К Римлянам послание ап. Павла 7 глава 9 стих

До закона люди не задумывались о наличии грехов, а их совершение ещё не имело для них никаких последствий. Историю возникновения закона Павел рассказывает как историю своей жизни: «Я жил некогда без закона, но когда пришла заповедь, грех ожил, а я умер, и заповедь к жизни она-то стала мне к смерти; ибо грех, найдя предлог, обманул меня чрез заповедь и убил чрез неё». Грех рассматривается им как личное начало. Конечно, под действиями греха понимается диавол, стремящийся погубить человека. Появление закона усилило грех и сообщило ему больше пространства для разрушительной деятельности, поскольку нарушение заповедей теперь означало приговор к смерти, «ибо плата за грех — смерть» (6:23).

В-четвертых, даже и после измененных отношений человечества к закону дел в силу смерти Христовой закон сам по себе продолжает оставаться святым. Следовательно, к его требованиям от нас святости мы не имеем права относиться пренебрежительно, хотя при наших стремлениях к святости мы находим в нем не столько помощника, сколько обличителя и судию. Закон не создал грех, а только разбудил его в нашей падшей природе и дал о нем понятие. О законе Ап. Павел выражается так: «...закон свят, и заповедь свята и праведна и добра». Итак, Апостол внушает к закону уважение. В этой связи знаменательно выразительнейшее определение христианской любви, которое несколько ниже (Рим. 13:10) дает Павел: «...любовь есть исполнение закона», т. е. Декалога. Любовь — это гот мост, который прочно соединяет Ветхий и Новый Заветы.

Западная точка зрения: дела необходимы для спасения по закону; это — плата за спасение. Однако, по Ап. Павлу, спасение дается даром, но спасая человека, Бог рождает нового человека, находяшегося под благодатью, имеющего благодатные средства для преодоления греха. Новый человек проявляется в добрых делах. Добрые дела - плод благодатной жизни. Добрыми делами, крестным подвигом человек постепенно преодолевает греховную наклонность. Апостол предостерегаеттех, кто считает себя спасенным: «...не то делаю, что хочу, а что ненавижу, то делаю» (Рим. 7: 15).

Закон не виноват в том, что человек по собственной воле «продан греху». Апостол рисует картину того насилия, которое производит над нами грех, и того противоестественного раздвоения (греч. «шизофрения» — распад личности, «раскалывание» ума, сердца, воли), которое происходит вследствие греха в нашей природе: «не понимаю, что делаю, потому что не то делаю, что хочу, а что ненавижу, то делаю. Если же делаю то, чего не хочу, то соглашаюсь с законом, что он добр, а потому уже не я делаю то, но живущий во мне грех».

«...По внутреннему человеку нахожу удовольствие в законе Божием; но в членах моих вижу иной закон, противоборствуюший закону ума моего и делаюший меня пленником закона греховного...»

Грех получил повод через заповедь и произвел во мне всякое вожделение. Другими словами, к человеку, жившему раньше без Бога, приходит закон Божий и говорит: «Вот этого совсем не надо делать». Когда учат на священников, предупреждают, что не обо всех грехах надо рассказывать. Например, иногда некоторые книжки, говорящие, как надо готовиться к исповеди, бывают крайне вредны. Не потому, что они вредны сами по себе, а потому, что моя злая воля, прочитав о каком-то редком грехе, которого я раньше не знал, скажет: «А дай-ка я попробую». Логика такова: запрещено, а как все-таки интересно попробовать! Вот так зло выворачивается. Таким образом пытается проявиться самоугодие.

Святитель Феофан Затворник объясняет: «Закон не грех, не производитель и не учитель греху; напротив, он-то и научил меня распознавать определенно, что есть грех запрещенный. Но как же сделалось, что размножились грехи, когда привзошел закон? Так, что живущий во мне грех, услышав заповедь, одно повелевающую, другое запрещающую, против всякой заповеди начал во мне возжигать противоположную ей похоть и ввергать в грехи, — грехи и размножились по поводу заповедей»¹. Раньше человек жил да жил средней жизнью. Пришла заповедь: «Нельзя делать то-то и то-то». Грех же внутри живущий, этот «чужой», предлагает: «А давай-ка попробуем наоборот?» И возникают похоти.

