Евангелие от Иоанна 13 глава 2 стих

При свершении вечери, когда диавол уже вложил в сердце Иуде Симонову Искариоту предать Его, Иисус, зная, что Отец все отдал в руки Его, и что Он от Бога исшел и к Богу отходит, встал с вечери, снял с Себя верхнюю одежду и, взяв полотенце, препоясался; потом влил воды в умывальницу, и начал умывать ноги ученикам и отирать полотенцем, которым был препоясан (Ин. 13:2—5). Мы не должны понимать слова про свершенную вечерю (facta coena) так, будто бы она уже завершилась и прошла, ибо она все еще продолжалась, когда Господь встал и омыл ноги ученикам Своим. Ведь после этого Он вновь возлег, после чего передал кусок хлеба предателю Своему. То есть вечеря еще не была завершена, пока оставался хлеб на столе. Так вот, «при свершении вечери» сказано в том смысле, что она уже приготовлена и дошла уже того, когда сотрапезники едят за столом. В отношении же того, что сказал евангелист : когда диавол уже вложил в сердце Иуде Симонову Искариоту, — если ты спросишь, что было вложено в сердце Иуды, то, конечно же, предать Его. Это «вложение» —духовное внушение, оно входит не через уши, но через помыслы, поэтому не телесным, но духовным образом. Ибо не следует то, что является духовным, всегда воспринимать в похвальном смысле. Апостол знал не-которые духовные силы злобы в небесных сферах, против которых, как он свидетельствует, мы должны вести борьбу (см. Еф. 6:12). И не было бы злобных духовных сил, если бы не было злых духов. Ибо получили они имя свое «духовные» (spiritalia) от слова «дух» (a spiritu).

Но каким образом случается так, что вкладываются в сердце диавольские внушения и смешиваются с человеческими помыслами, так что человек считает их как бы своими? Откуда человек знает это? Не следует сомневаться, что и добрые внушения происходят сокровенным и духовным образом от доброго духа, но дело все в том, с какими из них соглашается человеческий ум, либо оставленный поделом без Божественной помощи, либо по благодати поддержанный ею. И вот уже вошло в сердце Иуды через диавольское наущение то, что ученик должен предать Учителя, в Котором он не узнал Бога. Уже таким он пришел на трапезу — как соглядатай за Пастырем, как злоумышленник для Спасителя, как продавец Искупителя. Уже таким он пришел. Иисус же видел, каков он, и терпел, а тот считал себя неразоблаченным, ибо обманывался в отношении Того, Кого хотел обмануть. Но Он, внутри сердца его разоблачив его, сознательно использовал его без ведома его.

Теперь мы должны обратиться к темным делам тьмы, от коих предостерегал Спаситель Иудеев, – к злым совещаниям Иудеев против Иисуса. Здесь первое внимание надобно обратить на того ученика, который послужил орудием к исполнению злых намерений Иудеев. Какое побуждение имел этот несчастный ученик, когда предавал своего Наставника на жертву Иудеям? Вопрос этот не легко разрешить. Как, в самом деле, ученик, причисленный к лику апостольскому, который мог ежедневно испытать на себе впечатления Божественной силы, действовавшей в Иисусе Христе, был свидетелем дел Его могущества, столько имевший опытов Его любви, мог решиться на такой ужасный шаг, на такое нечестие? Без сомнения, он пристал к обществу учеников, не имея в начале намерения предать Иисуса, но так же с искренним расположением, как и прочие апостолы. Конечно и Господь в нем видел способного быть достойным апостола: иначе Он не допустил бы его в близкое общение с Собой, не обращался бы с ним, как и с прочими апостолами. Этим еще не исключается возможность и того предположения, что были однако же в характере Иуды и дурные черты так же, как и добрые и, без сомнения, Господь столько же видел и эти семена зла, сколько начатки добра: только борьба зла с добром еще не была решена и можно было надеяться, что доброе возьмет верх над злым. Спрашивается: какое же было господствующее в Иуде злое расположение, из которого проистекло предательство? Отыскивая исторические указания для разрешения этого вопроса, естественно прежде всего обратить внимание на сребролюбие; Евангелист Иоанн замечает, что Иуда имел при себе денежный ящик, в котором хранилась небольшая касса учеников Господних и что он не был верен в исполнении своей обязанности, но пользовался суммой тайно к своему обогащению. С этим замечанием хорошо соглашается и то обстоятельство, что, по единогласному свидетельству трех первых Евангелистов, Иуда условился за известную сумму предать своего Учителя Синедриону. На основании такого соображения мы могли бы заключить, что эта алчность корысти возросла в нем до такой степени, что для удовлетворения ее он не устрашился такого злодеяния.

