Евангелие от Иоанна 19 глава 17 стих

Так вот, шел Иисус к месту, где должен был быть распят, неся крест Свой. Удивительное зрелище! Но если его лицезрит нечестие, то это — удивительное посмешище, если лицезрит благочестие, то — удивительное таинство; если его лицезрит нечестие, то это — удивительное свидетельство бесчестия, если лицезрит благочестие, то — удивительный оплот веры; если его лицезрит нечестие, то оно смеется над царем, несущим вместо царского скипетра древо Своей казни, если лицезрит благочестие, то видит Царя, несущего древо для собственной казни, которое Col. 1946 утвердит даже на царских челах То есть крестное знамение. — Пер. ; за то Он получил презрение в глазах нечестивцев, чем будут славиться сердца святых. Ибо Павлу, который скажет: я не желаю хвалиться, разве только крестом Господа нашего Иисуса Христа (Гал. 6:14), — Он вверил крест Свой, неся его на плечах Своих, и поставил подсвечник со свечой, которая должна будет гореть и которую не следует ставить под сосудом (ср. Мф. 5:15).

Как обыкновенно бывало с осужденными на смерть, Господь Сам должен был нести орудие Своей казни до места. Но претерпенными Им жестокими страданиями телесными и душевными Он так был истощен, что падал под тяжестью креста, так что грубые солдаты, доселе издевавшиеся над Ним, изъявили сострадание и принудили одного проходившего мимо Еврея Симона взять на себя крест и донести его до назначенного места.

Но при всей тяжести Его страданий глубоко трогало Его сострадание к заблуждающемуся и ослепленному народу, которого судьбу Он провидел, над которым вскоре должны были разразиться суды Божии за все его прежние беззакония и в особенности за настоящее ужасное злодеяние. Когда взгляд на Его страдания привел в слезы некоторых женщин иерусалимских, Он сказал им: не обо Мне плачьте, а плачьте о себе и о детях ваших, – и потом предсказал им о тяжких скорбях, которые действительно постигли Иерусалим во время его осады: ибо, прибавил Он, ежели с сырым деревом это делается: то что будет с сухим? (Ежели безгрешный подвергается таким страданиям, то что сказать о грешных. Сл. Иез. 20:47; Иез. 21:3).

+++Горский А. В. прот. История Евангельская и Церкви Апостольской. Свято-Троицкая Сергиева Лавра, 1902. С. 226++

В отличие от синоптических Евангелий, которые рассказывают, что в изнеможении Иисус не мог самостоятельно донести верхнюю перекладину креста до места распятия, в Евангелии от Иоанна Он Сам несёт Крест до Голгофы, а это ещё раз показывает, что только Он руководит всеми событиями и суверенно распоряжается своей жизнью и смертью (Ин. 10:18).

Более всех краток здесь св. Иоанн, который отмечает лишь тот факт, что когда осужденнаго на смерть Христа взяли и повели, Он вошел на Голгофу, „неся крест Свой». Первые три евв. при этом передают, что во время пути встречен был Симон Киринейский, котораго солдаты и заставили нести крест за Иисусом, конечно потому, что Сам Христос, измученный всеми предыдущими страданиями, де в силах был нести Свой крест до места распятия. Один ев. Лука, кроме этого, передает, что за Иисусом следовали многия верующия жены, которыя плакали и рыдали о Нем. Утешая их, Господь в Своей речи отводит их духовный взор от Себя и обращает его на них самих, предсказывая суд Божии над Иерусалимом: тогда будут такия бедствия для его жителей, что даже благословение чадородия не будет желательно, и люди пожелают хотя бы мучительнейшей, но быстрой смерти, лишь бы не испытывать всех ужасов этих наступающих дней. Ибо, говорит он, если святой и безгрешный претерпевает такия страшныя мучения, то каков должен быть суд Божий в свое время над людьми грешными?

Голгофа означает место черепа (не черепов во множ. числе). У Лк. 23:33 место названо Кранион, без упоминания Еврейского имени, так как Евангелие его написано для Феофила Грека и для других преимущественно обращенных из язычников. Кранион есть верхняя часть головы, – череп, и некоторые видят в названии Голгофа указание на форму холма, на котором распят был Господь, а другие намек на предание или легенду, о которой мы скажем сейчас ниже. В лат. языке Голгофа переводится словом Calvarium, происходящим также от слова calva, обнаженный череп Ср. calvitium-плешивость.. Предание, которое мы находим записанным у Василия Великого Василий Велик. в толковании на пр. Исаии главу 5 в изд. 1872 г. т. 2, стр. 183 – 184. и у Иоанна Златоуста Иоанн Златоуст бесед. 85 на Ин., ч. 2, стр. 494. и у многих других отцов церкви, гласит что здесь умер Адам, изгнанный из рая, и что Господь приял страдание на так называемом лобном месте, «чтобы там, где тление людей получило начало, началась жизнь царствия, и чтобы смерть, как стала сильною в Адаме, так обессилела в смерти Христовой» (Вас. В.). По этому же преданию капли кровь Христовой упали с креста на голову Адама и оживили ее и к этому преданию относили и слова Павла к Еф. 5:14: «востани спяй, и воскресни от мертвых и осветит тя Христос» Так у блаж. Иеронима па Мф. ХХVII 33. См. прим. и ссылки на тоже место в толк. Еп. Михаила..

Положение Голгофы и несомненность ныне чтимой местности гроба Господня на основании совокупности различных свидетельств и, по-видимому, несомненных данных, совершенно прочно установлено, как то прекрасно указал Норов Путешествие первое и в особенности второе путешествие (1878) стр. 18 и след.: со ссылками на Фл. Иос. Война Иуд. 5, § 3; 6; Кирилл Иерусал. Оглас. слово 14, § 5 (в изд. 1855, стр. 227 и др. на тех самых местах, где ныне чтут священные воспоминания. Мы потому останавливаемся на этом предмете, что тысячелетние, никем никогда в первых веках не оспариваемые, предания подверглись в нашем веке разным суждениям, предположениям и гипотезам, которые, не уясняя нисколько дела, между тем колеблют установившийся прочно взгляд на топографию Иерусалима и местность великих событий там совершившихся Свод мнений о сем предмете, см. в Библ. слов. Смитта sub. иос. Ierusalem; в Speaker’s Bible оп Маthew ХХVII, 31–33 and additional note. Каноник Кук впрочем защищает предание.. Но мы должны помнить, что все эти новейшие фантазии ничего не доказали, и против них восстает главнейше Предание, которое в продолжение девятнадцати веков неизменно указывало те места священных воспоминаний, которые мы чтим ныне. Вспомним еще, что святые равноапостольные Константин и Елена, отделенные только тремя веками от священных событий, чтили те же священные места и покланялись Гробу Господню на том же месте, где мы ему покланяемся и чтили место страдания и крестной смерти Господа на той же Голгофе, где и мы припадаем к Господу, воспоминая Его великую жертву В числе попыток изменить взгляд на предания отметим попытку перенести Голгофу к стороне Масличной горы..

«И нося крест свой, изыде (Иисус) на глаголемое лобное место, еже глаголется еврейски Голгофа. Но прежде чем повели Господа под бременем креста, Господь был снова отдан на поругание воинам, которые в это время собрали уже «всю спиру» (Мф. 27:27; Мк. 15:16); снова надевают на Него Иродову багряницу и повторяют те же мучения и ругания, как и в первый раз. Потом снимают с Него багряницу и одевают Его в собственные одежды и тогда уже избитого выводят на пропятие (Мф. 27:27–31 и парал.)

Господь наш Иисус Христос исходит из претории, находившейся в Антониевой цитадели близ храма, неся на Себе тяжелый крест. Измученный, окровавленный влачится Он посреди римских воинов по скорбному пути через весь Иерусалим, к западным вратам города, где находилось лобное место, и где находился и тот сад и пещера, в которой положили пречистое тело Его, когда Он, как человек, испустил дух Свой. Что эта страшная тяжесть крест был возложен на плечи Божественного Страдальца, – мы читаем у Евангелиста Иоанна, и только в его Евангелии; у других же Евангелистов не говорится прямо о несении Господом креста, но за то все они упоминают о случайной встрече, шедшего с поля Симона Киринейского, которого и заставляют нести крест. Соединяя эти указания, мы замечаем, что они дополняют одно другое. Из всех Евангелий мы видим ясно, что осужденный должен был сам нести свой крест, и что никто из окружавших Господа не хочет коснуться орудия казни, что встреча бедного человека, идущего с поля, была случайною, а потому ясно, что до этой встречи крест был влачим Самим Господом – Страдальцем. Но кроме сего и предание указывает, что Господь в истомлении два раза падал под тяжестью креста, и даже указывает на скорбном пути самые места падения Второе путеш. Норова, см. план Иерусалима, скорбный дуть; №№ плана 80 и 85 и стр. 21 и 26. Указание Евангелиста Иоанна совокупно с преданием служит самым верным объяснением почему Римляне схватили случайно проходившего человека в одежде поселянина (или быть может в рубище) и силою заставили его нести крест, который Господь уже не имел сил влачить. Заставить же кого-либо из городских жителей, иудеев, нести крест римские воины конечно не смели.

Но мы встречаем у Евангелиста Марка 15:22 очень замечательное выражение, после того, что крест возложили на Симона: «приведоша» ϕέρουσιν αύτον. Господа на Голгофу. В 20 стихе Евангелист Марк говорит о Господе, когда Он исходил на скорбный путь, изведоша 'Еξάϒουσιν. Подобное же выражение см. у Мф. 27:31 и у Лк. 23:26; то же выражение и об разбойнике Лк. 23:32. Его. Перемена глагола весьма знаменательна и указывает, если не ошибаемся, на то, что Господа необходимо было поддерживать, ибо истощение сил человеческих Его было доведено до крайности Так и Кук во Sр. Вiblе на Мф. 27:32 и на Марка 15:22..

Мы думаем, что не лишнее сказать несколько слов о том бедном дотоле неизвестном человеке, которого имя отныне и на вечно связано со священным повествованием о страданиях Господа нашего Иисуса Христа. Подробнее всего о Симоне говорит Евангелист Марк в следующих выражениях (Мк. 15:21): «и заставили проходящего некоего Киринеянина Симона, отца Александрова и Руфова, идущего с поля, нести крест Его».

Когда из Кирены Симон переселился в Палестину, остается неизвестным; в Кирене В Африке. О пребывании там Иудеев упоминается и в 1 Мак. 15:23 и Деян. 2:10. было довольно значительное население Иудейское, занимавшееся торговлей Ср. у Флавия Иосифа прот. Аппиона 2:4 и в Др. Иуд. 14:7. Иосиф указывает на богатство и влияние Иудеев., но если Симон Киринеянин возвратился в Палестину и занимался полевыми работами («грядуща с села»), то по всей вероятности он был разорившийся купец, принужденный бедностью возвратиться на родину и прокармливать себя и семью свою земледелием. Он и мог быть охвачен Римлянами для унизительной работы потому, что он был не в городской одежде, и вероятнее всего в рубище. Весьма знаменательно указание Ев. Марка, что он «отец Александра и Руфа» людей, по-видимому, очень известных в среде образовавшегося христианского общества, когда Марк писал свое Евангелие. Надо думать, что Симон удостоился благодати Господней, призванный потрудиться несением креста, и позже освещен верою и крещением и дарами Духа Святого. Что же касается детей его, то имя Александра мы встречаем несколько раз в разных посланиях, но так как оно очень обыкновенно, то мы не смеем указать на то, что один из носивших это имя был непременно сын Симона, хотя это очень вероятно. Но имя Руфа – имя весьма редкое и мы думаем, что Руф, упомянутый с особым чувством апостолом Павлом в послании к Римлянам ХVI, 13 вместе с его матерью, есть несомненно сын Симона Киринейского; а мать его, которую Павел чествует названием и своей матери, есть вдова умершего уже Симона, носителя креста Господня. Ориген предполагал, что Симон Киринейский и семья его и обращены в христианство св. Евангелистом Марком, а св. Поликарп Смирнский в послании своем к Филиппийцам (9), писанном около 160 года, упоминает о некоем мученике Руфе, пострадавшем за Христа в первом веке Мы пользуемся указаниями Speaker’s Bible, Biblical Distionnary и друг. Мы присовокупим замечание, что в Вульгате послание к Римлянам несколько изменено, а именно после главы 14:23 следует глава 15. А глава 16 заканчивается заключительными стихами 24–26 нашей главы 14. В этом виде считается послание к Римлянам, оконченным на 33 стихе 15 главы. Глава же 16 заключает в себе приписку, которая изменялась сообразно той церкви, в которую предназначалось послание (носящее имя посл. к Римлянам). Мы указываем на потому, что нет надобности предполагать, что Руф жил непременно в Риме..