Святитель Феофан продолжает: «Живущий во мне грех лежит будто мертвый, пока не слышит закона, противного себе; но, как только заслышит, пробуждается и начинает лютовать, разжигать похоти. Он похож на ядовитого змия или кровожадного зверя, которые смирно лежат в своей норе или берлоге, будто нет их, пока не почуют, что кто-либо вступил в их область; но как только почуют сие, тотчас поднимаются со всею свирепостию и нападают на нарушителя их покоя»². Закон разворошил то, что внутри человека. Словно палкой в муравейник, он ткнул внутрь человека и разворошил гнездо зла, которое там уже было, благодаря первородному греху.

И далее: «Грех здесь у Апостола есть живущий в нас грех, или закон самоугодия, овладевший падшею природою нашею, по которому неотложным имеется делать одно угодное себе, несмотря ни на что»³. Грех заявляет: «А я хочу и буду делать». Это желание, тяга. Не важно, что мне этого нельзя. «Как бы ни уважителен был запрет, я все равно буду делать», — говорит грех. Пока человек не знает Евангелия, ему кажется, что все нормально. Он нашпигован этими змеями, которые сидят себе и сидят.

Святитель Феофан Затворник далее пишет: «Это самоугодие, по обширности своей области, молчит, будто не зная на что обратиться, будто сыто будучи; но, как услышит запрещение чего-либо сладкого ему, тотчас устремляется на защиту его, не желая с ним расстаться. Такой закон самоугодия замечен даже язычниками, которые говорили, что мы обычно тянемся к запрещенному и горим еще большим желанием к тому, в чем получаем отказ. Самоугодие лежит в основе, в глуби греховности. Оно рождает похоти, то ту, то другую, то третью, судя по тому, какую встретит заповедь, запрещающую что-либо. Похотей не слишком много; это — страсти. Но дел, удовлетворяющих всякую похоть или страсть, много. Апостол говорит о похотях и страстях, как источниках дел. Всякая же похоть или страсть или все в совокупности похоти и страсти исходят у него из живущего в нас греха. Вот где корень того, что грехи размножаются, несмотря на заповеди или даже по поводу самых заповедей»⁴.

Некоторые люди говорят: «Нельзя запрещать! Если бы не запрещали, ничего плохого бы не было». Так ли это? Да нет. Человек живет себе с раком и живет, а тут эту гадость начали тянуть изнутри. Закон вытащил эту гадость на свет Божий.

«Без закона грех мертв. Я жил некогда без закона; но когда пришла заповедь, то грех ожил, а я умер» (Рим. 7:8–10). Это значит, что до закона грех не осознавался как грех, как нечто противоположное воле Божией. У Достоевского есть знаменитая фраза. Допрашивают какого-то господина в суде и спрашивают: «Ты жене изменяешь?» Тот отвечает: «Я же не монах, чтобы жене не изменять». Мол, все в наше время изменяют, это норма жизни. Норма жизни — бить, скандалить, ненавидеть, злобиться. Человек грешит, но не воспринимает это как грех, до пришествия закона для него это норма жизни. Однако приходит закон от Бога и запрещает: «Так делать нельзя», и человек начинает стонать. Святитель Феофан замечает: «А когда закон ясно скажет, что то и то — грех, тогда грех видится, как бы из сокровенности какой выступает наружу»⁵.

Я - Автор отождествляет себя с читателями. Павел, используя этот риторический прием, мог иметь в виду и свой, и общечеловеческий опыт, и то и другое вместе.

жил некогда без закона - Павел (а) говорит о том, что было время, когда он не задумывался о заповедях, о последствиях их неисполнения и не имел глубокого знания закона; (б) как бы причисляет себя к израильтянам древности, еще не получившим закон.