Но с этим предположением трудно согласиться. Если бы в Иуде до такой степени преобладало над всем корыстолюбие, то невероятным представляется, чтобы Господь принял такого в число Своих учеников. Так глубоко проникая в сокровенные чувства каждого и умея употреблять каждого на то, в чем кто более может оказать пользы: как Он допустил такого человека до заведывания кассой? И если Иуда единственно по сребролюбию предал своего Учителя Иудеям, то трудно объяснить, почему он удовлетворился такой малой суммой, как тридцать саклей, или сребренников. Можно думать, что Синедрион, имея в виду захватить, кого желалось, до начала пасхи, не поскупился бы дать и более, если бы Иуда потребовал. Разве допустить предположение, что Синедрион поскупился или потому, что имел в виду другие способы захватить Господа, не соглашаясь дать Иуде более, или рассчитывал на характер действий Самого Господа, что Он не воспользуется для Своего защищения никаким стечением народа. Как бы то ни было, столь малозначительная сумма не могла быть единственным побуждением такого действия Иуды. Да и мала ли, велика ли была сумма, во всяком случае надобно допустить, что человек, который пользовался близостью к своему учителю и по крайней мере считал Его Мессией некоторое время, уже довольно времени должен был находиться в других к Нему внутренних отношениях, чем прежде, или чем прочие ученики. Таким образом может статься, что и не сребролюбие было главным побуждением предательства.

Да и точно ли Иуда предвидел исход дела? Его неестественная смерть, это наложение рук на себя, когда увидел он, что Иисус осужден на смерть, по-видимому, дают право заключать, что Иуда на это не рассчитывал.

Есть предположение, что Иуда предполагал ускорить течение дела: поставив Иисуса в опасное положение, он думал Его вынудить к немедленному объявлению Себя Царем-Мессией или к употреблению Божественной силы для торжества над всеми препятствиями. И от того, когда дело получило совсем иной оборот, Иуда, видя, что Тот, Которому сердце его некогда было предано, осужден, пришел в такое отчаяние. Такой образ действования нельзя не назвать преступным. Цель не освящает противонравственных средств. И можно ли так обращаться с делами Божиими!

Что думать об этом предположении? Если бы Иуда следовал таким воззрениям, хотя и незаконным, то конечно Сам Господь не допустил бы его увлечься такой мечтой до ослепления. Еще: допустив такое предположение, никак нельзя согласиться, чтобы Господь, заметив намерение Иуды удалиться с вечери, сказал ему такие слова, какие приводятся у Евангелиста. Они прямо приняты были бы за одобрения: еже твориши, сотвори скоро.

Кажется надобно допустить, что Иуда, как и другие апостолы, пришел к Господу с земными видами, с чувственными надеждами. Но потом скоро в них разочаровавшись, вообще охладел к делу, которым увлекся в начале. Еще за год до Своей кончины, Господь после известной беседы в синагоге Капернаумской, когда многие оставили Его, заметил ученикам, что и между ними есть диавол, разумея Иуду. Конечно и Петру было сказано: иди за Мною, сатана; ты не мыслишь, яже суть Божия, но человеческая (Мф. 16:2–3). Но сердце Петра легко склонилось к раскаянию. Сердце же Иуды было черство. Отделившись от общества Иисусова, связанный с ним только земными интересами, Иуда давно уже перестал быть учеником Его и только выжидал случая благовидно отстать от Него. Господь терпел его при Себе частью в намерении подействовать на его душу, частью потому, что предвидел Свою судьбу, связанную с его личностью ( ведяше бо искони Иисус, кто есть предаяй его. Ин. 6:64).

