having. So since the law prevents us from having what is harmful, it becomes the occasion for the weak to covet that very thing all the more.

If the law that condemns the way of wickedness were to be without force, he says, then sin would be powerless. That is because sin is all but provoked into becoming strong through the law, while the sting of pleasure will be more sluggish when no one is commanding anything. It is all but blunted and put under a spell by broad permissiveness. Where there is no opposition at all, contentiousness surely remains idle. So sin is dead when the law does not issue commands. The expounder of the mysteries says that he once was alive “apart from the law,” but then, when “the commandment came,” he states that sin revived and he died.

He frames his discussion of these matters to be about his own situation, but I think he intends to communicate something like this: It is common knowledge that those who transgress in ignorance are subject to penalty, but those who transgress knowingly will receive a harsher punishment. The Savior confirms this when he says that the one who knew his master’s will and did not do it will be beaten with many blows, but the one who did not 199 know and did not do it will be beaten with few blows. And so, as everyone knows, it is better to transgress in ignorance than to transgress with knowledge of the law. If someone comes under the law after living life outside the law and then chooses to ignore its commands, that person is convicted of the charge of sin and falls under judgment. Then—then!—he will mourn his laziness and all but cry out against the severity of the law, saying, “I was once alive apart from the law, but when the commandment came, sin revived and I died.” Now if sin is truly “dead apart from the law,” how can one credibly suppose that sin is somehow brought to life by the same law that unmasks it or that the law starts it breathing, as it were, even though sin was in us before (albeit formerly unrecognized)? We were not righteous, of course. But just as sin was dead because there happened to be no condemning law, so also we were alive because we had an excuse based on our ignorance. “For where there is no law, there is no transgression,” as he says. So when the commandment arrived, sin came back to life, as it were, and death was restored and therefore also punishment for those who fell into transgression out of weakness. And what is the result of this? What happens is contrary to our hope and expectation. The “commandment,” he says, which was given for life, “proved to be death.” It is like the light from the sun’s rays. That light injures anyone with an eye disease, even though light is intrinsically pleasant and highly desirable. The light itself is surely not to blame. Rather, the harm that it inflicts should be considered an indictment of the illness of those who suffered. In the same way, I think, he is saying that the commandment gives an opportunity for sin to deceive people and drag them down to death. Or perhaps someone might take it in a different sense and say 200 that the intense desire for pleasure always strives against the demands of the law. A wicked way of life resists goodness and generally drives it out. Sometimes it drags off the mind and casts it down into transgression, subjecting it to the penalties of the law. So the law is actually the occasion for the battle. In this sense, the wise Paul says that he was deceived by the commandment and put to death through it since it all but killed him by stirring up his desires into opposition to it in the way I just described.

г) В-четвертых, даже и после измененных отношений человечества к закону дел, в силу смерти Христовой, закон сам по себе продолжает быть святым, и следовательно, к его требованиям от нас святости мы не имеем права относиться пренебрежительно, хотя при наших стремлениях к святости мы находим в нем (как в ветхозаветное человечество) не столько помощника, сколько обличителя своего и судию (Рим. 7:7–25).

«Что же скажем? Неужели от закона грех (чтобы пренебрегать им, как отринутым и разведенным мужем)? Никак!» (Рим. 7:7). Это отрицание Апостол раскрывает и повторяет в разных перифразах, заключающих одну и ту же общую мысль, что закон, собственно, не создал греха, а только разбудил его в нашей падшей природе и дал об нем понятие.

Вот пример перифразов апостольских: «грех, взяв повод от заповеди, произвел во мне всякое пожелание» (Рим. 7:7). «Когда пришла заповедь, то грех ожил» (Рим. 7:9). «Грех, взяв повод от заповеди, обольстил меня» (Рим. 7:11). «Грех становится крайне грешен посредством заповеди» (Рим. 7:13). И т. п. Все сии выражения употребляет Св. Апостол с той единственной целью, чтобы возбудить и направить нашу ненависть не против закона, а против греха, обличенного и обнаруженного во всей своей ядовитости и зловредности законом.

О законе же, собственно, он выражается так: «закон свят, и заповедь свята, и праведна, и добра. Итак, неужели доброе сделалось мне смертоносным? Никак!» (Рим. 7:12, 13)… Закон хочет Апостол обезвинить и внушить даже к нему наше уважение. Он, будучи совершен и духовен, говорит людям, как бы они были чистые духи; и уж не он виноват, если открылось, что человек «плотян и продан греху» (Рим. 7:14).