В гл. 7 Апостол возвращается к мысли о связи греха и закона, которой он касался раньше (5:20–21, ср. 3:20, Гал. 3:19). Мы имели случай отметить соотносительность Павловых понятий веры и благодати, а, с другой стороны, принципиальную противоположность веры и закона. Из гл. 6 вытекает, что домостроительство благодати заступило место домостроительству закона (ср. стт. 14–15). В гл. 7, еще раз отметив конец закона в смерти Христовой (стт. 1–4), Павел показывает, в чем состоит связь греха и закона (стт. 5–25). То, что Апостол пишет о психологии греха (ср. стт. 7–11), как влечения к запретному, о двух законах, которые борются в человеке, о власти тела, восстающего против ума (ср. стт. 22–25), отражает личный опыт пишущего, пережитый им в подзаконном состоянии, но знакомый и каждому христианину. Эта страница в Рим. принадлежит к самым сильным словам, которые когда-либо были сказаны ап. Павлом. Она имеет, поистине, общечеловеческое значение. В ст. 25б Павел подводит итог сказанному. Но ему предшествует победный клич, которым Апостол отвечает в ст. 25а на вопль раздвоенности (ст. 24). Спасение от раздвоенности – в благодати. В некоторых рукописях ст. 25а прямо говорится о благодати Божией. Но даже в лучшей форме текста, которая лежит в основании и русского перевода, мысль Павла, несомненно, о благодати. Греху, отягченному законом, противостоит благодать. Благодать и спасает человека от греха. Грех и благодать – несовместимы.

Мы не были праведны. А поскольку грех был мертв, потому что случилось так, что не было осуждающего его закона, то мы жили, имея незнание в качестве благовидного предлога.

***

(V, В, А) Ведь если бы не был предложен, говорит он, закон, осуждающий порочный нрав, то зло оказалось бы бездейственным, ведь законом оно чуть ли не побуждается войти в силу. И у кого-то жало похоти ослабевает, когда ничто его не укоряет, и оно почти смягчается, будучи зачаровано широтой возможности, ведь где совсем ничто не противится, там утихает и воинственный пыл. Следовательно, грех мертв, если закон не объявляет о том, что надлежит делать. И тайноводец говорит о себе, что он был жив некогда без закона; но когда пришла заповедь, тогда, утверждает он, грех вернулся к жизни, а сам он как раз-таки умер.

И в этих местах он ведёт речь от первого лица; я же думаю, что он хочет показать примерно следующее. Ведь хотя общепризнанно подлежит осуждению и прегрешение по неведению, но что для тех, кто знает, наказание будет тяжелее, в этом удостоверяет Спаситель, говоря: Кто знал волю господина своего и не делал, бит будет много, а кто не знал и не делал, бит будет меньше (ср. Лк. 12:47-48) Цитата дана в сокращении и с некоторыми изменениями. . Стало быть, бесспорно, что согрешать в неведении лучше, чем при знании закона. А если кто уже оказался под законом, живя некогда помимо закона, то, решив пренебречь его постановлениями, он уличён Писанием в грехе и подпал под осуждение.