Остается рассмотреть события последнего времени служения Господа. С того времени, как воскрешение Лазаря стало обращать на себя внимание народа, намерение Синедриона – погубить Иисуса – утвердилось. Не соглашались только еще в том, как это исполнить: хотели определить это, смотря по обстоятельствам. Еще неизвестно было тогда, придет ли Он в Иерусалим. Между тем, против ожидания Синедриона, Иисус не только явился в Иерусалим публично, в виду врагов, грозящих Ему смертью, но и вошел в него с такой торжественностью, как никогда. Господствующая партия фарисеев уже раскаивалась, что допустила зайти делу так далеко: «смотрите, говорили фарисеи между собой, все ваши совещания не ведут ни к чему, весь народ привязался к Нему, что теперь остается делать (Ин. 12:19)»? И стали думать, как бы взять Иисуса хитростью и умертвить (Мф. 26:4): неизвестно, рукой ли тайного предателя, каких тогда было много: или тогда уже составился план – хитростью захватить Его в свои руки и предать Его позорной смерти под законным предлогом. Но то было уже решено, чтобы исполнить это не в самый праздник, но или после праздника, или до него. Последнее более нравилось и было избрано всеми, когда один из самих учеников Господа Иуда Искариотский предложил им свои услуги (Мф. 26:14–16; Лк. 22:3–6). Условились с ним в цене и он обещался им предать своего Наставника и Господа.

+++Горский А. В. прот. История Евангельская и Церкви Апостольской. Свято-Троицкая Сергиева Лавра, 1902. С. 204-207++

Если все синоптические Евангелия сообщают, что последняя вечеря с учениками была пасхальной трапезой (Мф. 26:17-30; Мк. 14:12-26; Лк. 22:7-23), то у евангелиста Иоанна присутствует ряд указаний, подтверждающих, что трапеза происходила накануне Пасхи (Ин. 18:28; 19:14, 31, 42). Крестная смерть в четвёртом Евангелии приурочена ко второй половине дня 14 Нисана, к часу заклания пасхальных агнцев в Иерусалимском храме. Иисус занимает место пасхальной жертвы (Ин. 19:36). В начале Евангелия мы слышали свидетельство Иоанна Крестителя об Иисусе как об Агнце Божием (Ин. 1:29, 36). Для него Он стал Агнцем, кость которого не должна была сокрушиться (Ин. 19:33-36).

Указание, с которого начинается тринадцатая глава: «А перед праздником Пасхи, зная, что пришел Его час перейти от мира сего к Отцу...», подразумевает, что смерть Иисуса Христа станет Пасхой. На Иудейскую Пасху, бывшую воспоминанием исхода, освободившего евреев из египетского рабства, Иисус совершает Свой собственный исход, «переход» из этого мира к отцу: «А перед праздником Пасхи, зная, что пришел Его час перейти от мира сего к отцу, Иисус, возлюбив Своих, находящихся в мире, до конца возлюбил их. И во время вечери, когда диавол уже заронил в сердце Иуды Симонова Искариота намерение предать Его, Он, зная, что Отец всё дал Ему в руку, и что Он от Бога иcшел и к Богу идет...».

Итак, первые три стиха главы указывают на неизбежность грядущей смерти и объясняют ее значение:

1. Настал её час. Если до этого мы не раз слышали слова Самого Иисуса Христа (Ин. 2:4; Ин. 7:6; Ин. 8:30; Ин. 12:23), что этот час ещё не наступил, то сейчас смерть приблизилась к Нему вплотную.

2. Смерть – это переход к Отцу, Его Пасха. Иисус возвращается туда, откуда пришёл.

3. Она станет высшим проявлением Его любви («до конца»).

4. Иуда, понуждаемый диаволом, уже согласился на измену. Евангелист отмечает активную деятельность сатаны во время предстоящих Страстей¹.

5. Евангелист говорит не только о добровольности будущей смерти, но и о том, что всё происходящее находится в руках Самого Христа.

Предположению, что умовение ног было пред вечерею, нисколько не препятствует выражение ев. Иоанна (2): δείπνου γενομενου¹, потому что это выражение само но себе может значить только: „когда вечеря уже была приготовлена». Поэтому дело можно представлять так: после того как вечеря уже началась и Иисус возлег за трапезою, Он однако не открыл самаго пасхальнаго торжества, по, по поводу спора учеников о первенстве, встал с вечери (ст. 4) и приступил к умовению ног ученикам. Если, далее, справедливо предположение, что упоминаемый ев. Лукою спор о первенстве учеников был для И. Христа поводом умыть им ноги, то мы здесь будем иметь такое различие между евв. Луки и Иоанна: первый имеет в виду передать лишь учение И. Христа о смирении и потому лишь кратко указывает на спор учеников о первенстве как на повод к этому учению, не раскрывая подробно, откуда начался этот спор, и не передавая об умовении ног; ев. Иоанн главное свое внимание обращает на то, что в умовении ног ученикам, кроме урока смирения, совершилось высшее проявление любви И. Христа к „Своим», имеющим остаться после Него в мире. Тогда как в среде Его учеников был враг-ученик, уже окончательно порешивший в сердце своем предать своего Господа, тогда как Он вполне сознавал Свое божественное полномочие и достоинство, Он, однако, желая научить учеников собственным примером Своим самоотверженной любви и смирению, принимает на себя должность раба, умывает ноги Своим ученикам, не исключая и Своего предателя, и тем являет Свою любовь к ним до конца (1—3).