Итак, дополняя Евангелие от Иоанна синоптическими Евангелиями, мы видим, что «Господь изыде нося крест Свой»; но что вследствие изнеможения Его Симон Киринейский нес часть скорбного пути крест Господень до Голгофы

Когда Пилат решил быть по прошению первосвященников и Иисуса предал в их волю (Лк. 23:24—25), воины взяли Иисуса, сняли с Него багряницу, одели Его в собственные одежды Его; и вышел Он со двора претории, неся крест Свой; и повели Его к месту казни, за город. Место это называлось лобным, или Голгофой. Еврейское слово Голгофа означало — лоб, череп; поэтому и место, именуемое Голгофой, называлось также лобным местом. По древнейшему еврейскому преданию, на этом месте погребен Адам, поэтому принято изображать человеческий череп под Крестом Иисуса Христа.

Об устройстве креста

Евангелисты ничего не говорят ни об устройстве креста, на котором был распят Христос, ни о том, как производилось распятие; все это было слишком хорошо известно современникам их. Надо полагать, что первосвященники, торопившиеся как можно скорее предать смерти Иисуса, и воины, исполнявшие казнь, не имели ни времени, ни охоты отступать в данном случае от установившегося порядка казни. Поэтому кажется вполне возможным признать, что крест Господа нашего Иисуса Христа ничем не отличался от других крестов. Кресты же в то время делались из бревен или досок; основанием служил прямой столб или доска, которые вкапывались в землю, к верхней части столба или доски приделывалась перекладина, иногда к самому верхнему концу, иногда немного ниже его. Посредине столба укреплялось так называемое седалище, которое служило точкой опоры для распятого. Приделывалось ли к столбу еще и подножие, к которому прибивались гвоздями ступни ног, — неизвестно, древнейшие писатели об этом не упоминают. Вверху столба, над головой распятого, прибивалась белая дощечка, на которой черными буквами писалось имя его и преступление.

О совершении казни через распятие

Самое распятие производилось так: крест вкапывался в землю и укреплялся в ней нижним концом своим, чтобы стоял крепко и не мог покачнуться. Распинаемого поднимали на крест; распинали руки его по перекладине и привязывали их веревкой; туловище и ноги направляли по столбу ниже перекладины, и ноги тоже привязывали веревкой; затем ладони рук и ступни ног прибивали гвоздями к кресту. Иногда же клали крест на земле, на нем распинали, и затем уже с распятым человеком поднимали крест и вкапывали его в землю. Кресты не делались высокими; Евангелисты Матфей, Марк и Иоанн свидетельствуют, что один из воинов поднес к губам распятого Иисуса Христа губку с уксусом, насаженную на трость иссопа, следовательно, он не мог рукой достать до головы Иисуса; но так как трости из иссопа бывали небольшой длины, около аршина, то и полагают, что от земли до ступней ног распятого Иисуса было около полутора аршина. Распятые умирали не скоро, иногда лишь через несколько дней. Это была медленная и самая мучительная смерть. И на такую смерть люди осудили своего Спасителя!

Шествие на Голгофу

В то время содержались в темнице осужденные на смерть два разбойника, которых тоже надлежало распять на крестах. Их привели в преторию и повели вместе с Иисусом на Голгофу. По обычаю приговоренный к смерти должен был сам нести свой крест до места казни, поэтому на плечи Иисуса и разбойников возложили их кресты. По всей вероятности, впереди ехал римский сотник, за ним, под охраной небольшого отряда воинов, шли осужденные, потом торжествующий синедрион и вся бывшая у претории многотысячная толпа народа. К шествию присоединялись встречавшиеся по пути и нарочно выходившие навстречу; присоединился и небольшой кружок друзей и почитателей Иисуса; тут были: Богоматерь, Мария Магдалина, Мария Клеопова (Ин. 19:25), Саломия (Мк. 15:40) и Апостол Иоанн.

Измученный бессонной ночью, нравственными терзаниями и бичеванием, Иисус стал изнемогать под тяжестью Своего креста. Крест, судя по размерам его, весил, вероятно, около ста килограммов; тяжесть его несколько уменьшалась тем, что нижний конец его волочился по земле, но все-таки для обессилевшего Христа это была непомерная тяжесть, и Он стал падать.

Если бы не надо было спешить с казнью, если бы можно было отложить ее до восстановления сил Иисуса, то первосвященники и их единомышленники радовались бы такому бессилию своей жертвы; но теперь это бессилие привело их в смущение. «А что, если Сей Человек (думали они), не дойдя до Голгофы, умрет? Ведь Он тогда избегнет позорной казни!» И вот, из опасения, что, пожалуй, не придется насытить свою кровожадность мучительной крестной смертью своего Обличителя, первосвященники заявляют римскому сотнику о необходимости освободить Иисуса от несения креста. Ни сотнику, ни воинам его не было нужды заботиться, чтобы осужденные непременно дожили до своей казни; не все ли равно для них, когда и как, они умрут?

Возложение креста Господня на Симона Киринеянина

Как бы то ни было, но решено было казнь не откладывать и заставить кого-нибудь донести крест Иисуса до Голгофы. Несение креста считалось позорным, добровольно едва ли кто согласился бы нести его и потому воины вынуждены были захватить первого встречного и силой принудить его нести Крест. Этим встречным оказался возвращавшийся в город с поля Симон Киринеянин; воины остановили его и возложили на него крест, а дабы никто не мог подумать, что казни подлежит сам Симон, заставили Иисуса идти впереди него. По сказанию Евангелиста Матфея, эта встреча произошла при выходе из города, следовательно, у городских ворот (Мф. 27:32). Евангелист Марк дополняет повествование о Симоне Киринеянине, говоря, что он был отцом Александра и Руфа (Мк. 15:21). Если Евангелист Марк счел необходимым упомянуть о сыновьях Симона, то, вероятно, они во время написания им Евангелия были достаточно известны в христианском мире. Полагают, что один из них — тот самый Руф, приветствие которому Апостол Павел послал в своем Послании к Римлянам (Рим. 16:13).

Надо сказать, что часто тела преступников не погребали вовсе, их просто снимали с распятия и оставляли на растерзание стервятникам и диким собакам. Возможно, Голгофу потому так и назвали Лобной, то есть Черепа, что она была усыпана черепами распятых.

***

Крестный путь.

Ужасная смерть распятия. Цицерон: «самая жестокая и ужасная смерть». Из Персии. Земля священна, поэтому тело преступника не должно осквернять ее. Орлы - стервятники, вороны закончат дело. Затем карфагенцы. От них - римляне. Римлян не распинали.

Цицерон: «Для римского гражданина преступно быть связанным, еще хуже быть битым, и почти подобно отцеубийству быть убитым; что же я могу сказать о смерти на кресте? Такое гнусное явление не поддается описанию, потому что нет слов, которыми можно было бы описать его». Смерть раба и преступника.

Приговор после слушания. Ibis ad crucem - ты пойдешь на крест. Приговор исполнялся немедленно. Четыре солдата, крест на плечах. Сначала бичевание. Подхлестывали плетью. Впереди офицер с плакатом. Путь выбирали подлиннее:

а) чтобы видели многие,

б) чтобы, видя плакат, кто-нибудь высказался в защиту. Тогда остановка и суд заново.

«Лобное место» - Черепное - за стенами города. Сейчас на этом месте храм Воскресения.

Легенда. Там был похоронен череп Адама.

Усеяно черепами казненных. Маловероятно. Иногда казненный мучился несколько дней. Потом по иудейскому обычаю его погребали до наступления ночи. (У римлян тело не погребали, а оставляли на съедение.)

Скорее всего - форма черепа.

Избит, изранен, с содранной кожей и нес свой крест.

Символичны три языка:

Греция научила мир красоте формы и мысли.

Рим - праву и государству.

Иудея - истинному Богу.

Все это как бы соединилось во Христе: божественный разум, Царство Божье и сам Бог. Три языка назвали Его Царем.

​​

«Там распяли Его и с Ним двух других»

Современный человек, выходя из города, не видит крестов с висящими на них трупами людей. Страшные фотографии столетней давности, на которых запечатлены распятые на крестах женщины – жертвы геноцида армян¹ – далеко не всем известны (да и сам этот геноцид продолжают отрицать потомки тех, кто его развязал). Во многих странах смертная казнь запрещена, а там, где она разрешена, она, как правило, не совершается публично.

В древности дело обстояло иным образом, и распятие было широко распространенным способом казни, применявшимся к особо тяжким преступникам. О нем говорят многие литературные источники, а также сохранившиеся артефакты. Изданная в 2015 году подборка выдержек из древних авторов, посвященных теме распятия, содержит 341 цитату из греческих, римских, иудейских и иных источников.

«Ибо и Иудеи требуют чудес, и Еллины ищут мудрости; а мы проповедуем Христа распятого, для Иудеев соблазн, а для Еллинов безумие» (1 Кор. 1:22–23). Эти слова апостола Павла представляют собой один из самых ранних манифестов христианской веры. «Соблазн креста», о котором Павел говорит и в другом месте (Гал. 5:11), был тем камнем преткновения, о который разбивались попытки ранней Церкви обратить в христианство иудеев. Но и для язычников крест – орудие позорной казни – был отнюдь не вдохновляющим символом.

Массовое обращение язычников в христианство началось после того, как будущий император Константин Великий в 312 году, готовясь к битве с правителем Италии Максентием, увидел в небе «составившееся из света и лежавшее на солнце знамение креста, с надписью: сим победишь». Константин приказал изобразить крест на своих солдат и, несмотря на численное преимущество противника, одержал над ним победу. На следующий год Константин издал знаменитый Миланский эдикт, по которому христианство получало свободу, и с этого момента началось победоносное шествие христианской Церкви по всей тогдашней «экумене». Главный же символ христианства – крест – стал и символом обновленной империи.

Именно с тех пор получили распространение художественные изображения креста – с распятым на нем Христом или без Него. Кресты стали изготавливать из золота, серебра и других драгоценных металлов, украшать драгоценными камнями. Сегодня мы видим кресты на куполах храмов, внутри храмов на стенах и сводах, на груди епископов и священников. Благодаря столь широкому распространению крестов, облагороженных при помощи живописи, инкрустации и других художественных средств, из визуальной памяти человечества практически исчез их первоначальный прототип – деревянный крест, к которому гвоздями прибивали живого обнаженного человека, чтобы сделать его смерть позорной, долгой и мучительной.

Потом воины, как было принято, возложили на Иисуса Христа крест и повели Его за город, где производились казни. Для такого шествия обыкновенно выбирались главнейшие улицы, и оно с намерением делалось как можно продолжительнее; но теперь ограниченность времени не допускала ни малейшего промедления, ибо до пасхального вечера, который был если не столь свят, как предшествующий, в который снедали пасху, то еще более торжествен и праздничен, оставалось всего несколько часов. Поскольку по закону распятых нельзя было оставлять на крестах после полуночи, а крестная смерть, как мы видели, была долгой, то распятие Иисуса Христа следовало отложить до другого времени, если бы не было принято в особых случаях прерывать жизнь распятых насильственной смертью. Синедрион, при всем желании продлить как можно более мучения личного врага своего, должен был решиться на это средство: иначе во время праздника пришлось бы опасаться возмущения народного в защиту Иисуса Христа.
   Открылось необыкновенное зрелище! Тот, Чьи беседы в храме народ иерусалимский всегда слушал с восторгом, Который, казалось, повелевал всей природой, давая исцеление слепорожденным, изгоняя бесов, воскрешая мертвых, Которому еще за несколько дней оказывалось уважение как потомку Давида, как царю Израилеву, проходил пространными стогнами иерусалимскими посреди двух злодеев, влача за Собой тяжелый крест! Теперь-то особенно должны были исполниться слова, сказанные некогда Иисусом Христом о Своем униженном состоянии: блажен есть, иже аще не соблазнится о Мне (Мф. 11:6)!
   «Возможно ли (так могли думать многие даже из тех, кто до сих пор надеялся увидеть в Иисусе Христе обетованного пророками Избавителя), возможно ли, чтобы Мессия подвергся такой участи, какой подвержен теперь Иисус? Кто сам не в состоянии избавить себя от поносной казни, тот может ли принести избавление бедному народу иудейскому? Разве не обманываемся мы все, ожидая восстановления царства Израилева, надеясь на пришествие Мессии сильного и могущественного? Но так учили нас отцы наши; так, говорят, писано в законе и пророках. И для чего бы все пророки за несколько веков в таких величественных выражениях предвозвещали пришествие Мессии, если Мессия будет таким человеком, каким является теперь Иисус, если ему суждено, ничего не сделав для народа, стонущего под игом бедствий, окончить жизнь свою поносной смертью? и какая смерть? Крестная!.. О, проклят всяк, висяй на древе! Нет! Что бы кто ни говорил, а это знамение не спасения, а клятвы: верно, Сам Бог нашел что-либо преступное в Этом Человеке».
   Так могли думать некоторые. С другой стороны, колеблющаяся вера последователей Иисусовых имела для себя немалую опору. В ком было сердце, чуткое к истине и добродетели, знакомое с высокими чувствами веры и святой любви, тот не мог согласиться с фарисеями и книжниками, выставлявшими Иисуса Христа в виде обольстителя с нечистыми помыслами. «Нет! Он не обольщал нас, когда говорил с такой сладостью о любви к Богу и ближнему, когда раскрывал перед нами святые пути Промысла, воззывал нас к подражанию вере и добродетелям наших праотцов; когда сердце наше пламенело тем чистым восторгом, которого никогда не вызывали беседы фарисеев и книжников. Поведение Его совершенно достойно Сына Давидова. Если бы Он искал земной славы, то сколько представлялось Ему случаев действовать силой! Не смирение ли и кротость Его были причиной того, что фарисеи так легко взяли Его? Ему приписали мятеж и измену, но это явная клевета, изобретенная первосвященниками за то, что Он обличал их пороки, от которых мы страдаем. Не сам ли Пилат объявлял Его несколько раз невиновным и во время осуждения назвал праведником? Его осудили на смерть крестную, но Он, слышно, Сам давно предрекал эту смерть, говорил, что Ему от Самого Бога предопределено пострадать для спасения Израиля. Мы, слушая наших (слепых) учителей, не ожидали подобных событий. Но разве нам известна вся судьба Мессии? Кто постиг весь смысл пророчеств, в которых Он изображается и страдающим? Не сами ли книжники противоречат себе, когда описывают лицо Мессии? Притом, еще не все окончится с Его смертью. Он обещал, как слышно, чрез три дня воскреснуть. О, если бы сбылось это обещание!..»