Именно тогда он и терзается из-за своей беспечности и едва ли не в голос обвиняет закон, говоря: Я жил некогда без закона; но когда пришла заповедь, то грех ожил, а я умер.Ведь если поистине грех мертв без закона,то разве не убедительна мысль, что грех некоторым образом оживляется чрез закон, который даже очевидным делает его и словно бы воодушевляет, хотя прежде он был неизвестен, пусть и был в нас? Ибо мы не были праведными, но ввиду того, что грех оставался как бы мёртвым, поскольку случилось так, что не было осуждающего закона, мы были живы, находя себе удобное извинение в неведении, потому что где нет закона, нет и преступления (Рим. 4:15), как сказал апостол. Таким образом, когда появилась пред всеми заповедь, грех словно бы ожил и были уготованы смерть, проклятие и осуждение тем, которые из-за своей немощи впадают в преступления. И что затем? Совершилось с нами нечто противное ожиданию и непредвиденное, ведь обнаружилось, говорит Павел, что заповедь,данная для жизни, послужила к смерти. Ведь и солнечный свет вредит всякому, кто слаб глазами, хотя по природе он сладок и трижды вожделен, и не сам он вредит, но в понесённом ущербе надо усматривать скорее обвинение того недуга, которым они страждут. В равном смысле полагаю, говорит он, что заповедь дана поводом для греха, допуская обольщать ею и приводить к смерти. Но можно сказать и иначе, что сластолюбие весьма охотно противится постановлениям закона. И порочные нравы, когда их пресекает воздержание, ещё сильнее выступают навстречу и порой пленяют ум, ниспровергая его в преступление и приводя к налагаемым законом наказаниям, хотя именно закон они имели поводом к этой вражде. Потому-то, будучи премудрым, Павел и говорит о том, что мы обольщены заповедью и умерли из-за неё, ведь она чуть не убила,поощрив находящиеся в нас похоти к восстанию вышеупомянутым способом.

If the law that condemns the way of wickedness were to be without force, he says, then sin would be powerless. That is because sin is all but provoked into becoming strong through the law, while the sting of pleasure will be more sluggish when no one is commanding anything. It is all but blunted and put under a spell by broad permissiveness. Where there is no opposition at all, contentiousness surely remains idle. So sin is dead when the law does not issue commands. The expounder of the mysteries says that he once was alive “apart from the law,” but then, when “the commandment came,” he states that sin revived and he died.

He frames his discussion of these matters to be about his own situation, but I think he intends to communicate something like this: It is common knowledge that those who transgress in ignorance are subject to penalty, but those who transgress knowingly will receive a harsher punishment. The Savior confirms this when he says that the one who knew his master’s will and did not do it will be beaten with many blows, but the one who did not 199 know and did not do it will be beaten with few blows. And so, as everyone knows, it is better to transgress in ignorance than to transgress with knowledge of the law. If someone comes under the law after living life outside the law and then chooses to ignore its commands, that person is convicted of the charge of sin and falls under judgment. Then—then!—he will mourn his laziness and all but cry out against the severity of the law, saying, “I was once alive apart from the law, but when the commandment came, sin revived and I died.” Now if sin is truly “dead apart from the law,” how can one credibly suppose that sin is somehow brought to life by the same law that unmasks it or that the law starts it breathing, as it were, even though sin was in us before (albeit formerly unrecognized)? We were not righteous, of course. But just as sin was dead because there happened to be no condemning law, so also we were alive because we had an excuse based on our ignorance. “For where there is no law, there is no transgression,” as he says. So when the commandment arrived, sin came back to life, as it were, and death was restored and therefore also punishment for those who fell into transgression out of weakness. And what is the result of this? What happens is contrary to our hope and expectation. The “commandment,” he says, which was given for life, “proved to be death.” It is like the light from the sun’s rays. That light injures anyone with an eye disease, even though light is intrinsically pleasant and highly desirable. The light itself is surely not to blame. Rather, the harm that it inflicts should be considered an indictment of the illness of those who suffered. In the same way, I think, he is saying that the commandment gives an opportunity for sin to deceive people and drag them down to death. Or perhaps someone might take it in a different sense and say 200 that the intense desire for pleasure always strives against the demands of the law. A wicked way of life resists goodness and generally drives it out. Sometimes it drags off the mind and casts it down into transgression, subjecting it to the penalties of the law. So the law is actually the occasion for the battle. In this sense, the wise Paul says that he was deceived by the commandment and put to death through it since it all but killed him by stirring up his desires into opposition to it in the way I just described.