Иуда волею своею уже был осквернен задуманным преступлением; сердце его уже приютило в себе мысль диавольскую. Душу его знал Господь Сердцеведец и однако Он не погнушался преклониться к ногам оскверненного и преступника и омыть их пречистыми руками Своими. И это смирение и любовь Господа не остановили Иуды! – восклицает Златоуст На Иоанна бес. 70 стр. 300..

Предательство Иуды

Пока они первосвященники, книжники... так рассуждали об убийстве Иисуса, тайно пробирался к ним один из Апостолов, Иуда Искариот, которого сатана соблазнил возможностью заработать некоторую сумму денег, оказав синедриону крайне необходимую для него услугу. Это был тот самый хранитель денежного ящика, казначей малого стада Христова, которого Евангелист Иоанн называет вором. Назвавшись одним из двенадцати Апостолов, Иуда предложил свои услуги указать синедриону, когда и где можно взять Иисуса, и обещал он устроить это так секретно, что народ ничего не будет знать, следовательно, не будет и никаких поводов к народным волнениям. Но что же вы дадите мне за такую услугу? — спросил Иуда. Они обрадовались и предложили ему тридцать сребренников (Мф. 26:15).

Да и как было не обрадоваться добровольному появлению такого союзника! Помимо того, что Иуда знает все тайные места, куда Иисус удаляется в ночное время, уже одно то, что против Иисуса восстал один из двенадцати учеников Его, могло поколебать в народе веру в Него даже как в Пророка.

Иуда не стал торговаться, надеясь, вероятно, получить добавочную плату, когда исполнит обещанное. Да и синедрион готов бы был заплатить за такую услугу гораздо дороже, но назначил только тридцать сиклей потому, что этой ценой хотел унизить Иисуса, так как по закону Моисея такая сумма назначена была в вознаграждение за раба, случайно убитого.

Окончив переговоры, Иуда удалился, и теперь все заботы его состояли в том, чтобы ловко обработать выгодное и важное дело: и с того времени он искал удобного случая предать Его. Все это происходило во вторник перед пасхой.
***

Приготовление пасхи для Иисуса и апостолов

Апостолы Петр и Иоанн спросили Иисуса: «Где хочешь есть пасху? скажи, мы пойдем туда и приготовим» (Мк. 14:12). Погруженный в думы о предстоящей смерти, Иисус, как бы не слушая их, сказал им: «Да, пойдите, приготовьте нам есть пасху» (Лк. 22:8). Тогда они вновь спрашивают Его: «Где же велишь нам приготовить?» (Лк. 22:9). — Где приготовить пасху Христу, не имевшему где и головы преклонить? Не все ли равно, где? — «Пойдите, — говорит Он Им, — в город (конечно, Иерусалим); при входе в него встретите человека, несущего кувшин воды; идите за ним и, когда он войдет в дом, спросите его именем Моим: где та комната, в которой можно было бы есть пасху Мне с Моими учениками? Он укажет вам большую комнату, устланную коврами, вполне готовую для этого, там и приготовьте».

Приход его в Иерусалим

Петр и Иоанн пошли в Иерусалим и встретили при входе человека с кувшином; они сказали ему, что повелел им Иисус, в указанной им комнате приготовили все, что требовалось по закону Моисея, и пошли сказать об этом Иисусу, вероятно, в Вифанию.

Когда настал вечер, пришел Иисус с двенадцатью Апостолами в Иерусалим, направился в приготовленную для них комнату и, когда настало время, возлег с ними за столом, но вскоре встал....

1. Иисус знал, что близок Его час унижения и час прославления. Такого рода знание обычно переполняет гордостью. А Иисус проявил смирение. Такова любовь.

Болезнь... Радость самых непривлекательных услуг.

Господь - моет ноги ученикам.

2. Он вышел от Бога и идет к Богу. Это могло бы отторгнуть от мира. Но именно тогда, когда Бог близок, Иисус достиг предельной близости к миру (служение).

Омывали ноги рабы. Ученикам это и в голову не пришло бы делать. Близость к Богу приближает к людям - вот нравственный урок христианства.