   Наконец, достигли Голгофы, или лобного места. Так называлась одна из горных северо-западных возвышенностей около Иерусалима, на которой совершались казни и которая с этих пор должна была соделаться самым священным местом на земном шаре. Древнее предание иудейской Церкви утверждало, что на этой горе погребена была глава Адама; и вот, над этой главой должна была пролиться теперь очистительная кровь Адама второго. Здесь же Авраам поднял жертвенный нож на своего единородного Исаака; и вот, теперь над Единородным Сыном Божьим должно было на самом деле совершиться то, что в Исааке послужило только к преобразованию будущего.

Св. Еванг. Иоанн не описывает подробно историю самаго распятия Господа, как описана она особенно св. Матфеем; Иоанн только кратко говорит: неся крест Свой и пр. Когда воины повели Господа на распятие, то, как повествуют прочие евангелисты, по принятому обычаю нести кресты самим осужденным на крестную смерть, возложили крест на Господа, но Он так был измучен от разных поруганий, что изнемог до крайности и был уже не в силах продолжать нести крест Свой Тогда, по сказанию евангелистов Матфея и Марка, воины увидели необходимость снять с Него крест, и заставили проходившаго тут Симона Киринеянина, т. е. происходившаго из Киринеи или Кирены, африканскаго города в Ливии, который населен был во множестве евреями, нести крест Его. По всей вероятности, враги Господа заметили в Симоне сострадание к Нему, и воспользовались этим, чтобы заставить Симона нести крест Его. Еванг. Лука прибавляет, что когда вели Господа на распятие, то в сопровождавшей Его толпе, было много женщин, которыя плакали и рыдали по Нем. «Быть может, это были матери детей, которыя недавно пели Ему осанна, пишет один из толкователей Евангелия; быть может,—матери тех малюток, которых некогда Господь наш с такою любовию благословлял». (Тр. Л.). И Он, милосердый, обещавший не забыть и чаши студеной воды, поданной во имя Его, и плакавший у гроба друга Своего из сочувствия к горю человеческому, обратясь к плакавшим женщинам, сказал: дщери иерусалимския, не плачьте обо Мне, а плачьте о себе и о детях ваших; ибо приходят дни, в которые скажут; блаженны неплодныя и утробы не родившия и сосцы не питавшие. Тогда начнут говорить горам: падите на нас, и холмам: покройте нас и проч. (Лк. 23:27—31), т. е. Господь сказал, что Ему, как Спасителю мира, необходимо пострадать за грехи мира, а им придется терпеть великия скорби вместе с осудившими Его невинно их отцами и мужьями, братьями и детьми. Таким образом Господь и в страшныя для Него минуты думал не о Себе, а об ужасной участи, ожидавшей преступный иудейский народ!

Для распятия привели Господа на место, называемое Лобное, по еврейски Голгофа. Голгофа, эта была небольшая гора или скорее, холм за стенами Иерусалима, к северо-востоку. Полагают, что это место так называлось потому, что было кругообразное, на подобие черепа человеческой головы, или потому, что на нем казнили преступников и тут находилось линого их черепов и костей (Кир. Иер. и Иерон.). По преданию церкви, на этом самом месте был погребен первый человек Адам, почему на изображении у ног распятаго Спасителя, по древнему обычаю, видим голову Адама, с двумя крестообразно положенными костями. (Вас. Вел. Воскр. Чт. VII ч.) Таким образом смерть была побеждена на том самом месте, на котором низвела она в прах перваго преступника заповеди Божией — нашего отца Адама, а в лице его и всех нас, детей его; и приговор смертный, произнесенный против всех нас, был уничтожен Искупителем на том месте, где исполнен был он над первым грешником. «Кровию Господа, пишет св. Епифаний, здесь на кресте орошено тело первосозданнаго человека — начаток состава наглего, в показание того, что Господь наш И. Христос, пролив кровь Свою в очищение нашей скверны, а вода, истекшая из прободеннаго ребра Его на лежащаго и погребеннаго на сем месте, удостоверяет его и нас в погребении и очищении скверны грехов наших».

В приведенном отрывке заслуживает нашего внимания указание, что место распятия было близко от города (ст. 20), значит, не в самом городе. И в ст. 17 «неся Свой Крест Он вышел на место, называемое лобным». В Послании к евреям (Евр.13:11–12) эта «смерть вне врат» для освящения народа получила типологическое объяснение в жертвенном строе Ветхого Завета. Сохранение этих топографических подробностей в Ин. ставит вопрос об их толковании. Не содержат ли они указание, и в Ин. , на искупительное значение смерти Христовой?

– Он шел, неся на себе крест, до места, которое называлось «Череп», а по-еврейски «Голгофа» – Осужденные на распятие должны были нести на место казни перекладину от креста (по-латыни она называлась patibulum, но в разговорной речи ее часто называли crux, то есть крест), столб же был вкопан в землю на месте казни. Во всех трех синоптических Евангелиях крест несет не Иисус, а некий Симон из Кирены. Вероятно, правы как синоптики, так и Иоанн, потому что Иисус сначала сам нес крест, а затем, когда Он обессилел, римляне заставили нести Его крест первого встретившегося им прохожего. Но очень скоро появились легенды, нашедшие отражение в гностических писаниях Василида, а затем проникшие в ислам, о том, что на кресте умер не Иисус, а Симон. Вероятно, Иоанн сознательно подчеркивает тот факт, что крест нес сам Иисус, с целью опровергнуть эти домыслы, подрывающие догмат воплощения. Некоторые комментаторы высказывают также предположение, что Иоанн хотел, чтобы его читатели увидели параллель между Иисусом и Исааком, который нес на себе дрова для собственного жертвоприношения (Быт. 22:6). В Исааке христианская традиция видела прообраз Иисуса. Холм за городскими стенами, который был местом казни, назывался «Череп», вероятно, потому, что по форме он напоминал человеческий череп (арам. «гулгулта́», евр. «гулго́лет» значит «череп»). Позже появились легенды, согласно которым название возникло из-за того, что под холмом якобы погребен череп первого человека Адама. Местонахождение Голгофы до сих пор вызывает споры: одни считают, что она на том месте, где сейчас находится Церковь Святого Гроба, а другие доказывают, что там, где расположена так называемая Гробница в саду. Полагают, что в то время у римлян не было определенного места для совершения казней, но оно должно было находиться недалеко от большой дороги для устрашения как можно большего числа народа.

+++Кузнецова В. Н. Евангелие от Иоанна. Комментарий. М.: 2010. С. 426-427++

Приговоренные к смерти преступники обычно несли свой крест (его горизонтальную перекладину — patibulum) до места своей казни; жертву обычно раздевали донага, несмотря на то что вид обнаженногочеловека оскорблял чувства палестинских евреев.

Голгофа, вероятно, лежала за пределами городских стен недалеко от дворца Ирода — возможно, на расстоянии 1 тыс. футов к северу или северо-востоку от него. По римским обычаям распятие, а по иудейским — побивание камнями совершалось за городом (в Ветхом Завете ср.: Лев. 24:14, 23; Чис. 15:35, 36; Втор. 17:5; Втор. 21:19-21; Втор. 22:24; в Новом Завете ср.: Лк. 4:29; Деян. 7:58).

РАСПЯТИЕ было самым ужасным и позорным видом смертной казни в древности, — настолько позорным, что самое название его, как говорит Цицерон, «никогда бы не должно приближаться к мыслям, глазам или ушам римскаго гражданина, а тем менее к его личности». Оно было восточнаго происхождения и задолго до проникновения его в Европу употреблялось у персов, финикиян и карфагенян. В Палестине оно внервые введено Александром Великим, когда он, по взятии упорно защищавшагося Тира, воспользовался для примернаго наказания его непокорных жителей этим туземным видом казни, и распял две тысячи тирян. В Риме оно введено было Крассом, который сделал страшное применение его при наказании рабов, возмутившихся под предводительством Спартака, когда именно он уставил крестами распятых рабов-мятежников всю дорогу от Рима до Капуи; затем окончательно оно принято было в систему наказаний при Августе, и в обширных размерах употреблялось при наказании различных мятежников и крупных злодеев, нарушителей государственнаго закона и порядка. Для иудеев этот род смертной казни был тем ужаснее, что он был исключительно языческий. В ветхом завете если и есть указания на «повешение на древе», то это повешение обыкновенно совершалось уже над мертвым телом, или было вообще явлением исключительным, допускавшимся некоторыми царями под влиянием окружающих языческих народов. Во всяком случае для иудеев распять иудея было бы, при обычном состоянии вещей, решительною невозможностью, так как против этого возмутилось бы Национальное чувство народа. И если теперь первосвященники, вожди иудейские и чернь неистово требовали распятия Христа Назарянина, то это показывает, до какой невероятной степени злобы и ненависти довел «избранный народ» князь мира сего, хотевший доказать этим полное торжество темнаго начала на земле.

Но вот приговор начал приводиться в исполнение. Воины сколотили крест, взвалили его на плечи приговореннаго к смерти, и страшное шествие двинулось за город, к месту казни, на Голгофу или лобное место, названное так по своей выпукло образной форме. За осужденным по обычаю двигалась толпа народа, и теперь она была тем больше, что самая личность Узника и все обстоятельства суда над Ним взволновали весь город с его многочисленными паломниками. По дороге тяжесть креста, на котором висели грехи всего мира, надломила истощенный всеми предшествующими духовными и телесными муками организм Христа, и Он упал под Своей ношей. Чтобы не замедлять исполнения казни, воины, сопровождавшие Узника, навалили крест на встретившагося им по пути некоего Симона Киринеянина, который, таким образом, удостоился великой чести участия в несении искупительнаго креста. Вся обстановка этого ужаснаго шествия имела надрывающий душу характер, и многия женщины, не выдерживая всех ужасов его, горько плакали. Божественный Страдалец обратил на них внимание и увещевал их плакать не о Нем, а о самих себе и о тех ужасах, которые ожидают весь иудейский народ и обетованную землю. Рядом с Христом на казнь ведены были еще двое разбойников, распятием которых при теперешней страшной обстановке Пилат хотел навести страх на других разбойников и тем хоть отчасти подорвать сильно распространенное в то время разбойничество, часто переходившее в политические мятежи.

