К Римлянам послание ап. Павла 7 глава 15 стих

(7:18—20). Для того чтобы правильно понять этот отрывок, следует различать понятия «тело» (σώμα) и «плоть» (σάρξ).

Тело для апостола Павла — это не просто материальная оболочка человека, а совокупность всех проявлений жизни организма, раскрывающих его божественный замысел. Плоть же — это душевно-телесный состав человека, одушевлённое тело, живущее особой от Бога жизнью.

Тот факт, что Бог сначала сформировал материальное тело, а потом вдохнул в него дыхание жизни, означает, что люди представляют собой живые тела, а не воплощённые души. Поэтому человек не только обладает телом, он является им. В человеческом теле полностью отсутствует какое бы то ни было прирождённое зло. В стихе 8:23 говорится о будущем «усыновлении, искуплении тела нашего». Но так как грех часто овладевает человеком именно через тело, апостол Павел иногда использует этот термин параллельно термину «плоть». Он называет его телом «греховным» (6:6) или телом смерти (7:24).

Слово «плоть» Павел употребляет не просто в значении «тело», как мы говорим о плоти и крови. Он имеет в виду падшую человеческую природу с её постоянным влечением к греху. Жить по плоти означает жить жизнью, в которой преобладают стремления и желания своего «я». Можно сказать так: тот, кто живёт «по плоти», делает плоть своим богом. «Плоть» — это человек, сотворивший из себя идола, руководствующийся эгоистическими побуждениями и предоставленный лишь самому себе.

Апостол Павел определяет плоть и грех как силы, рабом которых стал человек и перед которыми он бессилен: «Я ведь не знаю, что совершаю; ибо не то делаю, что хочу, а что ненавижу, то творю. Но тогда уже это не я совершаю, но живущий во мне грех» (7:15, 17). В результате человек внутренне расколот: «Итак, я нахожу закон: когда хочу творить доброе, мне предлежит злое. Ибо я услаждаюсь Законом Божиим 1зо внутреннем человеке, но вижу иной закон в членах моих, который воюет с законом ума моего и делает меня пленником закона греха, который в членах моих... Итак, сам я умом служу Закону Божию, а плотью закону греха» (7:21-23, 25). Следовательно, непрерывное состояние борьбы и постоянная внутренняя раздвоенность определяют, для апостола Павла, суть человеческого существования под законом.

Дальше апостол Павел говорит еще жестче: «Ибо не понимаю, что делаю: потому что не то делаю, что хочу, а что ненавижу, то делаю. Если же делаю то, чего не хочу, то соглашаюсь с законом, что он добр, а потому уже не я делаю то, но живущий во мне грех» (Рим. 7:15–17). Другими словами, я ненавижу это зло, а не могу от него отказаться. Меня каждый раз обманывают, обманывают и обманывают. Человек оказывается в некоей двойственности. Совесть моя говорит одно, а телесность, которую я привык распускать, — другое. Она командует: захотелось плакать — плачу; захотелось смеяться — смеюсь; захотелось объесться — объедаюсь; захотелось блудить — блужу; захотелось покурить — курю; захотелось поскандалить — скандалю. Плотяность — это когда человек, подобно животному, живет материальной жизнью.

Святитель Феофан пишет: «Плотян — не естеством, а внутренним настроением, то есть ищу только того, что плоть услаждает или устрояет мое лишь земное благобытие. Естественные начала духовной жизни не истреблены, но обессилены и заглушены и когда-когда прорываются, — так что в общем преобладает плотяность. Плотяность здесь не означает одну плотскую, чувственную жизнь, а выражает вообще нехорошее состояние падшего грешника»¹. Когда человек во главу угла ставит то, что касается только земли, тогда он плотяной. Таким образом закон уничтожается.

Павел показывает здесь, что человек, будучи рабом греха, исполняет не свою волю, но волю этого хозяина. Даже будучи несогласным с ней, он вынужден ее исполнять.

