К Римлянам послание ап. Павла 7 глава 13 стих

В-четвертых, даже и после измененных отношений человечества к закону дел в силу смерти Христовой закон сам по себе продолжает оставаться святым. Следовательно, к его требованиям от нас святости мы не имеем права относиться пренебрежительно, хотя при наших стремлениях к святости мы находим в нем не столько помощника, сколько обличителя и судию. Закон не создал грех, а только разбудил его в нашей падшей природе и дал о нем понятие. О законе Ап. Павел выражается так: «...закон свят, и заповедь свята и праведна и добра». Итак, Апостол внушает к закону уважение. В этой связи знаменательно выразительнейшее определение христианской любви, которое несколько ниже (Рим. 13:10) дает Павел: «...любовь есть исполнение закона», т. е. Декалога. Любовь — это гот мост, который прочно соединяет Ветхий и Новый Заветы.

Западная точка зрения: дела необходимы для спасения по закону; это — плата за спасение. Однако, по Ап. Павлу, спасение дается даром, но спасая человека, Бог рождает нового человека, находяшегося под благодатью, имеющего благодатные средства для преодоления греха. Новый человек проявляется в добрых делах. Добрые дела - плод благодатной жизни. Добрыми делами, крестным подвигом человек постепенно преодолевает греховную наклонность. Апостол предостерегаеттех, кто считает себя спасенным: «...не то делаю, что хочу, а что ненавижу, то делаю» (Рим. 7: 15).

Закон не виноват в том, что человек по собственной воле «продан греху». Апостол рисует картину того насилия, которое производит над нами грех, и того противоестественного раздвоения (греч. «шизофрения» — распад личности, «раскалывание» ума, сердца, воли), которое происходит вследствие греха в нашей природе: «не понимаю, что делаю, потому что не то делаю, что хочу, а что ненавижу, то делаю. Если же делаю то, чего не хочу, то соглашаюсь с законом, что он добр, а потому уже не я делаю то, но живущий во мне грех».

«...По внутреннему человеку нахожу удовольствие в законе Божием; но в членах моих вижу иной закон, противоборствуюший закону ума моего и делаюший меня пленником закона греховного...»

Дословно: «Итак, добро мне сделалось смертью? Нет, ни в коем случае, но грех, чтобы он был явлен как грех, через добро причиняет мне смерть, чтобы сделать по преимуществу грешным грех через заповедь». Таким образом, получается, что закон оказался смертоносным. Через заповедь человек грешил больше, чем без нее. Из-за чего это происходит? Виновата ли заповедь? Нет, но грех оказывается крайне грешным, чрезвычайно грешным, потому что он, зная заповедь, подбивает против нее. Виноваты грех и похоти, которые в нас. Виновато самолюбие (первый грех, что в нас есть), самоугодие и из него вытекающее все остальное.

Святитель Феофан Затворник толкует это место так: «Ни по намерению Законодателя, ни по существу закона нельзя сему быть, нельзя сего ожидать, нельзя и умствовать так. Не закон смертоносен, но грех, живущий в нас. Он научает нарушать закон, данный во благо нам, и таким образом причиняет смерть. Грех сей столько зол, что даже то, что благо, превращает в зло нам; подобно тому как испорченный желудок и здоровую пищу обращает в усиление болезни. Эту его зловредность обнаружил закон, который, между прочим, и дан был с тою целию, чтоб вызвать наружу кроющееся в нас зло греха»¹.

Задача закона именно в этом, как я уже говорил. Он действует как лекарство, что выгоняет симптомы наружу. Закон провоцирует симптомы, чтобы можно было элементарно поставить диагноз. Отсюда есть принцип. Как определить, каким грехом ты болен, какая страсть в тебе самая сильная? Та самая, о какой ты больше всего думаешь во время молитвы. Если ты о каком-то зле думаешь во время молитвы, значит, оно твое родимое. И еще есть один момент. Если вы читаете заповеди Божии, и какая-то из них вызывает у вас возмущение или ощущение несвоевременности этой заповеди, значит, именно этот грех в вас сидит. Это очень хорошая диагностика человека.

грех становится крайне грешен - т. е. выявляется вся глубина греха (ср. РБО).

Со своей стороны, Иоанн Златоуст видит проблему не столько в самом законе, сколько в том, что иудеи его не исполняли: «Хотя иудеи и после закона были нечистыми, неправедными и корыстолюбивыми, но это не упраздняет достоинства закона, равно как их неверие не уничтожает веру в Бога» 6! Иоанн Златоуст. Беседы на Послание к Римлянам 12,6 (PG 60,502). Рус. пер.: С. 629.. Этот взгляд корреспондирует с обличениями Павла в адрес иудеев в Рим. 2:17-23 («Вот, ты называешься Иудеем, и успокаиваешь себя законом... Хвалишься законом, а преступлением закона бесчестишь Бога?»).