3. Иисус знал о предательстве. Обычно это вызывает ненависть. У Иисуса обратное - любовь.

Естественно возмущаться обидой. Сверхъестественно любить в таких случаях.

У Лк: «Был же и спор между ними, кто из них должен почитаться большим» (Лк. 22:24). Вот что их интересует, даже ввиду креста!

«Вы меня называете учителем и Господом», «Я дал вам пример». Сколько обид вызывает то, что нас ставят ниже, не замечают, лишают почестей и премий.

Иисус: есть только один вид величия - величие служения.

Мир полон людей, отстаивающих свои права и достоинство. Это естественно. При малейшей обиде взвиваются во гневе либо неделю ходят надутые, планируя месть. В таких случаях надо вспоминать сцену омовения ног.

Смирение делает царя слугой, а слугу царем.

Еще один момент, с Петром. Здесь, конечно, намек на крещение. «Не имеешь части со Мной» = без крещения человек не участвует в жизни Церкви. Только омытые входят в дом. Ты умылся дома и в этом больше не нуждаешься. Здесь же нужно, чтобы войти, особое омовение.

Это не значит, что без крещения нет спасения. Пример: разбойник. Но если есть возможность, человек должен засвидетельствовать свою веру во Христа крещением.

Кроме того, св. Иоанн, как любвеобильнейший наблюдатель последних действий своего Божественного Учителя и Друга, предваряет повествование свое о прощальной вечери особенным, глубоким указанием на необыкновенное в продолжение ее состояние духа Иисусова, заставляя смотреть на Него как на Единородного от Отца, исполненного благодати и истины, Который совершенно знает, откуда пришел и куда грядет, вполне уверен, что Отец вся предаде в руки Его, и потому в самые мрачные и опасные минуты (как сейчас) действует со всем спокойствием и величием Сына Божьего и по беспредельной любви Своей к оставляемым ученикам (возлюбль Своя сущия в мире, до конца возлюби их) не стыдится, для вразумления их, омыть им ноги, яко слуга, и потом все делает, чтобы ободрить, утешить и оградить их от искушений, кратких, но ужасных, во время предстоящей разлуки; хотя, судя по человечеству, Он Сам должен был иметь нужду в утешении (Ин. 13:1-4). Действительно, мы не видим, чтобы в продолжение всего трехлетнего служения Иисуса Христа обнаружено было Им так ясно для учеников чувство Своего великого предназначения, Своего Божественного достоинства, Своего единства со Отцом, как на последней тайной вечери и в последних беседах с учениками. Несмотря на глубочайшее смирение Его, по которому Он омоет ноги ученикам, на кроткий, исполненный любви язык друга, разлучающегося со своими возлюбленными, Он является здесь преисполнен светом Божества Своего, блистающим в каждом Его действии и слове, окруженным каким-то неизъяснимо-трогательным величием, в котором срастворено Божественное с человеческим, соединен Фавор с Голгофой. Из среды этого срастворения будет веять на учеников дух хлада тонка (в каком только Божество может открываться смертным) и по временам возгревать и в их сердце пламень чистой любви и веры. Но только по временам. Не очистившись еще от некоторых слабостей, они не могли носить и вместить многого (Ин. 16:12). А непостижение тайны креста, которая откроется им после, делало их вообще не способными разделять вполне чувства своего Учителя и Господа. Если бы им известно было будущее так, как его знал их Учитель! Не такими, без сомнения, они показали бы себя на вечери! Не спор о первенстве занял бы их душу! Не сон овладел бы ими в саду Гефсиманском! Но Учитель с намерением не открывал им во всей подробности будущего, а когда открывал что-либо из него, если они не понимали откровения во всей его ужасной действительности, — не настаивал с силой на полноте понятия. Таким образом, не об одном омовении, почти о всех действиях и словах Господа можно было сказать теперь каждому из учеников: Не веси ныне, уразумевши же по сих. Одному из среды учеников принадлежало плачевное преимущество знать нечто более, нежели знали все прочие, — предателю. Потому он, с этой точки зрения, на плане Божественной картины представляет ужасно значительное, особенное лицо, противоположное лицу Сына Божьего. Это был в образе человеческом представитель области тьмы, которая обладает немалыми тайнами знания, но не имеет ни одной искры и луча святой любви. При всех озарениях от Божественного лица Иисусова душа Иуды останется хладна и мрачна, как уголь. Понадеясь, вероятно, на успех над несчастным предателем, дух тьмы простер теперь нелепые надежды свои до того, что, по свидетельству Самого Богочеловека, дерзнул у Верховного Правителя судеб человеческих просить позволения сеять и прочих учеников Христовых яко пшеницу (Лк. 22:31), то есть иметь к ним доступ со всеми возможными для него искушениями. Другое выражение, употребленное Спасителем при указании на это адское прошение, показывает, что духу тьмы, в настоящем случае, действительно попущено было Премудростью Божьей сделать в отношении к апостолам нечто подобное тому, что дано было ему сделать над Иовом, то есть поставить их в особенно затруднительные и особенно опасные для веры и добродетели обстоятельства. Ибо Спаситель говорит, что Он молился, чтобы при этом адском веянии не оскудела вера Петрова и чтобы он, восстав от падения сам, утвердил колеблющуюся братию; но нисколько не показывает, чтобы плодом и даже предметом молитвы Его было удаление самого веяния, устранение самых искушений и соблазнов.