Несмотря на то, что принявшие закон (т. е. ветхозаветные люди) сделались хуже, –говорит Святой Златоуст в объяснение апостольских слов, – но прими во внимание, что закон не только не хотел усилить зла, но напротив, старался пресечь зло, до него бывшее. А если и не в состоянии был совершить, то увенчай за расположение.

 Закон, данный Богом, не есть причина греха. Он только разъяснил, что есть грех, и что – не грех. Человек грешил и до закона, и греховные похоти в нем были, но он не осознавал это ясно, а похоти, пожелания не считал и за грех. Когда же закон ясно и определенно указал, какие дела и похоти грешны, тогда человек ясно сознал и свои грехи и похоти, как грехи. Но вместо того чтобы осознав грех, перестать грешить, он еще больше стал грешить.
 Каким образом закон способствовал размножению грехов? Живущий в человеке грех, овладев всею его природою, до закона ни в чем не встречал себе препятствия. Человек весь предался ему, и делал, как покорный раб, все ему угодное как самому себе (самоугодие). Все это шло так естественно и спокойно, что казалось, будто и греха в этом не было (до закона грех был мертв). Но когда явились заповеди, то, и другое запрещение, тогда грех как бы ожил, стал разжигать противоположные заповедям похоти, и человек стал сознательно желать и делать запрещаемое. Так и размножился грех. Он ожил, а человек умер.
 До закона человек, согрешая, не сознавал ясно своей греховности, поэтому и совесть не мучила его, и он чувствовал, что живет правильно, как и должно жить, а грех казался как бы мертвым, не действующим. Когда же пришла заповедь, и осветила сознание грешника, тогда грех как бы проснулся в нем, стали размножаться похоти в противодействие заповеди, пробудилась совесть, и начала терзать душу за нарушение заповеди. Но так как сил для противодействия греху не было ни в душе, ни в законе, то душа невольно сознала себя бессильной, как бы мертвой для истинной святой жизни. Вот что стало следствием греха! Господь дал людям Свои заповеди, чтобы они точно знали, что есть угодного Ему, и исполняя их, жили истинною жизнью, а вышло, что совсем противоположное заповедь послужила им к смерти. Каким же образом?
 Заповедь дает повод греху обольщать человека противоположным себе. Он прямо не восстает против заповеди, но ухищряется представить похоти и дела противные ей, в таком свете, что человеку кажется гораздо лучше, даже разумнее, поступить против заповеди, нежели по заповеди. Например, заповедь повелевает простить обидевшего, а грех обольщает – будешь прощать, тебя же затопчут в грязь, благоразумнее постоять за себя, доказать, что ты не позволишь себя обижать безнаказанно, в этом нет ничего худого, и закон справедливости требует того же. Вот так-то, или подобным образом, и прельщает грех делать противное заповеди, ведя человека к смерти как бы самою заповедью. Но виноват ли в преступности человека закон, данный ему, если оживил в нем грех, возбудил страсти, обвинил, осудил его?
 Нет, из сказанного ранее (о законе) видно, что все попечение Божье о спасении людей – закон, учение догматическое, заповеди, учение нравственное, как жить по закону, все свято, как исшедшее от самого святого Бога, праведно, как учащее правде праведных, благо, как имеющее целью благо людей.
 Неужели святой, праведный и благой закон был причиною смерти души? Нет, и быть этому нельзя. Не закон смертоносен, но грех, живущий в нас. Он, овладев нами, научает нас нарушать закон, данный к нашему благу, и таким образом причиняет нам смерть Закон, между прочим, и дан был с тою целью, чтобы вызвать наружу (в слав. да явится) кроющееся в нас зло греха, показать, что он и благое превращает в злое. Другая цель закона, показать крайнюю грешность греха. И наша духовная природа указывает нам грех. Но злу нередко удается обольстить, обмануть ее, помирить грех с правдой. Когда же закон явно указывает должное, а грех, несмотря на это, берет силу, тогда человек уже не может грешить со спокойною совестью, а прямо идет против нее, и таким образом становится крайне грешным и перед совестью, и перед Богом.

грех мертв. Т.е. остается неузнанным и потому бездействует.