Начало - Ин. 19:16.
Для рабов, приговоренных к распятию, древнеримская практика знала особое орудие, употреблявшееся пред казнью, – так называемые furca (διπλοῦν ξύλον ἀμάξης), род деревянных вил из двух брусьев, соединенных двумя своими концами под острым углом (V). Пред казнию раба водили по городу, на показ всему народу, с этими furca на шее Cic. divin. 1, 26, 55: servus furcam ferens ductus est. Сравн. Sueton. Nero, 4°. Liv. 1, 26. 2, 36.. Несколько позднее, когда сфера действия распятия расширилась, вместо furca на шею осужденного стали надевать patibulum, два горизонтальные бруса, соединенные вместе на обоих своих концах; при этом руки горизонтально протягивались вдоль брусьев и привязывались к ним. В таком виде, представляя собою, так сказать, живой крест, он шел до места казни, где patibulum служило поперечником для вертикального столба креста Deligati ad patibulos circumferuntur et cruci defiguntur. Licin. Mac. Сравн. Plaut. ap. Non. Marcell. 221. mil. glor. 2, 4, 7. Senec. ad Marc. 20: alii brachia patibulo explicuerunt. Macrob. sat. 1, 10.. Но такая жестокость не была необходимою при распятии. Осужденный часто шел на казнь, неся на своих плечах не patibulum, a crux, или σταυρός. Два последние названия никогда не смешиваются у греко-римских писателей с patibulum Сравн. Plaut. ibid. Firmic. Mat. astron. 6. 31. Tacit. Ann. 14, 33. Tert. Marc. 3, 18.. Евангельский рассказ не знает этого орудия, а говорит о кресте «И неся крест Свой (και βαστάζων τὸν σταυρόν αὐτοῦ), Он вышел на место, называемое лобное», – говорит евангелист Иоанн 19:17. Сравн. Мф. 27:32. Мк. 15:21. Лк. 23:26., поэтому для нас не может подлежать сомнению, что Божественный Страдалец не имел его. С достоверностью можно сказать и то, что крест, возложенный на плечи Господа Иисуса Христа близ претории, не был так высок, как часто изображают его художники. Только для каких-нибудь особенно важных преступников римляне употребляли иногда крест высокий Кроме вышеприведенного места из Светония (Sueton. in Galb. c. 9), см. еще, напр., Iustin. hist. XVIII, 7.; при обыкновенной же казни их крест был немного выше роста обреченного на смерть, так что лишь несколько футов отделяли казненного от земли.
Продолжение - Мф. 27:32

***

Пройдя под древними сводами арки Ессе-homo, направимся далее по улице. На левой стороне, за казармами, стоит небольшая мечеть дервишей, потом тянется высокая стена, закрывающая от улицы груды мусора и развалин; на правой стороне, против казарм, – красивое здание dames de Sion, дальше несколько развалин и наконец – величественный австрийский приют. Дойдя до этого пункта, мы не имеем возможности продолжать свой путь в том же направлении, потому что Тарик-ситти-Мариам прерывается здесь улицею Дамасскою, идущею в юго-восточном направлении от Дамасских ворот, поэтому против австрийского приюта поворачиваем за угол налево. Здесь, почти на углу, расположен армяно-католический монастырь, а несколько шагов к югу от него в Дамасскую улицу выходит с левой стороны небольшой проулок. Этим проулком, говорит предание, спешила навстречу своему Сыну Пресвятая Богородица, не успев вымолить для Него прощение у Пилата. Выйдя на Дамасскую улицу, Она увидела, как Иисус Христос упал под тяжестью креста, и сама от такого зрелища лишилась чувств. Воспоминанию об этом посвящена была церковь, а место падения Спасителя обозначено большим обломком гранитной колонны, полузанесенной мусором. Начало сказания и его локализацию относят к концу ХIII века. Церковь носила различные имена: Santa Maria dello Spasimo, Maria de Spasmo, Spasmo de la Madonna или Spasimus Virginis и др. Она терпела различные изменения – не раз была почти совершенно разрушаема и снова отстраивалась; уже в 1656 г. ее здание было обращено в баню, которая оставалась здесь до позднейшего времени, хотя в 1719 г. еще говорили о небольшой капелле на этом месте Подробнее об этом см. Tobler. Topogr. B. 1, s. 449–453. По греческим преданиям место, где лишилась чувств Пресвятая Дева Мария, обозначается одним камнем, с углублением посредине, недалеко от арки Ecce-homo..

Еще несколько шагов в том же направлении к юго-востоку – и мы поворачиваем в первую улицу направо. Путь лежит под сводами большой, красивой арки, оба основания которой вошли в здание арабского дома, с фасадом в сторону Дамасских ворот См. Palästina v. Ebers und Guthe, s. 29.. Некоторые из отцов Церкви, объясняя притчу Господа Иисуса Христа о богаче и Лазаре, высказывали предположение, что основою для нее послужило действительное событие из иерусалимской жизни. Вот на это здание и указывают как на место роскошного дома евангельского богача, а на противоположной стороне, говорят, лежал нищий Лазарь. Впрочем, греческое и латинское предания не всегда сходились в определении этого места См. Tobler. Topogr. B. 1, s. 259–262.. Пиеротти в камнях и кой-где уцелевшей орнаментовке арки находит основание отнести ее происхождение ко временам крестоносцев, когда она могла служить входом в какое-нибудь здание, воздвигнутое в память одного из событий истории страданий Господа. Может быть, на этом месте тогда стоял монастырь Pierotti. Ierusalem explored. Vol. 1, p. 142..

Улица, в которую мы поворотили, имеет направление к западу и как бы служит продолжением Тарик-ситти-Мариам. У арабов она известна под именем Тарик- ел-Алам – путь страданий. В расстоянии нескольких шагов от красивого дома евангельского богача, на левой стороне, небольшой камень, вделанный в стену новейшей арабской постройки, служит обозначением того места, где воины возложили крест изнемогшего Страдальца на плечи Симона, возвращавшегося с поля. Расходясь лишь в нескольких шагах, все свидетельства, начиная с XIV в., вполне согласны в определении этого места. Так, приблизительно здесь же указывали его Марин Санут, Пипин, Фрескобальди, Альберт Саксонский, Фабри и др. Tobler. Topogr. B. 1, s. 250..

По мере направления к западу Тарик-ел-Алам постепенно поднимается. Взбираясь, таким образом, на гору, в расстоянии 300–350 шагов от места встречи с Симоном Киринеянином, приходится проходить под аркою дома святой Вероники См. Ebers. Palästina, s. 31.. Когда до этого места, говорит предание, дошел Господь Иисус Христос, из одного дома вышла святая Вероника и пеленою отерла капли кровавого пота на Его лице, после чего на пелене ее осталось точное и отчетливое изображение божественного лика Спасителя Самую личность Вероники некоторые отождествляли с евангельскою больною женщиной, исцелившеюся от прикосновения к одежде Господа Иисуса Христа (Мф. 9:20); другие считали ее женщиною знатного происхождения с именем Berenice, измененным после, когда она уверовала в Иисуса Христа, на Вероника, от vera icon – верное изображение.. Уже Гумпенберг, после него Тухер, Брейденбах, Капфман и другие путешественники в св. землю в XV веке застали это сказание. Передавая его, указывали вместе с тем и самый дом Вероники. Со второй половины XV века идет уже непрерывный ряд свидетельств о нем, хотя при этом место для него не всегда указывали одно и то же. Нынешнее здание в 1854 г. заново отстроено мусульманским владетелем его и само по себе не представляет поэтому никакого интереса Pierotti. Ierusalem explored, s. 143. Tobler. Topogr. B. 1, s. 251–252..

Еще около 300 шагов в том же направлении, и мы приходим к самому концу Тарик-ел-Алама, который упирается в Сук-ес-Семани, идущий отсюда на север, к Дамасским воротам. На этом базаре ес-Семани внимание пилигрима останавливает одна высокая толстая колонна из розового мрамора. Она не вся открыта; одна только верхняя ее часть выдается над стеною кафе-ресторана, расположенного здесь под тенью сикомора. Колонна замечательна тем, что на нее указывали как на остаток тех самых porta judiciaria, πόρτα της κρίσεως – ворот судных, которыми провели Господа Иисуса Христа из города к Голгофе. Само собою понятно, какое важное значение должно бы иметь это место для изучающего археологические данные истории страданий Спасителя, если бы только оно имело действительные права на то, что – не всеми, впрочем, – приписывается ему. Но из более раннего периода времени, до Крестовых походов, нет в паломнической литературе ни одного указания относительно этих ворот судных. Последнее является только в конце XIII в. Descriptio ter. s. exactissima, autore Brocardo Monacho, c. 1., а более ясное определение места ворот, приблизительно соответствующего нынешней розовой колонне, начинается только с конца XV века Fabri. Evagatorium in Ter. S. Arab. et Aegypt. peregr., p. 250.. С половины следующего столетия говорят и о колоннах – сначала о двух, потом об одной, то как украшении ворот, то как уцелевшем остатке после их разрушения, то даже как о заново поставленной с нарочитою целью напоминания о бывших здесь воротах судных Quaresmius Histor., theol. et moral Ter. s. elucidatio II, 237 a. Zuallardo. Il devot. Viaggio di Gierusalemme, 159. Cotovicus. Itinerarium Hierosol. et Syriac, p. 254. Surius. Le Pieux Pelerin, ou Voyage de lerusalem, p. 449 и др. См. Tobler. Topogr. B. 1, s. 253–257.. Все, что можно сказать о нынешней колонне, это то, что она, может быть, принадлежала древнему портику, имевшему место здесь на рынке Ibid..

Здесь, как бы придя к воротам древней городской стены, мы остановимся, чтобы бросить взгляд назад, на пройденный нами путь. Весь этот путь, от здания турецких казарм на Тарик-ситти-Мариам до этой колонны на Сук-ес-Семани, считается тою священною стезею, по которой прошел Господь Иисус Христос от претории Пилата до ворот судных. Поэтому в XVI веке он был известен под именем святого пути – via sancta; потом его стали называть via dolorosa, ἡ λυπηρα ὁδός – путь страданий и via crucis – путь креста. В настоящее время самым употребительным именем для него у жителей Иерусалима служить надпись большими золотыми буквами на здании dames de Sion: VIA DOLOROSA. Арабы переводят на свой язык те же слова, когда называют, по крайней мере вторую его половину, Тарик-ел-Алам. Как мы уже видели, путь имеет главное направление с востока к западу, но в одном месте прерывается улицею Дамасскою и потому представляет не прямую линию, а ломаную. Первая, восточная половина его имеет 550 шагов в длину и 16 футов в ширину. Это самая чистая улица в Иерусалиме. Она хорошо вымощена, и ее уровень почти везде одинаков. 50 шагов Дамасской улицы, составляющие перерыв Страстного пути, имеют едва заметное понижение к югу, а вторая половина viae dolorosae на всем своем протяжении (около 450 шагов) круто поднимается в гору. Здесь улица имеет 10 футов в ширину и не так чисто содержится. На всем своем протяжении Страстный путь – очень людная улица; им пользуются все, кому нужно с западной части города пройти к воротам св. Стефана.

Нужно ли много говорить о том, что нынешняя via dolorosa ведет свое начало от времени сравнительно позднейшего? Мы видим, что ни одна из ее станций не имеет свидетельств в свою пользу раньше времени Крестовых походов. Напротив, как мы проследили во второй главе, целый ряд древних свидетельств, идущий еще с первой половины IV века, положительно говорит о другом исходном пункте ее, указывая место суда над Господом Иисусом Христом у Пилата в северо-восточном углу древнего Верхнего города, или Сиона. Здесь для божественного Крестоносца начинался тяжелый путь к месту смерти, отсюда же должна бы начинаться и подлинная via dolorosa. Но прежде чем высказать какие-нибудь предположения относительно направления последней, необходимо установить конечный пункт ее – ворота судные, а для этого приходится коснуться вопроса о месте и направлении западной стены Иерусалима, современного Иисусу Христу. Вопрос этот имеет еще особое значение ввиду того, что от его решения находится в большой зависимости признание или отрицание подлинности указываемых теперь святых мест Голгофы и гроба Господня. Оба места находятся среди города, а не вне врат, где, по ясному свидетельству апостола, принес Себя в жертву Господь. Такое противоречие является камнем соблазна для многих, опирающихся на него в своем отрицании величайшей святыни всего мира. Разрешение его всецело зависит от точного определения западной границы города во дни земной жизни Спасителя, так как едва ли кто станет сомневаться, что границы древнего Иерусалима и нынешнего далеко не совпадают.

В описании Иосифа Флавия Иерусалим имеет три стены, разновременные по происхождению и обнимавшие различные части города. Из них так называемая третья стена древнеиудейского историка в данном случае не имеет для нас никакого значения, так как закладка ее была начата уже 11 лет спустя после вознесения Господа Иисуса Христа. Весь интерес для нас сосредоточивается на северо-западной границе города, а здесь, по свидетельству Иосифа, соприкасались первая и вторая стены. Первою он называет самую древнюю из иерусалимских стен, которая служила укреплением Сиону, или верхнему городу Давида. Расположенная на холме, над обрывом, она делала эту часть города совершенно неприступною. Исходным пунктом северного течения ее служила башня Гиппика; отсюда стена направлялась на восток до Ксиста и соединялась с зданием судилища См. Bell. jud. V, 4, 2.. Проведя линию от западной из башен нынешней цитадели Ел-Калаа до Мегкеме, мы и получим направление этой северной части сионской стены, которая, таким образом, должна была проходить параллельно нынешней улице Давидовой, несколько южнее ее. Раскопки по этой линии только еще более подтвердили то, что так легко решалось и без них См. «Св. земля» А. А. Олесницкого. Ч. I. стр. 445–154. Сравн. Tent work in Palestine. A Record of Discovery and Adventure by Claude Reignier Conder. Vol. 1. Lond. 1879, p. 367, 368..