  Не погрешим, если к этому тайному искушению учеников отнесем открывшийся теперь между ними и такой неуместный и безвременный спор о первенстве.

Ночь восхождения Сына к Отцу начинается большим отрывком гл. XIII-XVII, представляющим собою и внешне, и внутренно одно целое. Он открывается повествованием об омовении ног, тем толкованием, которым его сопровождает Господь, и указанием предателя (Ин. 13:1–30). В построении гл. XIII-XVII эта повествовательная часть имеет значение символического акта, от которого отправляется последующее учение, начинающееся с Ин. 13и обнимающее гл. XIV-XVII, из которых отрывок XIII. 31 – XVI. 33 содержит Прощальную беседу Господа с учениками, а гл. XVII – внутренне и внешне с нею связанную Первосвященническую молитву. Это построение совершено подобно тому, которое мы наблюдали в гл. V и VI, где в обоих случаях отрывок начинается с повествовательного эпизода, имеющего значение символической исходной точки для последующего учения. Однако учение не ограничивается простым раскрытием символа, оно его углубляет и возводит читателя на такие догматические высоты, которые символ позволял предвидеть только отчасти.

XIII. 1–3

Повествование об омовении ног вводилось Ин. 13:1–3, которые, имея ближайшее отношение к омовению, могут быть понимаемы и как общее заглавие ко всему отрывку Ин. XIII-XVII. Прежде всего нашего внимания заслуживает указание на Праздник Пасхи. В Ин. 11отмечается близость Пасхи. В Ин. 12 Вифанское помазание вводится хронологическим указанием: »...за шесть дней до Пасхи». В Ин. 13:1 стоит просто: «перед Праздником Пасхи». Пасха наступала. Наступил и «час» Иисуса. Но здесь «час» Иисуса определяется как час перехода Его от мира сего к Отцу. В мире – диавол, заронивший в сердце Иуды намерение предать Иисуса. В мире и ученики. И «Иисус, возлюбив своих, находящихся в мире, до конца возлюбил их». Ближайшим выражением этой любви является омовение ног. Но символический акт омовения ног вводит последующее учение, а вместе с ним и все повествование о Страстях. Оно все ставится под знак любви Господа к ученикам. Но Иисус знал не только то, что наступил час Его перехода от мира сего к Отцу. Он знал и то, что «Отец все дал Ему в руки и что Он от Бога исшел и к Богу идет». Переход Иисуса к Отцу Он мыслит как свое возвращение. Но если Отец все дал Ему в руки, то это «все» относится прежде всего к ученикам и Его восхождение есть и возведение учеников.

Ст. 2 а – Дьявол уже внушил Иуде, сыну Симона Искариота, мысль предать Иисуса – дословно: «Так как дьявол уже вбросил в сердце, чтобы Иуда, сын Симона Искариота, предал Его». В нескольких рукописях разночтение: «Дьявол принял решение, что Иуда предаст Иисуса». Удивительно, что ранняя Церковь не попыталась скрыть тот факт, что Иисус был предан одним из тех, кого Он сам избрал себе в ученики. Правда, евангелист Иоанн несколько раз подчеркивает, что, хотя Иисус сделал Иуду Своим учеником, Он с самого начала знал, что тот не принадлежит к числу Его овец (см. 6:64, 70-71; 13:10-11, 18). Не только Иоанн, но и Лука говорит о решающей роли дьявола в предательстве. См. Лк. 22:3: «И вот Сатана вошел в Иуду». Ср. Ин. 13:27, где эти слова будут повторены. Речь идет не столько о подлости одного конкретного человека, но о космической битве добра и зла. Но это ни в коей мере не умаляет вины Иуды, потому что он не был пассивным орудием в руках врага Божьего, как иногда думают современные христиане. Дьявол не может овладеть человеком при помощи силы. Как замечательно сказал один ученый, дьявол входит в того, кто распахнул для него свое сердце. Дьявол действует противоположным образом: любви Иисуса противопоставлено самое мерзкое злодеяние – предательство. Иоанн так же, как и остальные евангелисты, не пытается оправдать поступок Иуды, он не разделяет гностические домыслы о том, что Иуда был самым преданным учеником Иисуса, принесшим ради Него величайшую жертву. Дьявол – См. коммент. на. 8:44. Иуда, сын Симона Искариота – См. также. 6:71; 12:4; 13:26. Ср. также Откр. 17:17.