В гл. 7 Апостол возвращается к мысли о связи греха и закона, которой он касался раньше (5:20–21, ср. 3:20, Гал. 3:19). Мы имели случай отметить соотносительность Павловых понятий веры и благодати, а, с другой стороны, принципиальную противоположность веры и закона. Из гл. 6 вытекает, что домостроительство благодати заступило место домостроительству закона (ср. стт. 14–15). В гл. 7, еще раз отметив конец закона в смерти Христовой (стт. 1–4), Павел показывает, в чем состоит связь греха и закона (стт. 5–25). То, что Апостол пишет о психологии греха (ср. стт. 7–11), как влечения к запретному, о двух законах, которые борются в человеке, о власти тела, восстающего против ума (ср. стт. 22–25), отражает личный опыт пишущего, пережитый им в подзаконном состоянии, но знакомый и каждому христианину. Эта страница в Рим. принадлежит к самым сильным словам, которые когда-либо были сказаны ап. Павлом. Она имеет, поистине, общечеловеческое значение. В ст. 25б Павел подводит итог сказанному. Но ему предшествует победный клич, которым Апостол отвечает в ст. 25а на вопль раздвоенности (ст. 24). Спасение от раздвоенности – в благодати. В некоторых рукописях ст. 25а прямо говорится о благодати Божией. Но даже в лучшей форме текста, которая лежит в основании и русского перевода, мысль Павла, несомненно, о благодати. Греху, отягченному законом, противостоит благодать. Благодать и спасает человека от греха. Грех и благодать – несовместимы.

Некоторые из менее сведущих полагают, следуя видимости, что Павел хочет подтвердить эллинский миф, который они - не знаю почему - решили поддерживать, заблуждаясь и вводя в заблуждение. Ибо, придумывая некий рок и судьбу, как им заблагорассудится, а затем приписывая несуществующим вещам власть над нашими делами, они лишают человека того, что ему более всего подобает, а именно необходимости жить свободно, имея добровольную и невынужденную склонность к тому, что он предпочтет делать... Ведь если кто-нибудь станет делать недозволенные вещи, то ему, по их мнению, невозможно избежать веления рока, даже если он вдруг этого захочет, и никто в здравом уме не сможет порицать его, даже если он окажется согрешающим.

***

(V, В, А) Какие-нибудь невежи думают, вероятно, что он хочет обосновать басню эллинов, которую те невесть как научились чтить, вводя в заблуждение и заблуждаясь (2 Тим. 3:13). Ведь, придумывая по собственной прихоти какой-то рок и судьбу и приписывая этим несуществующим вещам власть над нашими обстоятельствами, они лишают человека того, что более всего прилично ему, то есть необходимости жить свободно, имея непринуждённой и добровольной склонность к избранию того, что над лежит делать. Подчиняя же, как бы в силу необходимости, определяемым ими границам и жребиям тех, которые находятся в этой жизни, они безмерно вредят им. Ибо согласно им, если кто-то направится к тому, что не должно, ему невозможно будет избежать мановения рока, даже если он, быть может, не захочет этого. Да и вообще никакой благоразумный человек не сможет порицать его, пусть и видно, что тот согрешает. Ведь если уличат его как совершившего то, что было неизбежным и делалось помимо воли, это непременно окажется вне обвинения и наказания. С другой стороны, было бы благоразумным не слишком хвалить человека добродетельного и благопристойного, ведь что с того, если он стал таким не по своей воле, но был приведён к этому по мановениям другого, а вернее, судьба выставила ему неодолимое предопределение ?