г) В-четвертых, даже и после измененных отношений человечества к закону дел, в силу смерти Христовой, закон сам по себе продолжает быть святым, и следовательно, к его требованиям от нас святости мы не имеем права относиться пренебрежительно, хотя при наших стремлениях к святости мы находим в нем (как в ветхозаветное человечество) не столько помощника, сколько обличителя своего и судию (Рим. 7:7–25).

«Что же скажем? Неужели от закона грех (чтобы пренебрегать им, как отринутым и разведенным мужем)? Никак!» (Рим. 7:7). Это отрицание Апостол раскрывает и повторяет в разных перифразах, заключающих одну и ту же общую мысль, что закон, собственно, не создал греха, а только разбудил его в нашей падшей природе и дал об нем понятие.

Вот пример перифразов апостольских: «грех, взяв повод от заповеди, произвел во мне всякое пожелание» (Рим. 7:7). «Когда пришла заповедь, то грех ожил» (Рим. 7:9). «Грех, взяв повод от заповеди, обольстил меня» (Рим. 7:11). «Грех становится крайне грешен посредством заповеди» (Рим. 7:13). И т. п. Все сии выражения употребляет Св. Апостол с той единственной целью, чтобы возбудить и направить нашу ненависть не против закона, а против греха, обличенного и обнаруженного во всей своей ядовитости и зловредности законом.

О законе же, собственно, он выражается так: «закон свят, и заповедь свята, и праведна, и добра. Итак, неужели доброе сделалось мне смертоносным? Никак!» (Рим. 7:12, 13)… Закон хочет Апостол обезвинить и внушить даже к нему наше уважение. Он, будучи совершен и духовен, говорит людям, как бы они были чистые духи; и уж не он виноват, если открылось, что человек «плотян и продан греху» (Рим. 7:14).

Несмотря на то, что принявшие закон (т. е. ветхозаветные люди) сделались хуже, –говорит Святой Златоуст в объяснение апостольских слов, – но прими во внимание, что закон не только не хотел усилить зла, но напротив, старался пресечь зло, до него бывшее. А если и не в состоянии был совершить, то увенчай за расположение.

 Закон, данный Богом, не есть причина греха. Он только разъяснил, что есть грех, и что – не грех. Человек грешил и до закона, и греховные похоти в нем были, но он не осознавал это ясно, а похоти, пожелания не считал и за грех. Когда же закон ясно и определенно указал, какие дела и похоти грешны, тогда человек ясно сознал и свои грехи и похоти, как грехи. Но вместо того чтобы осознав грех, перестать грешить, он еще больше стал грешить.
 Каким образом закон способствовал размножению грехов? Живущий в человеке грех, овладев всею его природою, до закона ни в чем не встречал себе препятствия. Человек весь предался ему, и делал, как покорный раб, все ему угодное как самому себе (самоугодие). Все это шло так естественно и спокойно, что казалось, будто и греха в этом не было (до закона грех был мертв). Но когда явились заповеди, то, и другое запрещение, тогда грех как бы ожил, стал разжигать противоположные заповедям похоти, и человек стал сознательно желать и делать запрещаемое. Так и размножился грех. Он ожил, а человек умер.
 До закона человек, согрешая, не сознавал ясно своей греховности, поэтому и совесть не мучила его, и он чувствовал, что живет правильно, как и должно жить, а грех казался как бы мертвым, не действующим. Когда же пришла заповедь, и осветила сознание грешника, тогда грех как бы проснулся в нем, стали размножаться похоти в противодействие заповеди, пробудилась совесть, и начала терзать душу за нарушение заповеди. Но так как сил для противодействия греху не было ни в душе, ни в законе, то душа невольно сознала себя бессильной, как бы мертвой для истинной святой жизни. Вот что стало следствием греха! Господь дал людям Свои заповеди, чтобы они точно знали, что есть угодного Ему, и исполняя их, жили истинною жизнью, а вышло, что совсем противоположное заповедь послужила им к смерти. Каким же образом?
 Заповедь дает повод греху обольщать человека противоположным себе. Он прямо не восстает против заповеди, но ухищряется представить похоти и дела противные ей, в таком свете, что человеку кажется гораздо лучше, даже разумнее, поступить против заповеди, нежели по заповеди. Например, заповедь повелевает простить обидевшего, а грех обольщает – будешь прощать, тебя же затопчут в грязь, благоразумнее постоять за себя, доказать, что ты не позволишь себя обижать безнаказанно, в этом нет ничего худого, и закон справедливости требует того же. Вот так-то, или подобным образом, и прельщает грех делать противное заповеди, ведя человека к смерти как бы самою заповедью. Но виноват ли в преступности человека закон, данный ему, если оживил в нем грех, возбудил страсти, обвинил, осудил его?
 Нет, из сказанного ранее (о законе) видно, что все попечение Божье о спасении людей – закон, учение догматическое, заповеди, учение нравственное, как жить по закону, все свято, как исшедшее от самого святого Бога, праведно, как учащее правде праведных, благо, как имеющее целью благо людей.
 Неужели святой, праведный и благой закон был причиною смерти души? Нет, и быть этому нельзя. Не закон смертоносен, но грех, живущий в нас. Он, овладев нами, научает нас нарушать закон, данный к нашему благу, и таким образом причиняет нам смерть Закон, между прочим, и дан был с тою целью, чтобы вызвать наружу (в слав. да явится) кроющееся в нас зло греха, показать, что он и благое превращает в злое. Другая цель закона, показать крайнюю грешность греха. И наша духовная природа указывает нам грех. Но злу нередко удается обольстить, обмануть ее, помирить грех с правдой. Когда же закон явно указывает должное, а грех, несмотря на это, берет силу, тогда человек уже не может грешить со спокойною совестью, а прямо идет против нее, и таким образом становится крайне грешным и перед совестью, и перед Богом.