Но чтобы никто не подумал, что ап. Павел, провозглашая свободу от закона, разрушает Божие установление, домостроительство спасения, Апостол специально останавливается на роли ветхозаветного закона. Он говорит о той положительной роли закона, которую он имел, а именно: законом познается грех, степень виновности перед Богом. «Я не иначе узнал грех, как посредством закона» (Рим. 7:7). Закон, как зеркало, отражает наши грехи, открывает Божие требование и дан для нашей пользы. Но закон, обнаруживая живущий в плоти нашей грех, не дает силы его победить. Зло происходит от греха, делающего закон своей почвой. Грех берет повод от закона (Рим. 7:8), так как закон обнаруживает греховные пожелания. На законе испытывается наша свобода, которая, будучи несовершенной через приражение греху, старается уклониться от требований закона.

Закон не грех, не производитель и не учитель греху; напротив, он-то и научил меня распознавать определенно, что есть грех запрещенный. Но как же сделалось, что размножились грехи, когда привзошел закон? Так, что живущий во мне грех, услышав заповедь, одно повелевающую, другое запрещающую, против всякой заповеди начал во мне возжигать противоположную ей похоть и ввергать в грехи, — грехи и размножились по поводу заповедей. Живущий во мне грех лежит будто мертвый, пока не слышит закона, противного себе; но, как только заслышит, пробуждается и начинает лютовать, разжигать похоти. Он похож на ядовитого змия или кровожадного зверя, которые смирно лежат в своей норе или берлоге, будто нет их, пока не почуют, что кто-либо вступил в их область; но как только почуют сие, тотчас поднимаются со всею свирепостию и нападают на нарушителя их покоя.

Грех здесь у Апостола есть живущий в нас грех, или закон самоугодия, овладевший падшею природою нашею, по которому неотложным имеется делать одно угодное себе, несмотря ни на что, противящееся тому и внутри и вне, сколько бы оно уважительно ни было. Это самоугодие, по обширности своей области, молчит, будто не зная на что обратиться, будто сыто будучи; но, как услышит запрещение чего-либо сладкого ему, тотчас устремляется на защиту его, не желая с ним расстаться. Такой закон самоугодия замечен даже язычниками, которые говорили, что мы обычно тянемся к запрещенному и горим еще большим желанием к тому, в чем получаем отказ. Самоугодие лежит в основе, в глуби греховности. Оно рождает похоти, то ту, то другую, то третью, судя по тому, какую встретит заповедь, запрещающую что-либо. Похотей не слишком много; это — страсти. Но дел, удовлетворяющих всякую похоть или страсть, много. Апостол говорит о похотях и страстях, как источниках дел. Всякая же похоть или страсть или все в совокупности похоти и страсти исходят у него из живущего в нас греха. Вот где корень того, что грехи размножаются, несмотря на заповеди или даже по поводу самых заповедей.