Современные комментаторы отмечают: «Павел в течение всей жизни верил в то, что закон дан Богом и что он добр» М Sanders E. P. Paul: The Apostles Life, Letters, and Thought. P. 647.. И предлагают рассматривать 7-ю главу Послания к Римлянам в свете Послании к Галатам. В нем Павел, как мы помним, говорил о том, что закон был дан «по причине преступлений, до времени пришествия семени, к которому относится обетование» (Гал. 3:19), то есть до Христа, и что он был «детоводителем ко Христу» (Гал. 3:24). Иными словами, закон Моисеев дан на переходный период и имеет временное значение: с пришествием Христа он упраздняется.

В гл. 7 Апостол возвращается к мысли о связи греха и закона, которой он касался раньше (5:20–21, ср. 3:20, Гал. 3:19). Мы имели случай отметить соотносительность Павловых понятий веры и благодати, а, с другой стороны, принципиальную противоположность веры и закона. Из гл. 6 вытекает, что домостроительство благодати заступило место домостроительству закона (ср. стт. 14–15). В гл. 7, еще раз отметив конец закона в смерти Христовой (стт. 1–4), Павел показывает, в чем состоит связь греха и закона (стт. 5–25). То, что Апостол пишет о психологии греха (ср. стт. 7–11), как влечения к запретному, о двух законах, которые борются в человеке, о власти тела, восстающего против ума (ср. стт. 22–25), отражает личный опыт пишущего, пережитый им в подзаконном состоянии, но знакомый и каждому христианину. Эта страница в Рим. принадлежит к самым сильным словам, которые когда-либо были сказаны ап. Павлом. Она имеет, поистине, общечеловеческое значение. В ст. 25б Павел подводит итог сказанному. Но ему предшествует победный клич, которым Апостол отвечает в ст. 25а на вопль раздвоенности (ст. 24). Спасение от раздвоенности – в благодати. В некоторых рукописях ст. 25а прямо говорится о благодати Божией. Но даже в лучшей форме текста, которая лежит в основании и русского перевода, мысль Павла, несомненно, о благодати. Греху, отягченному законом, противостоит благодать. Благодать и спасает человека от греха. Грех и благодать – несовместимы.

Те, кто не знает волю Владыки, непременно будут подвержены наказанию, ибо они совершили беззаконие, хотя и не знали этого. Впрочем, я думаю, что у них будет и не лишенное убедительности защитительное слово, поскольку они, естественно, выставят свое незнание, ибо тем, кто не живет по закону, можно говорить, что они не ведали Владычней воли, хотя это и зазорно. Итак, если окажется, что они сознательно жили нечестиво, то обвинение будет не в незнании, а в безрассудстве и в крайней нелюбви к Богу. Таких людей можно назвать наибольшими грешниками, тогда как согрешившие как бы по неведению вряд ли являлись бы и назывались бы таковыми.

***

(V, В, А) Закон свят, но свята и заповедь, и она добра. Почему тогда он говорил: И заповедь к жизни, она-то стала мне к смерти (Рим. 7:10)? Так неужели, скажи мне, доброе стало ходатаем гибели? Отнюдь нет, говорит он. Ведь здесь он менее всего спрашивает с закона, но выступает как обвинитель греха. Ибо он настолько покоряет себе человеческую природу и овладел нашим помышлением, что сам данный нам для спасения и жизни закон, подлинно святая и добрая заповедь стали поводом к смерти у тех, которые несут на себе его ярмо. Как или каким образом? Дело в том, что если нарушителей закона всегда сопровождает возмездие, а мы дошли, наконец, до такой немощи, что всегда втягиваемся в преступления, то почти уже ясно, что именно таким образом спасающий, святой и добрый закон стал казаться путами греха и путём к смерти для тех, которые находятся под грехом. И скорее всего, говорит апостол, чтобы грех через заповедь стал чрезмерно грешен.Ведь и те, которые были в неведении о постановлениях Владыки, непременно подвергнутся наказаниям, поскольку сотворили беззаконие, пусть и не знали об этом. Однако у них, думаю я, есть и некое не лишённое убедительности основание для защиты, ибо они представят своё неведение. А вот тем, которые пребывают в законе, уже тщетно говорить, будто они не знают владычную волю. Поэтому если явится решившийся жить нечестиво, обвинение ему будет уже не за неведение, а за сумасбродство и, в конце концов, за крайнюю враждебность к Богу. Так можно сказать, что грех чрезмерно грешен, ведь хотя грешен и тот, кто погрешил в неведении, однако он совсем не называется и не является чрезмерно грешным.