Но чтобы никто не подумал, что ап. Павел, провозглашая свободу от закона, разрушает Божие установление, домостроительство спасения, Апостол специально останавливается на роли ветхозаветного закона. Он говорит о той положительной роли закона, которую он имел, а именно: законом познается грех, степень виновности перед Богом. «Я не иначе узнал грех, как посредством закона» (Рим. 7:7). Закон, как зеркало, отражает наши грехи, открывает Божие требование и дан для нашей пользы. Но закон, обнаруживая живущий в плоти нашей грех, не дает силы его победить. Зло происходит от греха, делающего закон своей почвой. Грех берет повод от закона (Рим. 7:8), так как закон обнаруживает греховные пожелания. На законе испытывается наша свобода, которая, будучи несовершенной через приражение греху, старается уклониться от требований закона.

Живях, — по соотношению с последующим, значит здесь: жив был; а: заповедь, — по соотношению с предыдущим, означает закон. Пока, говорит, не было закона, грех был мертв, а я был жив; но, когда пришел закон, грех ожил и стал жить, а я умер. Что значит мертвость греха без закона, указано словами святых Отцов выше, то есть или несознавание и не столь ясное сознавание греха, или недейственность его. Соответственно сему: живях, — при таком, по причине отсутствия закона, состоянии греха, будет значить: жив я был без закона, потому что без него не сознавал греха и не так ясно сознавал его или потому что тогда грех спал во мне, пребывал недейственным. В противоположность сему ожитие греха по издании закона будет — сознавание его яснейшее или приведение его в действенность — раздражение его; а умертвие человека или души будет — грешение с сознанием греха, или подлежание всему зловредному действию греха. Жизнь души — в сознании правости своего действования пред Богом, пред людьми и пред собою. Когда образом жизни изгоняется такое сознание, жизнь души — не жизнь, а томление. Совесть вступает в свои права и начинает точить душу, как червь точит дерево или моль платье. Пока закона не было, совесть была покойна; ибо не сознавала беззаконности дел. Но когда закон раскрыл всю область беззаконности, совесть не могла быть покойною и молчать; ибо природа ее в том, чтоб стоять за закон Божий. Она и подняла голос и начала томить человека. Как он и при законе все оставался при том же образе действования, — грешном, то при нем стал состоять под непрестанным томлением совести, был будто разлагающийся и умирающий, по причине этого разлада внутри. Грешение при сознании греха есть то же для души, что пронзание сердца мечом. Душа в акте греха замирает. Но как она по природе не смертна, то опять отходит, будто оживает, хотя уже не такою, какою была прежде. Новый сознательный грех снова поражает ее, и она снова оживает, но уже еще более слабожизненною. Так жизнь истинная при сознательном грешении в ней истощается, а наконец и совсем замирает. Она живет, ибо не смертна; но жизнь эта уже не жизнь. Такое следствие ускоряется еще тем, что грех, при появлении противоположной ему заповеди, приходит в напряжение, будто лицо, готовое постоять за себя. Ибо, приводя грех в напряжение, закон не дает, однако ж, сил противостоять ему. И таким образом будто нарочно предает человека в руки греха. Так пришедшей заповеди грех оживает, а душа умирает, если вместе с заповедию не давать ей и сил противостоять греху.