Пространство, ограниченное этою стеною, было достаточно для своего населения только при Давиде и его ближайших преемниках; затем образовалось и стало постепенно расширяться большое предместье, занявшее долину и склон другой горы к северу от Сиона. Ко времени царя Езекии предместье это уже было так велико, что нуждалось в собственной стене для защиты на северной и западной стороне, тем более, что здесь оно не имело никакой защиты природной. Поэтому Езекиею (728 г.) заложена была другая стена, с целью включить в состав города и это северное его предместье, и была окончена при Манассии (644 г.) 2 Пар. 32:5; 33:14. По возвращении иудеев из плена Вавилонского она была восстановлена Неемиею.. Это – вторая стена Иосифа Флавия, особенно интересная для нас в данном случае. К сожалению, древнеиудейский историк слишком краток в описании ее направления. Она начиналась у ворот Геннат и затем, окружая область, лежавшую к северу, простиралась до крепости Антония Bell. Jud. V, 4, 2: κυλούμενον δὲ τὸ προσάρκτιον κλίμα μόνον ἀνήει μέχρι τῆς Ἀντωνίας.. Ворота Геннат принадлежали древнейшей, сионской стене, и в частности – северной ее линии; но эта линия, как видим, довольно длинна, почему является возможность различных предположений для каждого, желающего отыскать на ней исходный пункт второй стены. Самым верным ключом к решению вопроса, конечно, могли бы послужить сами уцелевшие остатки интересных ворот. На них некоторые исследователи и указывают.

В 1863 году на улице Канатир-Мар-Ботрос, к востоку от цитадели, на прямой линии между нею и Харамом, были открыты две фортификационные башни. Они были сложены из огромных квадратных камней и имели 12 метров высоты. Ворота, найденные в нижней части одной из башен, показывали, что здесь был сход в долину, имевшую в этом пункте около 12 метров глубины. «Эти остатки двух древних башен вблизи Маr-Kanatir-Botrus, – говорит Сепп, – определяют северо-западную границу Сиона и расположение второй стены». Исходным пунктом последней он считает эти ворота в одной из башен и место их более подробно определяет таким образом. «Ворота Геннат не исчезли бесследно, но еще теперь видны 50 шагов в сторону от так называемой арки Петра... Если пойдем от Яффских ворот вниз к базару и уклонимся за угол первой улицы к югу, то, поднявшись по откосу Сиона до выхода улицы арка Петра над лежащими на земле колоннами, мы увидим у входа базарных ворот, изгибающихся над улицею, налево внизу, ту древнюю арку с направлением к Дамасским воротам, а на востоке от нее стоят тройные ворота, с круглою аркою также из выветрившихся камней. Отсюда идет улица прямою линиею до ворот Дамасских, вне улицы Давидовой, составляющей прямой угол с нею; это единственная непрерывно прямая улица в области древнего Иерусалима, так что на этом месте обе улицы напомнили мне направление древних городских стен от Гиппики к долине и от Геннат к северу» Dr. Sepp. Ierusalem und d. heil. Land. B. 1, s. 224..

Если согласиться с Сеппом и признать в указываемых остатках в конце Канатир-Мар-Ботрос древние ворота Геннат, то западную линию второй стены, действительно, придется провести вдоль улицы, идущей отсюда к Дамасским воротам. Но не все придают этим остаткам такое важное значение. «Я не ожидал, – говорит Тоблер, – чтобы одной, во всяком случае, довольно древней и замечательной арке, около которой во время своего пребывания в Иерусалиме я проходил почти каждый день, придавали столь великий исторический интерес: это не меньше, как ворота Геннат». Указав далее положение ее, уже описанное нами, он продолжает: «существующий остаток арки, потонувший в мусоре и лишь на несколько футов поднимающийся на улице, именно – самая верхняя часть арки может по своей ширине указывать на ворота; но никто не представит доказательств, что это были городские ворота, и еще менее, что это именно ворота Геннат. Это, может быть, просто свод, подобный тому, который далее вверху ведет к английскому госпиталю, или ворота какого-нибудь большого здания. Построенный из крупных, тщательно обсеченных, желто-коричневых, но никоим образом не выпусковых квадратов, свод этот смотрит к северо-западу, следовательно – имел проход от северо-запада к юго-востоку. Если бы это были ворота первой стены, которая шла прямою линиею с запада к востоку, – а не с юго-запада к северо-востоку, как здесь, – то они должны бы смотреть к северу». Не признавая, таким образом, за этим остатком значения ворот древней сионской стены, Тоблер указывает на другое мнение, – разделяемое, между прочим, Крафтом, Вильямсом и Шульцем, – которое видит ворота Геннат в арке Петра, на северной стороне английского госпиталя. Устройство ее пролета с юга на север находит он более соответствующим воротам Геннат, но отсутствие ясных признаков необходимой древности и выступление на юг из линии между цитаделью и мостом храма (предполагаемой линии северной сионской стены) дают повод Тоблеру скептически относиться и к этой арке Tobler. Topogr. B. 1, s. 106–108..

Мы не в силах решить вопрос, которому из двух остатков на Канатир-Мар-Ботрос принадлежит большая древность. Уже то несогласие, какое мы находим во взглядах на эти арки или ворота у различных исследователей топографии Иерусалима, показывает, насколько вообще труден этот вопрос. В то время, как Тоблер не видит в обоих остатках ничего, что могло бы ручаться за приписываемую им древность, Сепп, Крафт, Вильямс, Шульц и некоторые другие исследователи считают необходимым отнести их к той глубокой древности, когда еще существовали три стены Иерусалима. Основание, которое Тоблер находит для своего отрицания в направлении оси первых ворот, по-видимому, не мирящемся с северною линиею стены сионской, не представляет особенного значения. Ворота древнего Иерусалима служили для него и укреплением. Над ними поднималась особенная башня, устройство которой было довольно сложно и всегда требовало нескольких входов и выходов. Принимая это в соображение, мы, конечно, не будем требовать от первой, отрытой в мусоре, воротной арки непременно такого положения, при котором ее ось составляла бы перпендикуляр к предполагаемой на этом месте городской стене: одного одиноко стоящего остатка древней арки еще далеко не достаточно для того, чтобы решить, каким именно воротам городской башни принадлежала эта арка. Может быть, она служила для какого-нибудь бокового прохода в воротную башню. Что касается, наконец, так называемой арки Петра, то едва ли можно согласиться с мнением, что она слишком выступает на юг из предполагаемой линии Сионской стены. Относительно последней достоверно известно, что она проходила несколько южнее нынешней улицы Давидовой. На такой, приблизительно проводимой, линии и лежат эти «железные ворота»; измерить же точно каждый фут направления сионской стены едва ли сам Тоблер считает возможным. Не придавая, таким образом, особенного значения всем этим соображениям Тоблера, нельзя, в то же время, не сознаться, что видеть ворота Геннат в котором-нибудь из двух остатков на Канатир-Мар-Ботрос еще нет ясных и твердых оснований. Большинство исследователей ищут исходный пункт второй стены не здесь, а на месте нынешней цитадели Ел-Калаа. В пользу этого приводятся такие доказательства.

«Если бы ворота Геннат стояли между цитаделью и Харам-еш-Шерифом, – говорит Тоблер, – то трудно было бы употребить выражение, что эта стена тянулась на северной стороне города; в таком случае удобнее было бы сказать, что ее провели на западной стороне горы или площади храма. Трудно было бы также утверждать, что там, где отсутствовало природное укрепление (пропасть), город защищали более, чем одна стена. Если историк придает значение тому, что вторая стена составляла охрану города в том месте, где не было никакой пропасти, то мы не имеем права произвольно ограждать второю стеною только одну часть, именно – только половину сионской стены, не защищенной пропастями» Tobler. Topogr. B. 1, s. 102–103.. – Первая часть объяснения мало имеет значения. Совершенно непонятно, каким образом пространство, заключенное второю стеною, нельзя назвать северным только потому, что оно тянется не над всею северною стеною Сиона, и как же иначе назвал бы его сам Тоблер, если бы он захотел указать его отношение к Сиону? Другая ссылка на Иосифа Флавия заслуживает большего внимания. Историк действительно говорит: «город Иерусалим там, где он не окружен непереходимыми оврагами, огражден тремя стенами, а где защищен оврагами, имеет одну стену» Bell. jud. V, 4, 1.. Без сомнения, слабою, открытою для неприятеля, была северная сторона города. Но это место в рассказе Иосифа не имеет цели и потому не может уяснить расположение второй стены Иерусалима. Все ли северное пространство обнимала она или половину его, историк в обоих случаях одинаково имел право сказать то, что мы сейчас привели. Между тем, мы знаем, что северная сторона древнего Сиона была укреплена не равномерно; на западном конце ее Ирод Великий построил три колоссальные башни – Фазаэл, Гиппику и Мариамну. Такое грандиозное укрепление этого северо-западного угла находит для себя объяснение только в том, что здесь северная сторона Сиона не была закрыта второю стеною. Без сомнения, и Иосиф Флавий также не всю северную линию сионской стены считал одинаково слабою, тем не менее, повторяем, пересчитывая стены Иерусалима, он должен был указать три стены на северной его стороне, хотя бы одна из них закрывала и не всю эту сторону.

Робинзон считает необходимым провести линию второй стены так, чтобы в черту города был включен пруд Езекии, известный в настоящее время под именем пруда бань патриарших, – потому что «этому пруду принадлежит глубокая древность, и он лежал внутри города». Но в таком случае придется поставить исходный пункт близ цитадели и включить в черту города и место святого Гроба, «так как стена не делала угла только для того, чтобы исключить это место» Robinson. Palästina. B. 2, s. 104, 274. Сравн. Tobler. Topogr. B. 1, s. 104.. – Соглашаясь с последним, мы в то же время не видим никакой необходимости помещать пруд Езекии внутри города. Нигде нет ясного и прямого указания на такое его положение. Если при этом имеют в виду выражение Ис. 22:11, что пруд Езекии лежал «между двух стен», то эти слова не могут служить основанием в данном случае. Проведем ли мы вторую стену на западной или на восточной стороне пруда и поместим его, таким образом, внутри или вне города, пруд, одинаково в обоих случаях, будет лежать «между двух стен», т. е. в том углу, который образуется на месте встречи первой и второй стены.

Такого же характера и другое препятствие, не дозволяющее Робинзону поместить исходный пункт второй стены, ворота Геннат, далеко к востоку от нынешней цитадели. Он боится, что в таком случае нижний город будет очень незначителен по величине: пространство между Харамом и святым Гробом меньше некоторых площадей в Лондоне и Париже. Между тем, мы «знаем, что этот нижний город ко времени распятия был широк и богат населением; трое ворот вели от него к храму, и 10 лет позднее Агриппа провел уже третью стену, далеко над границами нынешнего города, с целью оградить растянувшиеся предместья, до сих пор остававшиеся без защиты. Эти предместья не могли явиться в короткий промежуток десяти лет, а непременно должны были существовать уже ко времени распятия Господа» Robinson. Palästina II, 274.. – Конечно, но что же отсюда следует? Если провести линию второй стены на восточной стороне святого Гроба, то придется допустить, что место казни и погребения Спасителя было среди области, уже богато заселенной. – Мало того, – добавим недосказанное Робинзоном, – в этой области придется поместить не один гроб Господень, а еще гробницы, известные теперь под именем Иосифа Аримафейского и Никодима, гробницу, которую Иосиф Флавий называет то τὸ Ἰωάννου τοῦ ἀρχιερέως μνημεῖον гробница первосвященника Иоанна, и древнееврейские гробницы, открытые в 1885 году архитектором К. Шиком в непосредственной близости к Гробу Господню, в области нынешнего Коптского монастыря. Наконец, по свидетельству Мишны, здесь же были еще особые общественные гробницы, специально назначенные для погребения казненных Sanhedr. VI, 5.. Все это совершенно не мирится с обычаями иудейского народа, по законодательству которого уже одно случайное прикосновение к гробнице оскверняло человека. Но все это становится возможным и совершенно понятным, если принять во внимание, что эти гробницы не были разбросаны на большом пространстве вдоль всей западной линии второй стены, а сосредоточивались в одном пункте, который известен вам и в настоящее время, – вокруг Гроба Господня. Пока место это еще не было обведено стеною, оно считалось вне, а не внутри города, и потому иудей мог хоронить здесь своих мертвецов и устраивать для этой цели гробницы. Боязнь осквернения должна была побуждать его лишь к тому, чтобы сосредоточить эти гробницы в одном пункте и не селиться в непосредственной близости к ним. Что касается очень небольшого пространства, которое выпадает на долю нижнего города, раз мы проводим вторую стену на восточной стороне Гроба Господня, то для решения нашего вопроса это не может иметь ровно никакого значения. Если не подлежит сомнению, что нижний город во дни земной жизни Господа был богат населением, то, с другой стороны, ниоткуда не видно, чтобы он был обширен, занимал большую территорию. Вся площадь нынешнего Иерусалима равняется одной квадратной английской миле, а между тем, северная его половина во дни Спасителя была гораздо меньше нынешней, потому что нынешняя стена от Яффских до Гефсиманских ворот идет по линии третьей, а не второй стены; последняя же, без сомнения, обнимала меньшую территорию, чем третья стена Свойство грунта возвышенности, расстилающейся за северною стеною нынешнего Иерусалима, не допускает никакой возможности вместе с Робинзоном относить линию третьей стены далеко в поле, на северо-запад от города, к месту русских построек. См. «Св. земля» А. А. Олесницкого. Ч. 1. стр. 463–471.. Если теперь мы возьмем только одну часть этой северной половины нынешнего города, выключив из нее площадь Харама и некоторое пространство вдоль северной и западной ее линии, то нет ничего удивительного, что получится площадь, уступающая по величине площадям, встречающимся среди больших европейских городов.