The law is holy, and the commandment is holy and good. So how could he say, “And the very commandment that was given for life proved to be death to me”? Is it the case then, tell me, that what was good became the patron of destruction? “By no means!” he says. I lay no blame on the law for this. Rather, I rise, as it were, to accuse sin. It so subdues human nature and overpowers our mind that the very law that was given for our salvation 201 and life, the commandment that was truly holy and good, became the occasion for death for those who were subject to it. How did that happen? Well, if the penalty always catches up with the transgressors and we have reached such a state of weakness that we are always caught in transgression, then this is clearly how the saving law, which is holy and good, somehow seems to have turned into the cords of sin and a way to death for those under sin. He then immediately adds, “that through the commandment, sin might become sinful beyond measure.” When those who do not know their master’s will are caught in sin, it will certainly result in punishment. They did sin, after all, even though they were ignorant. Yet they have a certain defense, which I think is not implausible. They can reasonably bring up their ignorance as a defense. For those under the law, however, it would surely be futile to claim that they did not know their master’s will. So if someone is openly caught living a life of sin, the charge against them will not be one of ignorance but of madness and ultimately of irreverence toward the Most High. That is how he could say that sin became “sinful beyond measure.” After all, those who sin in ignorance are sinful, but they are not “sinful beyond measure,” nor are they called that.

г) В-четвертых, даже и после измененных отношений человечества к закону дел, в силу смерти Христовой, закон сам по себе продолжает быть святым, и следовательно, к его требованиям от нас святости мы не имеем права относиться пренебрежительно, хотя при наших стремлениях к святости мы находим в нем (как в ветхозаветное человечество) не столько помощника, сколько обличителя своего и судию (Рим. 7:7–25).

«Что же скажем? Неужели от закона грех (чтобы пренебрегать им, как отринутым и разведенным мужем)? Никак!» (Рим. 7:7). Это отрицание Апостол раскрывает и повторяет в разных перифразах, заключающих одну и ту же общую мысль, что закон, собственно, не создал греха, а только разбудил его в нашей падшей природе и дал об нем понятие.

Вот пример перифразов апостольских: «грех, взяв повод от заповеди, произвел во мне всякое пожелание» (Рим. 7:7). «Когда пришла заповедь, то грех ожил» (Рим. 7:9). «Грех, взяв повод от заповеди, обольстил меня» (Рим. 7:11). «Грех становится крайне грешен посредством заповеди» (Рим. 7:13). И т. п. Все сии выражения употребляет Св. Апостол с той единственной целью, чтобы возбудить и направить нашу ненависть не против закона, а против греха, обличенного и обнаруженного во всей своей ядовитости и зловредности законом.

О законе же, собственно, он выражается так: «закон свят, и заповедь свята, и праведна, и добра. Итак, неужели доброе сделалось мне смертоносным? Никак!» (Рим. 7:12, 13)… Закон хочет Апостол обезвинить и внушить даже к нему наше уважение. Он, будучи совершен и духовен, говорит людям, как бы они были чистые духи; и уж не он виноват, если открылось, что человек «плотян и продан греху» (Рим. 7:14).

Несмотря на то, что принявшие закон (т. е. ветхозаветные люди) сделались хуже, –говорит Святой Златоуст в объяснение апостольских слов, – но прими во внимание, что закон не только не хотел усилить зла, но напротив, старался пресечь зло, до него бывшее. А если и не в состоянии был совершить, то увенчай за расположение.

В том же послании 13-й стих седьмой главы переведен на русский язык так: «итак неужели доброе сделалось мне смертоносным? Никак; но грех, оказывающийся грехом (как будто бы грех когда-нибудь не был грехом!) потому, что посредством доброго причиняет мне смерть, так что грех становится крайне грешен посредством заповеди». Нам кажется, точнее было бы передать этот стих в такой форме: «итак неужели добро Разумеется закон. Прилагательное с членом в греческом языке равняется в русском существительному. обратилось для меня в смерть По-гречески стоит θάνατος – существительное.? Этого быть не может. Напротив, (в смерть обратился) грех, чтобы явиться ему По-гречески ἵνα φανῇ, а не φαινομένη. грехом, (даже) чрез добро причиняющим мне смерть, дабы, По-гречески ἵνα, а не ὥστε. при посредстве заповеди, он (грех) стал крайне греховным».