Блаженный Феодорит пишет: «Апостол пытается всем этим доказать, что закон не подлежит обвинению. Поелику сказал, что с изданием закона умножились грехи, то, чтоб не подумал иной, будто бы закон тому причиною, по необходимости показывает способ, каким действовал грех, именно что он, издание закона обратив в повод к борьбе, преоборол немощный помысл». Феофилакт поясняет: «не сказал: закон содела похоть, — но: грех; склонность к удовольствию (самоугодие) и стремление к худшему самое научение закона употребили во зло». — Но подробнее излагает все производство грешности, при законе, святой Златоуст: «видишь ли, как снял вину с закона? Грех, говорит Апостол, а не закон увеличил похоть; и вышло противное тому, чего желал закон. Сие доказывает слабость, а не злокачественность закона. Когда питаем к чему-либо вожделение и нам воспрещают то, тогда огонь вожделения возгорается сильнее. Но сие происходит не от закона; он запрещал с тем, чтобы отвесть от вожделения. Грех же, то есть твоя беспечность, твоя злая воля самое добро употребили во зло. А в худом употреблении лекарства виновен не врач, а больной. Бог не для того дал закон, чтобы им воспламенять похоть, но для того, чтобы угашать оную. Хотя вышло противное, но виновен в том не закон, а мы. Несправедливо было бы винить того, кто больному горячкою, который рад непрестанно пить холодное, не дает много пить и тем усиливает в нем столь пагубное для него вожделение. Дело лекаря только запретить; а воздерживаться должен сам больной. Что из того, ежели грех получил повод посредством закона? Худому человеку и доброе приказание служит часто поводом сделаться порочнее. Так диавол погубил Иуду, ввергнув в сребролюбие и соделав татем принадлежащего нищим. Но не вверенный ему денежный ящик был причиною погибели, а худое расположение воли. — Не дивись, что Павел, говоря о законе, употребил весьма сильные выражения. Он ограничивается самонужнейшим; сколько не допускает, чтобы слова его послужили поводом разуметь дело иначе, столько заботится исправить уже разумеющих неправо. Посему принимай здесь в рассмотрение не голые слова, но вникни в причину, которая заставила Апостола так говорить, представь себе неистовство иудеев и непреодолимое их упорство, которое старался преодолеть он. Когда же по-видимому много говорит против закона, не закон винит, а низлагает только упорство иудеев. Ежели же в вину закону поставить, что грех посредством его получил повод, то найдешь, что сие же самое случилось и в Новом Завете. Ибо и в Новом Завете есть тысячи законов, которые касаются многих, даже важнейших предметов. И всякий видит, что то же самое бывает и здесь не только в рассуждении похоти, но и вообще в рассуждении всякого порока. Аще не бых пришел и глаголал им, — говорит Христос, — греха не быша имели (Ин. 15:22). Следовательно, грех и здесь нашел для себя повод и большее наказание. Так же и Павел, рассуждая о благодати, говорит: колико мните горшия сподобится муки, иже Сына Божия поправый? (ср.: Евр. 10:29). Следовательно, большее благодеяние послужило к тягчайшей казни. Подобно и об язычниках говорит Апостол, что они соделались безответными; потому что, будучи одарены разумом и имея возможность чрез изучение красот творения возвыситься умом до Творца, не воспользовались как должно Божиею премудростию. Видишь, что добрые действия (Божии благодеяния) для порочных всегда служили случаем быть более наказанными. Но конечно, не будем за сие винить Божиих благодеяний; напротив, при всем этом еще более станем им удивляться; осудим же тех, которые самое добро обратили во зло. Точно так же поступим и в рассуждении закона. Заметь, что Апостол сказал не просто: содела во мне похоть, — но: всяку похоть, — разумея чрез то чрезмерность похоти. Спросишь: какая же польза в законе, ежели страсть им усилена? Никакой, напротив, еще больший вред. — Так вышло; но не закон в том виновен, а виновна беспечность принявших закон. Ибо похоть произведена грехом, и хотя посредством закона, но тогда, как закон заботился не о том, а о противном. Следовательно, грех стал гораздо сильнее закона. Но и сие должно поставить опять в вину не закону, а людской неблагодарности».

Что значит: без закона бо грех мертв есть? Не говорит: бе, — но: есть; следовательно, выражает общее положение. Всегда, говорит, так бывает, что, пока не издается закон, грех мертв есть. Но что означает сия мертвость? То, что грех до закона не сознается грехом. Грешат, но не знают, что грешат, и бывают покойны. А когда закон ясно скажет, что то и то — грех, тогда грех видится, как бы из сокровенности какой выступает наружу. Но поелику у Апостола впереди стоит та мысль, что грех, в нас живущий, по поводу закона соделал всякую похоть и, следовательно, как бы пробужден был законом; то под: мертв — не лучше ли разуметь: недействен, — как бы спящ и недвижим. У наших толковников встречается то и другое понимание.

Блаженный Феодорит пишет: «пока нет закона, показывающего то, что должно делать, и запрещающего то, чего не должно делать, грех не имеет места». Продолжает сию речь блаженный Феофилакт: «то есть не почитается существующим (не сознается). Когда же есть закон, предписывающий должное, то грех живет, то есть существует и представляется грехом тем, которые преступают закон, грешат сознательно». Та же мысль и у Амвросиаста: «грех мертвым назвал Апостол, поелику думалось, что так как он (до закона) не вменяем был у Бога, то у людей был мертв в том смысле, что им грешил ось будто ненаказанно. В действительности грех не был под спудом сокрыт, но не зналось, что Бог имеет судить за него, — так что, когда по издании закона стало явно, грех будто ожил. Он и прежде жил, но по беспечности людей почитался мертвым, будучи на деле живым. Они думали, что он не вменялся, тогда как вменялся. То есть он, живой, почитался мертвым». — Экумений же под мертвостию разумеет недейственность. «Грех мертв, то есть недействен. Хоть и прежде закона он действовал, но не с такою силою. Многие грехи, говорит, казалось, спали или замерли. Многого я не знал и, делая беззаконное в неведении, не так тяжко грешил. И грех тогда не так яростно нападал на меня. А когда пришел закон, он озлился на меня».