Поэтому совершенно несообразно считать, что увлёкся хитросплетениями эллинов наставник прекраснейших учений, или полагать, будто последовал за их нелепостями тот, кто стал для нас распорядителем божественных таинств, пусть даже он, как оказывается, говорит: Ибо не понимаю, что делаю: потому что не то делаю, что хочу, а что ненавижу, то делаю.Ведь если бы даже кто-то стал настаивать на этом и решил думать, что року и судьбе приписал власть над нашими обстоятельствами апостол, разве не спросил бы он его с полным основанием, так примерно говоря: «Если суровыми и непереносимыми предопределениями мы привязаны к тому, что должно делать или не должно, стали ни над чем не властными, но, напротив, уступаем другим, как обладающим нами, даже то, от чего мы по своему намерению удерживаемся, почему тогда ты сам написал нам: Разве вы не знаете, братия (ибо говорю знающим закон), что закон имеет власть над человеком, пока он жив? (Рим. 7:1)». Итак, закон имеет неким образом власть над живыми, ибо у тех, которые умерли, он неизбежно окажется бездейственным. Устанавливается же он не для них (как можно?), но для тех, которые проводят жизнь в теле. И он увенчивает похвалами того, кто навык достигать доброй славы, но присуждает наказание нечестивцам. Как в таком случае Законодатель будет праведным Судьёй, наказывая согрешивших, если они впали в это помимо воли по принуждению судьбы? И более того, зачем вообще установлен закон? Ведь тем, кому подвластно совершать то, что они захотят, справедливое определяет закон наказание, если при возможности снискать одобрение, предавая ум благим делам, они предпочли постыдное и вменили осуждённое законом за лучшее. Но бесполезно, думаю я, постановление закона для тех, на ком висит ярмо предопределения и кто всегда обращается туда, куда соизволят властвующие ими. Впрочем, разве не истинным будет сказать, что и не наложил бы на нас Тот, Кто ведает всё, бремя закона, точно определяющее угодное Ему и направляющее к полезному, если бы знал, что мы захвачены сетями рока? Пусть же противники или говорят, что не знал этого Бог, или, если они решили мыслить право, крайне устрашатся провозгласить о неведении неизреченной славы. Но они подтверждают, что Он установил закон, и ясно исповедуют, что Он определил наказания тем, которые согрешают. Он, конечно, знает, что человеку ничто не препятствует проводить жизнь по свободному намерению и быть в состоянии добровольными побуждениями направляться туда, куда он захочет. Именно поэтому божественный Павел сказал, что закон имеет власть над человеком, пока он жив. Следовательно, он говорит это не в том смысле, что человеческое помышление подчинено мановениям других, но рассуждает с мудростью и тщательно исследует страсти человеческой природы. Он чуть ли не выкапывает утонченно сокрытые внутри ума болезни и описывает тело, которому свойственно врождённое сластолюбие, очень искусно надев на самого себя обличив того, кто ещё страждет любовью к телу. Ведь хотя сам он и распят миру, как и мир — ему (Гал. 6:14), и поистине заслуживает удивления, но премудро считает нужным иметь в виду не собственное дарование, но полагать в качестве необходимой основы речи немощь того, кто ещё не стал таким, как он. Поэтому когда ты услышишь: Ибо не понимаю, что делаю, подумай о каких-нибудь крайне грешных людях, полагающих, что они проводят превосходную жизнь и что ничего нельзя поставить наравне с роскошью и суетой этого мира. Ведь они испытывают отвращение к добродетельному образу жизни, кичатся своими наслаждениями и безудержно предаются им. И о них, полагаю я, говорит негде Павел: Они мыслят о земном, их бог — чрево, и слава их — в сраме (Флп. 3:19) С перестановкой слов. . Таковые, поскольку они исполняют порочное дело как что-то весьма похвальное, справедливо могут сказать: Ибо не понимаю, что делаю. Поэтому пусть они услышат: Отрезвитесь, пьяницы, от вина своего (Иоил. 1:5) Юнгеров. . Ведь как любители выпить и пристрастившиеся к вину, повредив из-за этой страсти точность мысли, не могут понять сделанного ими во время опьянения, так и страдающие расстройством мысли от любви к плоти и постыдных похотей никогда не могут понять того, что они делают. Таким образом, Павел разъясняет нам болезнь человеческого сердца, когда говорит: Ибо не понимаю, что делаю. А если будет кто-то хотя и обладающий сердцем более податливым для обличений совести и досадующий на то, что он погрешает, но ещё одолеваемый греховными наслаждениями и словно бы против воли идущий ко греху, он по справедливости скажет -.Потому что не то делаю, что хочу, а что ненавижу, то делаю. Сколь многие и сколь часто хотя и восхищались воздержанием, но, даже принявшись за упражнение в нём, были побеждены позывами отвратительной похоти и ввиду того, что ум их был низведён к худшему, сотворили грех, исполнившись после этого уныния. Таковым прилично было бы, притом с полным основанием, поскольку они чуть не против воли впали в немощь, говорить уже так: А потому уже не я делаю то, но живущий во мне грех (Рим. 7:17).