 Закон, данный Богом, не есть причина греха. Он только разъяснил, что есть грех, и что – не грех. Человек грешил и до закона, и греховные похоти в нем были, но он не осознавал это ясно, а похоти, пожелания не считал и за грех. Когда же закон ясно и определенно указал, какие дела и похоти грешны, тогда человек ясно сознал и свои грехи и похоти, как грехи. Но вместо того чтобы осознав грех, перестать грешить, он еще больше стал грешить.
 Каким образом закон способствовал размножению грехов? Живущий в человеке грех, овладев всею его природою, до закона ни в чем не встречал себе препятствия. Человек весь предался ему, и делал, как покорный раб, все ему угодное как самому себе (самоугодие). Все это шло так естественно и спокойно, что казалось, будто и греха в этом не было (до закона грех был мертв). Но когда явились заповеди, то, и другое запрещение, тогда грех как бы ожил, стал разжигать противоположные заповедям похоти, и человек стал сознательно желать и делать запрещаемое. Так и размножился грех. Он ожил, а человек умер.
 До закона человек, согрешая, не сознавал ясно своей греховности, поэтому и совесть не мучила его, и он чувствовал, что живет правильно, как и должно жить, а грех казался как бы мертвым, не действующим. Когда же пришла заповедь, и осветила сознание грешника, тогда грех как бы проснулся в нем, стали размножаться похоти в противодействие заповеди, пробудилась совесть, и начала терзать душу за нарушение заповеди. Но так как сил для противодействия греху не было ни в душе, ни в законе, то душа невольно сознала себя бессильной, как бы мертвой для истинной святой жизни. Вот что стало следствием греха! Господь дал людям Свои заповеди, чтобы они точно знали, что есть угодного Ему, и исполняя их, жили истинною жизнью, а вышло, что совсем противоположное заповедь послужила им к смерти. Каким же образом?
 Заповедь дает повод греху обольщать человека противоположным себе. Он прямо не восстает против заповеди, но ухищряется представить похоти и дела противные ей, в таком свете, что человеку кажется гораздо лучше, даже разумнее, поступить против заповеди, нежели по заповеди. Например, заповедь повелевает простить обидевшего, а грех обольщает – будешь прощать, тебя же затопчут в грязь, благоразумнее постоять за себя, доказать, что ты не позволишь себя обижать безнаказанно, в этом нет ничего худого, и закон справедливости требует того же. Вот так-то, или подобным образом, и прельщает грех делать противное заповеди, ведя человека к смерти как бы самою заповедью. Но виноват ли в преступности человека закон, данный ему, если оживил в нем грех, возбудил страсти, обвинил, осудил его?
 Нет, из сказанного ранее (о законе) видно, что все попечение Божье о спасении людей – закон, учение догматическое, заповеди, учение нравственное, как жить по закону, все свято, как исшедшее от самого святого Бога, праведно, как учащее правде праведных, благо, как имеющее целью благо людей.
 Неужели святой, праведный и благой закон был причиною смерти души? Нет, и быть этому нельзя. Не закон смертоносен, но грех, живущий в нас. Он, овладев нами, научает нас нарушать закон, данный к нашему благу, и таким образом причиняет нам смерть Закон, между прочим, и дан был с тою целью, чтобы вызвать наружу (в слав. да явится) кроющееся в нас зло греха, показать, что он и благое превращает в злое. Другая цель закона, показать крайнюю грешность греха. И наша духовная природа указывает нам грех. Но злу нередко удается обольстить, обмануть ее, помирить грех с правдой. Когда же закон явно указывает должное, а грех, несмотря на это, берет силу, тогда человек уже не может грешить со спокойною совестью, а прямо идет против нее, и таким образом становится крайне грешным и перед совестью, и перед Богом.

Закон дан был «для жизни» (Рим. 7:10), «закон свят и заповедь свята» (Рим. 7:12), «закон духовен» (Рим. 7:14). Но так как человек «плотян», не только склонен ко греху, но «продан греху» (Рим. 7:14), то, при наличии закона, грех еще больше усилился, «ожил» (Рим. 7:9). Закон, являясь по существу благодеянием, фактически послужил к большему осуждение. Но вина этому не закон, а человек, вернее, живущий в нем грех, делающий человека «плотским». Плотяность – это не только явная греховность или греховная чувственность, но и в более широком смысле сюда относятся и все безблагодатные влечения души. Человек «продан греху» (Рим. 7:14) в том смысле, что он, будучи свободным, настолько послушно выполняет греховные пожелания души и тела, будто он продан в рабство этим пожеланиям. Даже ненавидя эти пожелания и гнушаясь ими, человек по своей немощи не может противостать им, подчиняется их влечению, как бы отуманен ими и исполняет их (Рим. 7:15). Однако в любом грехе человек остается ответственен, ибо сознает, что грех есть зло, недолжное и запрещенное.