Экумений пишет: «как ожил грех? Чрез закон. Каким же это образом? Таким, что когда дан был закон, то грех более раздражился к нападениям на человека и яростнее устремился всячески искушать его. Будто догадывался он, что если человек будет исполнять заповеди закона, то получит венцы, и потому более озлился на него. С другой стороны и я, говорит Апостол в лице человека вообще, познав из закона грех и, однако ж, не переставая грешить, стал грешить более тяжкими грехами, яко в ведении делающий то, чего должно убегать, и таким образом более вонзал в себя грех и укоренял его в себе, силу ему большую чрез сознательное грешение подавая и его, слабым бывшего и будто замершим, оживляя и воспламеняя. А он, оживши, умертвил меня; тогда как прежде ожития его я жил паче. Таким образом грех, по издании закона, двумя способами ожил: во-первых, тем, что он чрез то возбудился и раздражился к сильнейшим нападкам; во-вторых, тем, что мы, при гласном законе, греша сознательно, углубляли его в себе и доставляли ему силу с большею дерзостию нападать на нас. Так он ожил, а я умер. Сказав: оживе, — Апостол показал, что грех был, только безмолвствовал, притаившись будто. Закон же, пришедши, открыл его, обнаружил, с благодетельною для нас целию, — чтоб, познав его, убегали его. Не получено такое благо от него по тому обстоятельству, что познавшие чрез него грех не стали убегать его».

Надо при сем иметь во внимании, что Апостол излагает здесь историю, что было вследствие закона или что человек сделал из закона, не касаясь благодетельных намерений Божиих в даровании закона. И эту именно сторону раскрывает с тем, чтоб заставить подзаконных броситься в объятия Евангелия, освятительные действия которого были так очевидны для всех. Несправедливо было бы, если бы кто стал наводить из сих слов, что Апостол хулит закон безусловно. Святой Златоуст говорит: «хотя по-видимому клонится сие к обвинению закона; впрочем, кто тщательно исследует, тот увидит в сем похвалу закону; потом что он не произвел греха, дотоле не бывшего, а только обнаружил скрытый (или менее известный). Сие-то и похвально для закона. Если до закона грешили, не чувствуя греха; то после закона, хотя не получили другого плода, по крайней мере обстоятельно узнали, что грешат. А это не малый уже способ освобождения от порока. Если же люди не освобождались от порока, закон, употреблявший все меры, чтобы отклонить от оного, не подлежит за то ответственности, а вся вина падает на собственную волю людей, повредившуюся сверх всякого ожидания». Тут то же сделалось, что бывает нередко при лечении болезней, как замечает блаженный Феофилакт: «представь, что кто-нибудь болен и не сознает, что он болен, потом приходит врач и открывает ему, что он болен и что ему надобно воздерживаться от такой-то пищи, как усиливающей болезнь: больной не послушался и умер». Очевидно не врач виноват, а больной.