Some of the less educated will probably think that he means to support a Greek myth that they have learned to espouse (I know not how) as they were “deceiving others and being deceived.” 203 First they invent fate and fortune in line with their own ideas. Then they attribute power over our affairs to these nonexistent concepts. In so doing, they rob humanity of what is most characteristic of it: the destiny to live life freely and to have a voluntary inclination—not subject to fate—to whatever deeds we may choose. By necessity, as it were, they lead people astray with their definitions and decrees, and in the process they do immeasurable harm to people in this life. In their view if someone were to proceed to do something wrong, that person would not have the power, even if they wanted to, to escape the decree of fate. And no one could reasonably find fault with them even if they witnessed the transgression. After all, if someone were caught committing an act that was forced on them against their will, they would certainly be excused from blame and punishment. On the other hand, it would be entirely unreasonable to praise anyone for being good and decent. Why should they be praised if they were brought into that condition not willingly but by the decree of another, or rather by fortune imposing invincible necessity on them?

Therefore, it is completely tone deaf to claim that he who leads us into the noblest of teachings is drawing on obtuse Greek arguments, or to imagine that our steward of divine mysteries is following their foolishness when he happens to say, “I do not understand my own actions. For I do not do what I want, but I do the very thing I hate.” If anyone were at all to claim—much less choose to think—that he attributes authority over our affairs to fate and fortune, one could reasonably reply: If our actions are controlled by unyielding and indomitable necessity and we do not rule over them, but instead we yield control to others and are constrained by their will, how is it that Paul wrote, “Do you not know, brothers—for I am speaking to those who know the law—that the law rules over a person as long as that person 204 is alive?” The law, then, rules over the path of the living. It has no authority whatsoever over the dead. It was not meant for them. How could it be? No, it was meant for those who are still living their life in the body. It crowns the honorable with praises and condemns the impure. So how could the lawgiver be a holy judge if he punishes those who were forced to fall into sin against their will by fortune? Or rather, why did he decree the law at all? The law imposes a just penalty on those who have control over whatever they decide to do. This occurs in the case of those who, though they are able to devote their mind to honor through good works, instead treasure what is shameful and exchange the better for what is condemned by the law. However, for those who have the yoke of necessity on their necks and who are turned wherever their masters may decide, it seems to me that the divine law is superfluous. Indeed, he who knows all things surely would not have imposed the yoke of the law on us—the law that teaches us what pleases him and leads us to the better—if he knew that we would be caught in the snare of fate! Now let our opponents either say that God did not realize this, or (if they choose to think rightly) let them shudder to heap the charge of ignorance on his ineffable glory. They do say that God has given laws and they will even admit openly that he has decreed punishments for the transgressors. So I suppose he certainly knows that people live their lives with their own free will, and by their own free inclinations can direct themselves to wherever they wish, with no one to hinder them. That is why the divinely inspired Paul said that “the law rules over a person as long as that person is alive.” Now he does not say this on the assumption that the human mind is subject to the will of others. Rather, he is carefully 205 discussing the passions of the human nature. He is in effect digging up the infirmities of the mind, in a subtle way, and charging the body with an innate love of pleasure, as he masterfully dons the character of one who is still sick with love of the flesh. Although he has been crucified to the world and the world to him and he is truly admirable for that, nevertheless he thought it wise not to focus on his own gift but to address the important topic of the weakness of those who have not yet become like him. So when you hear him say, “I do not understand my own actions,” you should think of the worst sinners, who imagine that they truly live the best life of all and that nothing could match the delight and vanity of this world. They loathe virtuous behavior and pride themselves on running riot with their excessive pleasures. I think Paul is talking about them when he says somewhere, “Their minds are set on earthly things. Their god is their belly, and their glory is in their shame.” When they commit some evil deed that they are especially fond of, it would make sense for them to say, “I do not understand my own actions.” So let them hear, “Wake up, you drunkards, from your wine!” Just as winebibbers and drunkards are robbed of their mental faculties by the experience and do not know what they are doing when they are drinking, so also those whose minds are infected by fleshly lust and the most shameful pleasures do not know what they are doing at the time either. So Paul is explaining to us the disease of the human heart when he says, “I do not understand my own actions.” But there may be someone whose heart is quite tender, so to speak, because of the accusations of their conscience. They may regret the fact that they sin but are still overcome by sinful pleasure and proceed against their will, as it were, to the transgression. It would make sense for them to say, 206 “I do not do what I want, but I do the very thing I hate.” How often do people admire self-control and indeed take care to protect it at first? But then they are conquered by the goads of filthy pleasure, and their mind squats down to what is inferior. They commit sin but afterward are filled with remorse. It would be fitting and altogether reasonable for these people, who were unwillingly afflicted by disease, to turn around and say, “But in fact it is no longer I that do it, but sin that dwells within me.”