Ст. 2 б-5 – И во время ужина Иисус, зная, что Отец все отдал в Его руки и что Он от Бога пришел и возвращается к Богу, встает из-за стола, снимает верхнее платье и, взяв полотенце, повязывается им. Потом Он налил воды в умывальный таз и начал мыть ноги ученикам и вытирать полотенцем, которым повязался – Так как у Иоанна страдания и смерть Иисуса являются Его высшим торжеством, Иисус проявляет Свое величие парадоксальным образом – через унижение. Ведь омовение ног – это обязанность даже не слуги, а раба, причем если раб был евреем, его хозяин-еврей не имел права от него этого требовать. Правда, жена могла мыть ноги мужу, дети – родителям, а ученики – учителю, но это было добровольным проявлением высшей любви (ср. 1 Тим. 5:10). Ср. 1:27. То же делает и Иисус. Недаром многие толкователи древности видели в омовении ног прообраз распятия, а иногда даже Иоаннов вариант евхаристии. Правда, вызывает удивление то, что синоптики ничего не знают о столь важном событии. Есть лишь одна фраза в Евангелии от Луки, в которой при желании можно увидеть намек на что-то подобное: «Ведь кто больше? Тот, кто сидит за столом, или тот, кто ему прислуживает? Не тот ли, кто за столом? Но вот Я среди вас как слуга!» (Лк. 22:27). Иисус произносит эти слова после того, как ученики стали спорить о том, кто из них должен считаться главнейшим. Так что перед нами своеобразная драматизированная притча, иллюстрирующая слова, которые есть у всех синоптиков (см. Мф. 20:25-27; Мк. 10:42-44; Лк. 22:25-26): христиане должны отказаться от привычных стандартов и стереотипов этого мира, в котором служение понимается как нечто унизительное.

Во время ужина – Это была вечерняя трапеза (см. ст. 30), что, вероятно, все же указывает на ее пасхальный характер. Ведь люди в то время последний раз ели во второй половине дня, около 4 или 5 часов, пасхальный же седер всегда совершался после наступления сумерек. Встает из-за стола – Обычно гостям подавали воду, чтобы они могли вымыть запылившиеся ноги (или это делал раб), перед трапезой, а не во время ее (см. также коммент. на. 12:2). Иисус и Его ученики возлежали за едой, в чем многие комментаторы видят еще одно указание на то, что в рассказе Иоанна присутствуют отголоски традиции, общей с синоптической и свидетельствующей о том, что трапеза носила пасхальный характер. Ведь во время пасхального седера его участники должны были не сидеть, а лежать за трапезой, что символизировало обретенную ими свободу (рабы не имели права возлежать за столом). Снимает верхнее платье – Так как одежда была длинной, Иисус делает то же, что делали рабы, приступая к своим обязанностям: Он снимает верхнюю одежду, оставшись в одном хитоне и подпоясав его. Ср. Лк. 12:37. Древние толкователи любили сравнивать это действие с преданием себя на смерть. Умывальный таз – Ноги, опущенные в таз, поливались водой из кувшина.

+++Кузнецова В. Н. Евангелие от Иоанна. Комментарий. М.: 2010. С. 328-331++

Вечеря продолжалась. Господь Иисус Христос был окружен двенадцатью учениками, между которыми находился также предатель Иуда симонов искариотский, уже таивший в себе ужасный замысел. Богочеловек ясно зрел будущее, видел своего предателя, знал, что наступает время земной разлуки с теми, которых он приготовлял для продолжения своего дела в мире. Дальнейшие действия и слова Его запечатлены тем величием сына Божия, которое ясно давало разуметь, что, по выражению святого евангелиста, Отец вся даде Ему в руце, и яко от Бога изыде и к Богу грядет (13, 3). Он, возлюбил Своя сущия в мире, до конца возлюби их (ст. 1) и в последние часы пребывания с ними «не упустил ничего, что следовало сделать тому, кто сильно любит» (свт. Иоанн Златоуст), в трогательной беседе открыл им все, что они могли вместить (16, 12) и что должно было «усилить их привязанность к нему и приготовить им великое утешение в наступающих бедствиях».