Гораздо более серьезного внимания заслуживает замечание Тоблера и Кондера относительно грунта местности, некогда занятой нижним городом и, в частности, северо-западною его частью. Местность эта представляла откос, в направлении к северо-западу постепенно поднимавшийся. Поэтому оставить место Гроба Господня вне второй стены, по мнению Тоблера, значило совершенно открыть город неприятелю. Последний легко мог овладеть им именно в этом пункте, потому что здесь стена оказалась бы ниже местности, окружавшей ее. Таким образом, самые элементарные правила стратегики не дозволяли провести стену внизу, а указывали для нее место на холме, на более высоких пунктах его Tobler. Topogr. B. 1, s. 111–112.. Кондер проводит, в сущности, ту же мысль, но желает «сделать новый шаг вперед в обосновании ее. Последнее всецело покоится у него на исследованиях известного архитектора Конрада Шика. Во время своей сорокалетней деятельности по должности городского архитектора в Иерусалиме К. Шик много раз докапывался до живого каменного грунта, причем неоднократно получались интересные в археологическом отношении открытия. В результате столь долголетних работ, конечно, могло быть знакомство, до некоторой степени, с топографией древнего города, чем и воспользовался Кондер. Число пунктов, в которых доподлинно известен Шику уровень живой скалы, простирается до 200, не считая исследований в местности Харама, еще раньше произведенных Вильсоном и Варреном. Эти раскопки и послужили основанием для Кондеровой карты древнего Иерусалима, на которой контурами обозначил он предполагаемое под поверхностью нынешнего города положение живого грунта.

При взгляде на этот «план скалы под современным Иерусалимом», как иллюстрирован он в книге Кондера, мы видим на юге широкий и высокий холм (2540 футов над уровнем моря), окаймленный со всех сторон глубокими долинами. Это древний Сион, на котором помещался верхний город Давида. Широкая долина отделяет его от другого холма, расположенного к северу. Здесь было то, что Иосиф называет Акрою. Оба холма не совсем отделены друг от друга. От северо-западного угла южного холма тянется перешеек, который соединяет его с холмом северным. На восточной своей стороне этот перешеек круто обрывается в глубину более ста футов, где и начинается долина, окаймляющая северную и восточную стороны сионского холма. Долина эта, отождествляемая Кондером с ἡ τῶν τυροποιῶν Иосифа Флавия, занимает на плане довольно значительное пространство. Вдоль северной стороны Сиона она проходит значительно южнее нынешней улицы Давидовой, между тем, северо-западный ее угол теряется под нынешними сооружениями на месте святого Гроба. Отсюда северная ее линия направляется к востоку и затем, огибая скалистый мыс Акры, протягивается к северо-западу между Акрою и третьим холмом, Везефою.

В таком виде представляя себе уровень скалы под нынешним Иерусалимом, Кондер сообразно с ним проводит и вторую стену Иосифа Флавия. «Военный человек, – говорит он, – не может предположить, чтобы стена крепости была построена в глубокой долине... Она необходимо должна была стоять на высоком грунте, включая одну долину и исключая другую», т.е. все широкое начало долины Тиропеон Кондер помещает внутри городской стены, а долина, окаймлявшая западную сторону Сиона и у выше упомянутого перешейка несколько врезывавшаяся в скалу по направлению к востоку, конечно, должна была остаться вне этой стены. Проще говоря, исходный пункт второй стены, ворота Геннат, он ставит на этом перешейке, к востоку от нынешней цитадели, приблизительно на месте дома англиканского епископа. Отсюда его стена направляется к северу, проходит на западной стороне храма Воскресения, легкой дугой поворачивает к востоку и оканчивается на месте Антонии См. Tent work in Palestine by Cl. K. Conder. Vol. 1, pp. 347–348, 365–366, 369.. – Что сказать об этой гипотезе Кондера?

Его контурный план действительно производит на первый взгляд подкупающее впечатление. Всякого приятно удивляют, главным образом, те ясность и, так сказать, рельефность, с которыми воспроизводится здесь местность древнего Иерусалима, малопонятная в описании Иосифа. Но первое впечатление очень скоро уступает место чувству недоверчивости. Неужели так просто и легко решаются все те трудности иерусалимской топографии, которые создал рассказ древнеиудейского историка и для решения которых было потрачено столько энергии, ума и изобретательности? Если бы действительно можно было с такою ясностию и в то же время с несомненною достоверностию представить то, что погребено теперь под глубокими слоями многовекового мусора, то уже не над чем было бы трудиться в этой области. Но в том и дело, что это опять же только одна из гипотез, требующая притом таких доказательств, представить которые едва ли когда-нибудь удастся ей. Что может поручиться за такое положение долины Тиропеон на северной стороне древнего Сиона, какое дает ей Кондер? Почему мы знаем, что долина простиралась так далеко на запад и, главное, была так широка и глубока? Отдельные незначительные раскопки в различных пунктах этой местности хотя и касались живого грунта, тем не менее еще далеко не достаточны для точного и подробного воспроизведения ее древнего, первоначального вида. Грунт северо-западной части древнего города, действительно, должен был представлять склон горы в направлении с запада к востоку и югу; этого нельзя отрицать; но это скорее могла быть легкая покатость, начинавшаяся уже приблизительно на месте нынешних русских построек и постепенно спускавшаяся на восток ко дну долины, теперь занятой Дамасскою улицей, а на юг к месту нынешней улицы Давидовой или еще несколько ниже. Предположить же, что здесь между двумя холмами существовала широкая и глубокая долина и имела непременно такие очертания, какие дает ей на своем плане Кондер, нет достаточных оснований. Само собою понятно, что и легкий постепенный склон горы имеет, особенно в настоящее время, очень важное значение в стратегическом отношении. Если бы в такой местности строилась стена теперь, притом со специальною целью сделать местность неприступною, то можно поручиться, что ее провели бы на самых верхних пунктах холма. Но стена, которую Иосиф Флавий называет второю стеною Иерусалима, строилась, во-первых, еще до плена вавилонского, при царе Езекии. К такой глубокой древности, и не гадавшей о возможности той осады крепостей, какая стала явлением обыкновенным после изобретения больших огнестрельных орудий, конечно, нельзя предъявлять требований нынешней стратегики. Во-вторых, стена эта проводилась только потому, что на северной стороне Сиона, вне городской стены, образовалось большое предместье, ничем не защищенное, в случае неприятельских нападений. Она предназначалась, таким образом, служить прикрытием только для этого места, а вовсе не серьезным укреплением для всего города, который мог чувствовать себя спокойно за стенами Сиона. Поэтому и строилась она не на самых высоких пунктах местности, – что и растянуло бы без нужды пределы города на далекое пространство, да и потребовало бы совершенно лишних значительных издержек, – а лишь в пределах этого предместья. Наконец, если бы мы даже и согласились с одною частью плана Кондера, поместили ворота Геннат тотчас к востоку от цитадели, там, где теперь дом англиканского епископа, то следует ли отсюда с необходимостью, что линия второй стены проходила непременно на западной стороне святых мест Голгофы и Гроба Господня? – Ответ на этот весьма важный для нас вопрос дает тот же архитектор К. Шик, исследования которого послужили основанием для гипотезы контурного плана Кондера.

В 1874 году К. Шику, работавшему близ храма Воскресения, нужно было провести подземный канал отсюда на протяжении 140 метров, под Коптским монастырем, до городской сточной трубы (в северо-восточном направлении). Сначала на довольно значительном пространстве под Коптским монастырем канал пришлось высекать в скале, потом скала сразу прерывалась и работы продолжали в мусоре; пройдя некоторое пространство, снова также неожиданно наткнулись на скалу, которая опять прерывалась пластом наносной земли. Такое расположение грунта этой местности наводило на мысль, что здесь прежде проходил городской ров. Так как северная сторона Иерусалима, лишенная природных укреплений, являлась самою слабою и единственно удобною для неприятельских нападений, то весьма естественно возникало предположение о древнем укреплении ее не только стеною, но и рвом. Поэтому, где не оставалось следов стены, нельзя ли проследить ее направление путем городского рва? – Открытие было интересно и важно, так как приходило на помощь в решении давно поставленных вопросов, поэтому Шик ревностно принимался за исследование грунта местности всякий раз, как только приходилось ему работать в этой части города. Из открытых здесь цистерн одни оказались высеченными в скале, другие же каменной кладки и, очевидно, заложены в мусоре. Положение последних также могло служить указанием направления того же рва. Например, в прусском странноприимном доме ордена Иоаннитов имеется цистерна каменной кладки, но не высеченная в скале, другая же, всего на 18 метров от первой и притом на одном уровне с нею, высечена вся в скале. Северная стена так называемого дейр-Исаак-бека стоит на скале; последняя простирается отсюда до цистерны св. Елены и здесь сразу обрывается. Немного севернее, при постройке монастыря св. Харлампия, греки закладывали каменный фундамент в мусоре, между тем, только через улицу к северу, живая скала лежала на поверхности и т.д. Собирая таким образом все данные в подтверждение своего предположения, Шик за десять лет (до времени первого опубликования своих выводов) успел проследить непрерывное течение рва на значительном пространстве. Держась того мнения, что это «древний городской ров, и, – по его положению и направлению, – именно крепостной ров второй иерусалимской стены», он проводит на плане всю линию этой стены, от ворот Геннат до крепости Антония. Ворота Геннат помещает он близ башни (которую отожествляет с башнею Давида), не решая, впрочем, точно, на западной или на восточной стороне от нее. От этой башни линия стены направлялась к северу, на западной стороне пруда Амигдалон; приблизительно у монастыря св. Людовика поворачивала прямо к востоку и шла на южной стороне храма Воскресения, где теперь улица Пальм, до русского места; здесь снова делала изгиб к северу, проходя, таким образом, на восточной стороне храма Воскресения, и у странноприимного дома Иоаннитов повернув снова к востоку, шла параллельно, сначала Тарик-ел-Алам, затем – Тарик-ситти-Мариам, – но южнее их обеих, – к северо-западному углу Харама См. первую и вторую объяснит. записки К. Шика к составленным им планам и разрезам. Правосл. Палест. Сб. вып. 7, стр. 42–43. Прилож. V к 7–му выпуску, стр. 220–234. Планы №№ XIII и XIX..

Так решает наш вопрос К. Шик. Выводы, к каким пришел он, имеют, несомненно, весьма важное значение как добытые путем личных многолетних исследований грунта местности. После этих исследований, отличавшихся особенною тщательностью и подробностью в ближайших окрестностях храма Воскресения, место второй стены на восточной стороне этого храма уже не может подлежать сомнению. Поэтому перейдем в своем обозрении прямо к этой местности, прилегающей к храму Воскресения с востока.

Под прямым углом к улице Давидовой, прямо к северу от указываемого Сеппом остатка ворот Геннат, идут рядом три базарные улицы: Сук-ел-Лахем, ел-Аттарин и ес-Суйя. Внимание каждого, кто пойдет по средней из них, чрез базар пряностей, должны остановить на себе прежде всего мостовая, сложенная из огромных квадратов, а затем – остатки массивных колонн, основания которых кой-где скрыты глубоко в земле, так что кажется, будто они поддерживали некогда обширные своды. Базарные сооружения всегда составляли предмет особенной заботы для жителей Востока. В Дамаске, Багдаде и других восточных городах на базарных площадях были воздвигнуты величественные здания. Иерусалим не мог составлять исключения в этом отношении или оставаться позади других восточных городов и потому Сепп полагает, что на этом месте должны были стоять некогда базарные галереи Элии Капитолины, воздвигнутые императором Адрианом, и что об этой самой торговой площади упоминает Евсевий в своем описании сооружений Константина Великого на месте гроба Господня См. Eusebii de vita Const. III, 39.. Оставив на левой стороне древнюю улицу Пальм, ведущую к южной площадке пред храмом Воскресения, в 100 шагах от угла ее к северу, на той же левой стороне мы видим две гранитные колонны, на расстоянии 7,5 футов одна от другой. Стержень южной из этих колонн имеет в длину 5 футов 4 дюйма и обе они носят на себе несомненные признаки глубокой древности. Наконец, поднявшись по насыпи к старому Коптскому монастырю (Der es-Sultan) и пройдя мимо сокровищницы Елены на правой стороне и выступающих из земли колонн на левой, мы выходим на площадку. Это наше русское место, так интересующее в настоящее время всех, сколько-нибудь интересующихся топографией древнего священного города. История этого места до времени последних раскопок на нем вкоротке следующая.