Как, по-видимому, ни ясно то, что в греховности людской не виновен закон, однако все же не вполне понятно: как при существовании святого закона греховность не только не уничтожилась, а даже увеличилась и потребовалось новое средство ко спасению! Давая на сие разъяснение, Апостол говорит, что при существовании святого закона, в человеке оставалась в полной силе его растленная грехом душевно-телесная природа, чрез которую грех действовал в людях чрез страсти вопреки их разумному желанию, так что они, одобряя закон, делали то, чего не одобряли, причем, чем более желали делать добро, тем заметнее для себя являлись рабами своих страстей, действовавших в разных членах их низшей природы. Говоря это, Апостол касался как Иудеев, так и язычников, из коих многие высказывали мысль о раздвоенности желаний с одной стороны растленной плоти и греховных стремлений души, а с другой стороны светлого ума и святого закона Господня.

Закон Господень, как выражение святой и всесовершенной воли Божией, указывает человеку истинное правило жизни; и ум человеческий, как выражение высшей силы его – духа, находясь в состоянии ясности и чистоты, вполне соглашается с требованиями закона. Растленная же грехом плоть с ее страстями и душевными похотениями влекут человека к противному духу и Божественному Закону. Посредствующею силою между двумя этими течениями – служит воля. Куда склоняется она, то, значит, и бывает законом, которому служит человек. Но греховный человек служит закону не духа, который он только одобряет в уме, а греховному закону. Это служение греху становится наконец таким, что кажется, будто греховная жизнь есть естественная необходимость, как и думали некоторые язычники и как полагают некоторые современные ученые. Но это ясно опровергается многократно упоминанием Апостола о желаниях воли, хотя и склоняющейся к тому, чего ум человеческий не одобряет. Св. Иоанн Златоуст о сем говорит так: «словами не еже хощу, сие творю (15 ст.) Апостол не уничтожает свободного произволения, и не означает какой-либо неотвратимой необходимости. Ибо, ежели грешим не произвольно, а по принуждению, то не видно причины, за что люди доселе были наказываемы. Но как словом: не разумею – Апостол выразил не незнание (а омрачение и обольщение), так присовокупив не еже хощу, выразил не необходимость, а то, что не одобряет сделанного». 