Божественный Учитель знал, что ученики Его особенно нуждаются в уроке смиренномудрия, чтобы быть истинными учениками того, кто кроток и смирен сердцем (Мф. 11:29), а посему решился преподать им наставление в трогательном и знаменательном примере, который оставил бы в них неизгладимое впечатление.

Приближающаяся Пасха стала последней в служении Господа и явилась наступлением «часа» Христова. Час Христа – это время Его страданий и Крестной смерти. Неоднократно в Евангелии говорилось, что иудеи хотели схватить Его, но не могли, потому что время страданий еще не приблизилось. Теперь же «пришел Его час». Евангелист Иоанн смерть Христа называет переходом: «А перед праздником Пасхи, зная, что пришел Его час перейти от мира сего к Отцу…» (Ин. 13:1). «Переходом называет смерть Христа по причине вознесения Его по воскресении» Феофилакт Болгарский, блж. Благовестник. Толкование на Евангелие от Иоанна, 13: 1.. Именно в этот час ветхозаветная Пасха встретилась с Пасхой новозаветной, Пасхой Христовой. Слово «Пасха» (евp. слово «пэсах») переводится как «прохождение мимо», «переход». Ветхозаветный праздник Пасхи связан с чудесным исходом из Египта и избавлением от смерти и рабства (см.: Исх. 12) и назван Богом установлением вечным: «И да будет вам день сей памятен, и празднуйте в оный праздник Господу во все роды ваши; как установление вечное празднуйте его» (Исх. 12:14). Но Пасха Ветхого Завета лишь прообразовывала новую Пасху, как пасхальный агнец прообразовал подлинного агнца – Иисуса Христа. В спасительных Страстях Христовых прообраз получает свое исполнение: Сын идет к Отцу, и этот переход освобождает человечество от рабства сатаны и смерти.

Ранее указывалось, что служение Христово, в частности многие чудеса, являют победу Его над сатаной, лишение последнего тотальной власти над человеком. В преддверии Страстей Господь указал на то, что и в самих Страданиях Его будет явлена слава этой победы: «Ныне князь мира сего изгнан будет вон» ///(Ин. 12:31).

Контрастом жертвенной («до конца возлюбил») и добровольной («зная… что Он от Бога исшел и к Богу идет», см. Ин. 13:1–3) любви Христовой предстает совершившееся добровольное согласие Иуды Искариота на предательство: «...во время вечери, когда диавол уже вложил в сердце Иуде Симонову Искариоту предать Его|||» (Ин. 13:2).

Апостол Петр был импульсивен и горяч. В его сознании мучительной занозой сидела уверенность, что существует некая иерархия допустимых видов деятельности и занимаю­щий высокое положение не может услужить младшим по чину, поскольку этим унизит себя. В тех же самых категориях привыкли рассуждать и мы. Вокруг можно увидеть бес­численное количество примеров такого отно­шения к труду и к иерархии. Мы замечаем это и в самих себе. Особенно те из нас, кто постав­лен Богом на административную должность, которая вместе с обязанностями и ответствен­ностью предполагает кабинет, водителя и се­кретаря. Конечно, можно утешать себя тем, что мы подобны в этих мыслях апостолу Петру. Но, значит, к нам относятся и слова Господа о том, что мы не будем иметь «части» с Ним, если не изменим своей логики.

«Не иметь части со Христом» означает не что иное, как отлучение от Спасителя. Это от­лучение грозит всякому, кто мыслит в ветхоза­ветных категориях, делит работу на достойную и недостойную. От такого видения собственно­го достоинства необходимо всеми силами из­бавляться.

Евангельское чтение Великого Четверга показывает нам, что есть только один подлин­ный вид величия — это величие служения. Сле­дуя примеру Христа, мы будем Ему подобны. Невозможно представить что-то более достой­ное, чем уподобление Богу. И всякий раз, когда нам захочется думать о нашем авторитете и по­ложении, давайте вспоминать Сына Божьего, препоясанного полотенцем, на коленях у ног Своих учеников.