В 1843 году Е. Шульц, тогдашний прусский консул в Иерусалиме, в первый раз заметил те выступавшие из земли остовы колонн на конце базарной улицы, о которых мы сейчас упоминали. Заинтересованный их видом и положением, он подверг внимательному исследованию всю ближайшую местность возле них и внутри одной лавочки, соседней с крайнею южною колонною, и открыл еще выступающий из стены пилястр. Сама стена, но особенно колонны и этот пилястр носили на себе такую явную печать глубокой древности, что Шульц принял их за остатки второй стены. Между тем, Р. Виллис, работавший тогда над своею архитектурною историей храма Гроба Господня, познакомившись с этим открытием, признал в колоннах остатки пропилей константиновских сооружений на месте Голгофы и Гроба Господня. Предположение Шульца скоро вызвало вполне справедливые возражения со стороны Робинзона и потеряло всякое значение; мнение Виллиса всеми было признано правдоподобным.

В 1858 году наше правительство купило у абиссинян участок земли к востоку от храма Воскресения с целью построить на нем большое здание для помещения нашего консульства. Место это, начинаясь всего в 1,5 саженях от храма Воскресения, простирается на восток до базарной улицы, на юго-восток выходит на улицу Пальм, а на северо-запад – на восточную площадку близ храма Воскресения, покрывающую капеллы обретения креста и св. царицы Елены, с возвышающимся на средине куполом последней. В 1860 году Э. Пиеротти, производя необходимую очистку места для фундаментов предполагаемой постройки, наткнулся на остатки стены с характером несомненного древнееврейского происхождения. Та же стена и еще остаток совершенно отдельно стоящей арки были открыты в 1861 году и графом М. Вогюэ, на свой счет производившим раскопки на этом месте, остававшемся по-прежнему в запустении, так как для постройки консульского дома было приобретено более обширное место за городскою стеною. Несмотря на то, что арка и стена, очевидно, принадлежали к двум совершенно различным строительным эпохам, Вогюэ, увлекаясь, мысленно соединил их на одной линии и признал остатками второй стены. После этого здесь же производились раскопки англичанами: в 1864 году В. Вильсоном и в 1872 году Кл. Кондером, но без особенных результатов. «Все эти раскопки, произведенные поверхностно, без должной между ними связи, указывали лишь на значение этого места, но не осветили ни один из спорных вопросов топографии древнего Иерусалима» Правосл. Палест. Сборник. вып. 7–й, стр. 60. Доклад В. Н. Хитрово, читанный в заседании Правосл. Палест. Общества 22 марта 1884 г..

В таком положении находилось русское место до 1881 года, когда его посетил великий князь Сергей Александрович. Значение этого места для разрешения важных вопросов древнеиерусалимской топографии, с одной стороны, и недостаточность произведенных здесь раскопок, с другой, побудили его императорское высочество, ассигновав собственные средства, предложить только что возникшему тогда Православному Палестинскому Обществу произвести полную раскопку этого места. Главное наблюдение и руководство в этом деле было поручено отцу архимандриту Антонину, начальнику нашей духовной миссии в Иерусалиме. Не останавливаясь на подробностях раскопок, начавшихся 7-го марта 1883 года См. сообщения отца архимандрита Антонина в 7 выпуске Православного Палестинского Сборника, стр. 1–30., обратим внимание на важные в археологическом отношении результаты их, как представляются они в сообщениях отца архимандрита Антонина и в докладе В. Н. Хитрово.

Все место, представляющее площадь в 200 квадратных саженей, для большего удобства обозрения, может быть разделено на три части: северная площадка, имеющая форму продолговатого четырехугольника, длинная сторона которого протачивается с запада на восток, средняя большая площадь, почти квадратная, но с выдавшимся на юго-западе в средину ее углом греческих подвалов и, наконец, третий восточный участок с уровнем ниже средней площади, продолговатый с юга к северу, где он заканчивается подвальным магазином лесоторговца Описание более понятно, если иметь под руками план раскопок на русском месте к сообщениям о. архимандрита Антонина (№ IX в числе планов, приложенных к Прав. Пал. Сборн. вып. 7).. Самым важным открытием после раскопок в северном участке были «три древние стены, окаймляющие ее с трех сторон (кроме северной) и оказавшиеся несомненно древнееврейского происхождения. Южная стена, которую возможно было откопать с обеих сторон, состоит из 2 до 4 рядов хорошо сохранившихся камней, которые если и уступают по величине камням иерусалимского храма, то все-таки, при длине от 3 до 6 и при ширине от 3 до 4 футов, представляются весьма значительными. По выступам, выходящим из стены, по выпусковым камням, стена эта наиболее подходит к стене Хевронского Харама. В середине южной стены имеется дверь, современная сооружению стены, другие же два прохода, вероятно, проделаны были впоследствии». Пол из больших мраморных плит, найденный в самом западном углу этого участка, имеет вид как бы потрескавшегося от сильного огня или пожара.

Раскопки в средней площадке не дали, на первый взгляд, никаких особенно важных результатов. Под мусором оказался помост из плит в пол-аршина и более толщиною, а под ним природная скала. Бесформенные остатки двух устоев, или столбов, найденные среди площадки, вероятно, входили в систему бывших здесь сооружений позднейшего времени. Вокруг западного из них проходил узкий канал протока, выходивший из круглой ямы, несколько к юго-западу от столба, и другим своим концом затерявшийся в мусоре. Другой канал, аршина четыре глубиною и шириною, был открыт в самом юго-западном углу площадки. Отсюда он направляется через площадку к востоку и впадает в центральный городской канал, саженях в шести за нашим местом. Вся площадка представляет собою бугор, изолированный от окружающей местности.

В нижнем восточном участке была очищена от мусора стена, составляющая восточную границу нашего места. «Стена эта, основанная на скале, состоит из шести рядов больших камней и носит, несомненно, отпечаток древнееврейского происхождения. Начинаясь от северо-восточного угла этого места, она тянется на протяжении почти шести сажень и разом обрывается, уступая место стене гораздо позднейшего времени». В северной части площадки не было найдено ничего, кроме устоя, поднимающегося бесформенною грудою камней и служившего, несомненно, основанием для свода арки. В юго-западном углу этого же восточного участка находилась та Константиновская, или византийская арка, которая была открыта еще Вогюэ и с тех пор не переставала интересовать археологов. Освободив памятник от случайных, позднее образовавшихся около него, пристроек, нашли, что стена его имеет вид глаголя (Г), около З,5 саженей вышины, состоит из 10 рядов правильно сеченных камней и на северном углу украшена большою изящною коринфскою капителью. Одного характера с последнею, другая капитель украшает южный конец стены, там, где прерывается она аркою. Последняя носит на себе, несомненно, римский характер и северным своим концом упирается в коринфскую капитель стены, а южным лежит на колонне, по отделке и характеру совершенно не подходящей к остальной постройке См. прилож. к 7-му вып. Правосл. Пал. Сборн., рисунки 9–14.. Поиски продолжения арки на южной стороне оказались напрасными. В. Н. Хитрово высказывал мнение, что такое продолжение ее следует воссоздать в противоположном северном направлении, принимая «северную большую капитель за южную пяту большого среднего пролета, за которым к северу существовал опять небольшой пролет, подобный южному». Все сооружение в таком случае напоминало бы римские триумфальные ворота, образец которых сохранился в арке Ecce-homo.

Последним пунктом раскопок был северо-восточный угол нашего места. Здесь помещался магазин как раз за стеною, одна сторона которой, с прислоненными к ней известными нам колоннами, выходит на базарную улицу. Стена эта позднейшего происхождения и, возведенная, несомненно, после многократных разрушений, включила отчасти в свой состав и те древние колонны. Противоположная ей западная стена магазина есть вышеупомянутая нами древнееврейская стена, составляющая восточную границу уже исследованной северной площадки. Опиравшийся на эти стены свод неизвестно отчего обрушился всею своею западною половиною и засыпал дно магазина мусором. С целью предупредить дальнейший обвал, оставшаяся часть свода была подперта новою стеною, сузившею магазин почти на сажень. По очистке от мусора оказалось, что помост магазина лежит на одном уровне с помостом восточной нашей площадки и оба соединены каменною лестницею из трех ступеней, которая по ширине своей не соответствовала магазину. Не находя в ней ничего археологически интересного и имея в виду открыть беспрепятственный ход по всему протяжению нашего места, о. архимандрит Антонин приказал убрать ее. И вот, когда была снята самая южная ступень, «вместо обыкновенной плиты помоста, объявился широкий порог бывших когда-то дверей или ворот, шириною до 1,5 саженей, и сложенный из двух громадных плит, весьма потертых и как бы вылощенных от долговременной ходьбы по ним. Линия дверных створок обозначена весьма отчетливо, на расстоянии с небольшим сажени, двумя ямками от пят бывших створчатых дверей. По середине порога ясно обозначилась ямка от дверного засова, которая, когда от времени вытерлась, была заменена другою в виде пятки обыкновенного ключа» Правосл. Палест. Сборн. вып, 7, стр. 1–30, 62–69..

Таковы результаты раскопок на нашем месте в 1883 году. Близкое соседство с тем местом, которое предание сделало величайшею святынею всего христианского мира, указывая здесь Голгофу и Гроб Господень, и соседство притом именно на восточной стороне, придавало этим раскопкам чрезвычайную важность и живой интерес. Если можно было надеяться когда-нибудь указать точно место второй стены Иосифа и сделать несомненною подлинность нынешних Голгофы и Гроба, то эти надежды могли осуществиться только теперь. Место крестной смерти и погребения Спасителя находилось вне городских стен; в этом не может быть никакого сомнения. Итак, если теперь указываемое место подлинно, то вторую стену нужно искать там, где производились раскопки. Мало того, – здесь же естественнее всего предполагать и те судные ворота, которыми вышел Господь к Голгофе. Вполне понятным после этого становится тон писем отца Антонина, в которых извещал он о ходе своих работ: то разочарование, то снова надежда так и сквозят в этих письмах Ibid., стр. 31–38.. Но вот работы окончены и успех, увенчавший их, даже превзошел надежды трудившихся. Найдены остатки стены и целый воротный порог древнееврейской эпохи, кроме того, интересный памятник римского времени. Понятно, какое вполне естественное предположение должно явиться прежде всего в данном случае: – это остатки давно отыскиваемой второй стены и священных судных ворот. Действительно, помимо места, на котором они найдены, основанием для такого предположения является самый вид и характер этих остатков. Камни, входящие в их состав, имеют несомненную печать древнееврейского происхождения. Правда, по своей величине они уступают сохранившимся камням древних стен иерусалимского храма, но зато выпусковая обделка на всех четырех краях лицевой стороны и весь их внешний вид, по мнению исследователей, видевших эти камни, свидетельствуют о самом близком родстве их с остатками храмовой стены и, главным образом, с хевронским укреплением на гробнице патриархов. Уже один ряд таких камней имеет громадное значение для археолога, особенно если эти камни найдены на живом грунте скалы, то есть, в своем первоначальном, нетронутом положении. В данном случае они сложены в несколько рядов на значительном расстоянии 30 метров, образуя при том целый угол в нетронутом виде. В непосредственной связи с ними находится и найденный порог. Таким образом, нет никакой возможности сомневаться в том, что на нашем месте найден остаток еврейского сооружения, обязанного своим происхождением весьма древней эпохе. Это сооружение, далее, не было каким-либо частным зданием. Против этого весьма ясно и убедительно говорят массивность найденного остатка стены и монументальность бывших здесь ворот, насколько о последних можно судить по сохранившемуся пролету и порогу. Близкое соседство гробниц Иосифа Аримафейского и Никодима, также гробниц, открытых в области коптского монастыря архитектором Шиком, несомненно древнееврейского происхождения, только подтверждает ту же мысль. Ни одно обыкновенное человеческое обиталище не могло иметь места в этой области гробниц. Найденные остатки – часть древнееврейской городской стены, а в этом месте могла быть только вторая стена Иосифа.

Но достаточно одного взгляда на план и расположение отрытых остатков, чтобы тотчас же увидеть то возражение, которое само напрашивается против такого объяснения. Вторая стена должна бы направляться с юга на север или северо-восток, между тем, мы ясно видим здесь стену, идущую в направлении с запада на восток. Прежде окончания или поворота в сторону, она выделяет из себя такой же толщины стену, направляющуюся к северу, под прямым углом к ней, и потом, в некотором расстоянии за этою, прерывается воротным пролетом с лежащим в его основании порогом. Далее. Лицевые фасады этих стен обращены не на запад и север, в сторону, противоположную городу, как необходимо ожидать от городской стены, а к югу и востоку, то есть внутрь города. Наконец, на юг же отворялись и бывшие здесь ворота, как позволяют судить следы воротных створок и засова, ясно сохранившиеся на плитах порога. Все это не дозволяет видеть в этих остатках обыкновенную линию городской стены. Так как, с другой стороны, нет никакой возможности признать в них и какое-нибудь частное здание, то решение вопроса сводится только к одному положению: здесь мы имеем дело с целым сооружением, но непременно входившим в состав городской стены, за что, повторяем, ручается массивность и грандиозность найденных остатков этого сооружения.