 Апостол в своем лице изображает тяжелое состояние человеческой души, не мирно почивающей под властью греха, но находящейся под руководством закона, сознавшей свое горькое греховное состояние. И что же она сознает? С одной стороны, что закон духовен как по своему происхождению от Святого Духа, так и по требованию от человека духовной жизни, а сам человек сознает себя плотяным, всем своим настроением желающим только того, что служит к услаждению плоти, что относится до благ только телесной жизни. Чтобы точнее и яснее понять мысли Апостола, нужно иметь в виду состав человека. Он состоит из плоти, души и духа. Плоть – тело, и его потребности. Душа – совокупность способностей мышления, представления, воображения, памяти и результатов их деятельности, различных научных и ненаучных знаний искусства, художества, мастерства, все роды практической жизни, семейной и общественной. Дух – все проявления внутренней жизни, которые ведут человека от земного к небесному, от тварного к Творцу, от временного к вечному. Дух есть та сила, которую вдунул Господь в лицо человека при его сотворении, и в которой, собственно, и заключается образ и подобие Божьи. Осязательно она открывается в нас страхом Божьим, действиями совести и тем, что не дает нам удовольствоваться ничем тварным. Когда бывают в силе все эти движения духа, они отрешают от всего земного, и заставляют не внимать никаким условиям земного бытия. Норма жизни человека – жить духом, и им одухотворять душу и тело. Живущий так, получает от Бога силу управляться с душою и телом, и подчинять их духу. С падением прародителей все это изменилось к худшему. Человек стал жить без Бога. Сам, своими душевными силами устраивать свою жизнь, в соответствии с условиями своего земного существования. Таким образом, стали во главе вместо духа – душа и тело с их потребностями. Дух же не только потерял свое руководительное значение, но даже ниспал до подчинения душе и телу. Что же вышло из этого? Потребности души и тела, без руководства духа, потеряли меру и закон взаимного отношения и соподчинения, и при всякой возможности стремятся занять первое место и подчинить себе других, а из жизни без Бога, и из самоугодия, произошло множество страстей. Вся эта душевно-телесная жизнь под управлением самоугодия и называется у Апостола плотской В такой-то плотяной жизни зародился и размножился грех. Потребности души и тела сами по себе не грешны, но когда телу удовлетворяют во вред душе, а душе и телу, наперекор духу, то грешат, и особенно тогда, когда потребности души и тела удовлетворяются не для них, а для страстей, и таким образом человек, как раб, волей-неволей грешит – продан греху.
 Вследствие такого расстройства в природе человеческой происходит то, что человек и сам не знает, что в нем делается. Желает одного, делает совсем другое, то именно, что до этого считал для себя ненавистным. Так и всегда бывает с душевно-телесным человеком, он решил не поддаваться какой-либо действующей в нем страсти, как ненавистной ему, но возникает страсть, обольщает его, и он поддается ей, как раб.

Ибо не понимаю. Павел видит разницу между своим "я" и "живущим в нем грехом", но не может объяснить ее (ст. Рим. 7:17, 20). В его жизни наличествует реальный конфликт между силами греха и благодати. Тем не менее, Павел дает понять, что грех пребывает в нем временно, полностью новая его личность проявится в результате окончательной победы над живущим в ней грехом (Рим. 6:2-14).

Закон дан был «для жизни» (Рим. 7:10), «закон свят и заповедь свята» (Рим. 7:12), «закон духовен» (Рим. 7:14). Но так как человек «плотян», не только склонен ко греху, но «продан греху» (Рим. 7:14), то, при наличии закона, грех еще больше усилился, «ожил» (Рим. 7:9). Закон, являясь по существу благодеянием, фактически послужил к большему осуждение. Но вина этому не закон, а человек, вернее, живущий в нем грех, делающий человека «плотским». Плотяность – это не только явная греховность или греховная чувственность, но и в более широком смысле сюда относятся и все безблагодатные влечения души. Человек «продан греху» (Рим. 7:14) в том смысле, что он, будучи свободным, настолько послушно выполняет греховные пожелания души и тела, будто он продан в рабство этим пожеланиям. Даже ненавидя эти пожелания и гнушаясь ими, человек по своей немощи не может противостать им, подчиняется их влечению, как бы отуманен ими и исполняет их (Рим. 7:15). Однако в любом грехе человек остается ответственен, ибо сознает, что грех есть зло, недолжное и запрещенное.