На вопрос, какое именно здание стояло здесь, было дано несколько ответов, конечно, гипотетического характера. Отец архимандрит Антонин высказывал предположение, что это остатки южной стороны какого-нибудь дворца или башни очень древних времен; может быть, здесь некогда стоял столп Анамеила Прав. Пал. Сб. вып. 7. стр. 28–29, 38.. К. Шик, исходя из своих исследований течения городского рва, образующего у нашего места, на северной и западной стороне, прямой угол, развил целый подробный план древнего укрепленного замка на этом месте. Именно: найденные остатки стен с ясным направлением к северу и западу он продолжает на плане до соединения с линиями своего рва или второй стены. Получался, таким образом, продолговатый (с севера к югу), выступающий четырехугольник. Здесь была укрепленная цитадель, в которой могли поместиться и войско, и народ; она принадлежала к числу тех укрепленных замков Иерусалима, которые носили одно общее имя Акра (относить это название к одной местности Шик считает заблуждением). Здесь помещался дворец заречных областеначальников, о котором упоминается в книге Неемии (3:7), с возвышенною площадью, или форумом, судебною палатою, внутренними проходами, отделявшими его от городской стены и делавшими еще более укрепленным и тд. См. ibid., стр. 44–45. Прилож. V, стр. 229–232. План № XI.. В. Н. Хитрово высказывал предположение даже о претории Пилата на этом месте. – Естественнее всего предположить здесь одну из тех башен, которых Иосиф Флавий на линии второй стены насчитывает 14, и именно – башню ворот.

В 40-й главе книги Пророка Иезекииля (ст. 5–16) находится описание восточных ворот, приводивших на площадь храма. Так как эти ворота были вместе с тем и городскими воротами, а последние имели, по крайней мере в общем, одинаковое устройство, то на основании слов пророка мы можем составить себе общее представление об устройстве воротной башни древнего Иерусалима. Последняя, по описанию пророка, имела два «порога», в 6 локтей ширины каждый, расположенные на прямой линии один против другого. Один из них принадлежал внешней двери, чрез которую по ступеням входили в башню, другой был внутри ее. Между этими порогами помещался крытый проход, а по обеим сторонам его по три камеры для стражей ворот или хранителей порогов 2 Цар. 22:4.. Большой продольный проход пересекался двумя сквозными поперечными, благодаря чему две средние камеры были совершенно изолированы от четырех угловых. Вступив через внешний порог в главный проход башни и пройдя его весь до конца, через другой, внутренний порог входили в притвор, большую комнату без боковых пролетов, но, вероятно, с колоннами и скамьями для сиденья, и только через него уже выходили на другую сторону ворот. Архитектурною особенностью воротной башни в описании Иезекииля являются элимы – выступы, или пилястры в стене, двух локтей ширины каждый.

Если эти черты в описании воротной башни Иезекииля приложить к плану раскопок на нашем месте, то нельзя не видеть, что древнееврейская часть открытых здесь развалин весьма напоминает остаток воротной башни пророка. На плане мы видим часть южной стороны такой башни См. план раскопок на русском месте к сообщениям о. архимандрита Антонина (№ IX).. Крайний западный из трех проходов в южной стене, как занимающий, очевидно, не свое первоначальное место, есть насильственный пролом уже позднейшего времени. Устраняя его, мы получаем два прохода, совершенно правильно и симметрично расположенные на протяжении стены. Ища здесь воротную башню, легко можно признать их за те боковые пролеты, которые, по описанию Иезекииля, должны были пересекать главный проход башни. Последний, таким образом, здесь имел направление с запада на восток. Внешний порог его должен был помещаться на западной стороне, за пределами нашего места, и выводил за город. На прямой линии от него, в западной стене бывшего магазина лежал другой порог, внутренний, чрез который выходили в притвор, занимавший место самого магазина, продолженное, конечно, к северу. Где-нибудь, приблизительно, на линии восточной стены этого же магазина были и главные восточные ворота башни, расположенные на прямой линии с главным продольным проходом ее. Что касается, наконец, открытого порога, то его нужно признать показателем боковых дверей, устроенных на южной стороне притвора.

Такое совпадение описания воротной иерусалимской башни, как сделано оно у пророка Иезекииля, с планом древнееврейских остатков на нашем месте является важным ручательством за то, что здесь, близ храма Воскресения, стояла некогда древнееврейская башня с воротами, выводившими за город. Совпадение идет еще далее и простирается даже на внешний вид найденных развалин. Так, то, что называет пророк «элимами», контрфорсы, или пилястры, составлявшие архитектурную особенность воротной башни Иезекииля, составляют существенный характер также и наших остатков стены. Такие же выступы, или контрфорсы, как известно, принадлежат укреплению хевронского Харама; нечто подобное им находят и в стенах древних ассирийских укреплений См. «По вопросу о раскопках 1883 г. на русск. месте в Иерусалиме» А. А. Олесницкого». Стр. 10–14.. – Но какое же отношение могла иметь к этой воротной башне стоящая совершенно особняком, в значительном расстоянии от тех древнееврейских развалин, арка? Хотя эта арка носит на себе признаки римского, а не древнееврейского происхождения, тем не менее, и она, принадлежа несомненно древнему времени, представляет собою очень ценную находку, на которую обращали свое внимание все археологи еще до окончательной раскопки места и которую в данном случае нельзя оставить в стороне, без связи с развалинами древнееврейского периода.

Большие городские ворота, или, точнее говоря, главный воротный пролет, по словам того же пророка Иезекииля в его пророчески-историческом описании Иерусалима и храма, в древнем священном городе открывались лишь в весьма редких случаях, при богослужебных церемониях, царских шествиях и т.п. В остальное время входили в город и выходили из него путем притвора Иез. 40:3., т.е. тем боковым ходом, который был устроен в стене улама, или притвора воротной башни. На плане древнееврейских остатков, открытых на нашем месте, такой путь притвора после сделанного уже объяснения, естественно, должен был проходить через оставшийся порог. Последний и по своей мере приближается к тем 6 локтям, которые дает воротному порогу в своем описании пророк Иезекииль Ibid., ст. 6, 8.. В виду какого-нибудь обстоятельства, например, неприятельского нападения, главный выход на башни за город мог быть совершенно заделан, уступив свое место боковому ходу притвора, которым теперь стали пользоваться во всех случаях. Но, как мы уже знаем, из притвора чрез найденный порог нельзя было тотчас, непосредственно выйти за город. Притвор этот помещался в восточной части башни, между тем, городская стена была как раз в уровень с противоположною западною ее стеною. Таким образом, не имея возможности прямо пройти чрез главный пролет воротной башни, приходилось из притвора делать обход в юго-западном направлении до пункта заново проделанных в городской стене ворот. Этот обходной путь, соответственно подробностям места, выясненным последними раскопками, представляется в таком виде.

Наша средняя площадка, к югу от древнееврейской стены, как мы уже видели, представляет собою природный бугор, со всех сторон изолированный от местности, ее окружающей. В частности, на восточной и южной стороне она возвышается над более низкою местностью искусственно отделанным уступом. Найденный здесь водоем и канал намекают на большие народные собрания на этой площадке; в то же время уровень помоста, одинаковый с основанием боковых пролетов башни, достаточно ручается за древность ее отделки. Все это оправдывает предположение К. Шика, что место это служило некогда судебным форумом. Но то же изолированное и возвышенное положение площадки не дозволяет искать обходный путь из притвора где-нибудь на ней самой, а побуждает предположить его как раз по сторонам ее. Таким образом, из притвора чрез найденный порог дорога шла к югу вдоль древней стены, самой восточной на нашем месте. Вероятно, здесь была устроена крытая галерея, остатком которой можно признать найденную здесь бесформенную развалину древнего устоя или столба. Пройдя в южном направлении до пункта, соответствующего оси «византийской» арки, проход поворачивал к западу, под арку. Последняя, являясь показателем перемены направления пути, не может быть признана конечным пунктом его; проход, или галерея по направлению оси арки шел прямо к западу, до места городской стены, где и выводил чрез ворота за город. Доказательством справедливости предположения именно такого направления этого прохода, помимо природного устройства нашей средней площадки, является сама арка, а также проходящий как раз под нею канал, о котором мы упоминали в своем месте. Хотя арку совершенно справедливо включают в круг сооружений Константина Великого, тем не менее, вероятнее предположить, что она существовала здесь гораздо раньше и для этих сооружений воспользовались ею уже в готовом виде. За последнее очень ясно говорит ориентация арки, обращенной лицевою стороною не к востоку, как необходимо было бы, если бы ее строили в одно время с Константиновыми сооружениями, а на запад. В то же время, отсутствие ясных характерных признаков древнееврейской постройки и внешний римский вид арки заставляют отнести ее происхождение к римскому периоду иерусалимской истории и, естественнее всего, ко времени страстного любителя построек Ирода Великого. Такая древность арки и близость ко второй стене указывают в ней остаток отыскиваемого прохода. Наконец, проходящий под аркою канал, высеченный в скале и не обмазанный толченым кирпичом или каким-нибудь другим цементом, подобно обыкновенным водосточным каналам, служит еще одним доказательством в данном случае. «Глубиною в четыре аршина и шириною – сколько нужно пройти человеку» Сообщения о. архимандрита Антонина. См. Прав. Пал. Сб. вып. 7, стр. 18., канал этот говорит о существовании на его линии древних ворот: такие каналы – необходимая принадлежность всех ворот и башен, восстановленных при Ироде Великом См., напр., Bell. jud. V, 6, 5..

Реставрируя таким образом древний вид нашего места, можно было бы ответить и на вопрос: какая именно башня некогда стояла здесь, и что это за проход возле нее?

Когда Тит, овладев стеною Ирода Агриппы, придвинул свои войска ко второй стене, осажденные укрепились и защищали город в двух пунктах ее: на северовосточном конце, в крепости Антония, и на западной стороне, в том месте, которое Иосиф называет входом близ гробницы Иоанна. «Единомышленники Симона (стоявшего во главе этой части еврейского войска), – говорит историк, – заняли вход близ гробницы Иоанна (τὴν παρὰ τὸ Ἰωάννου μνημεῖον ἐμβολήν) См. Bell. jud. V, 7, 2–4.. Недалеко отсюда была башня, оставленная у Иосифа без названия, и с ее верхней площадки последний иудейский герой Кастор, зорко следя за ходом осады, руководит всеми движениями иудеев. Проход этот (ἐμβολή) в рассказе Иосифа ясно отделяется от башни, следовательно, не был частью ее; но нет оснований помещать его и далеко от башни. Напротив, слова Кастора, во время переговоров с римлянами обещающего немедленно выйти к ним за городскую стену, показывают, что проход был тотчас возле башни. По устройству, его нельзя считать простою дверью или узкими воротами в стене. Для этого у Иосифа во всех случаях употребляется πύλαι, а не ἐμβολή. Последнее, по Скарлату, значит галерея при здании, а у самого Иосифа в другом месте тем же ἐμβολή обозначается занятый Веспасианом горный проход при Иерихоне Ibid. V, 2, 3.. Таким образом, естественнее всего ἐμβολή πύλαι τό Ἰωάννου μνημεῖον представлять как ворота, чрез которые непосредственно входили в крытый переход или галерею. – Теперь является вопрос: как точнее обозначить место этих башни и прохода? где искать их в нынешнем Иерусалиме?

«Башню Кастора» историк ставит в северной части второй стены, конечно, в том смысле, что она представляла северный пункт по отношению к сионской стене. Но если бы мы отодвинули эту башню далеко к востоку по северной линии второй стены, то это значило бы, что вся защита города сосредоточивалась почти в одном пункте, близ Антонии, а не на двух концах города, как говорит Иосиф. Поэтому место башни всего естественнее искать там, где стена только начинала свое северное течение, где-нибудь близ северо-западного угла ее. Еще частнее. – Место гробницы архиерея Иоанна всегда было загадкою для археологов, потому что в рассказе Иосифа она является везде, где только идет речь о наступлении римлян на Иерусалим с западной стороны. Осаждает ли Тит самую крайнюю, третью стену, или он нападает на вторую стену, или, наконец, овладев и нижним городом, направляет свои машины против древнего Сиона, везде одна и та же гробница Иоанна служит у историка обозначением позиции осаждающих римлян См., напр., Bell. jud. V, 6, 2; V, 7, 3; V, 9, 2, и др.. Тем не менее, нельзя отодвигать эту интересную и загадочную гробницу слишком далеко к югу от бесспорно древнееврейских гробниц, найденных близ Гроба Господня. Все данные заставляют считать место это достаточно заселенным еще до проведения третьей городской стены, а в таком случае, как мы уже говорили, закон иудейской чистоты требовал сосредоточить все гробницы в одном пункте, а не разбрасывать их среди населения. Таким образом, гробница Иоанна была где-нибудь вблизи гробниц, известных под именем Никодима и Иосифа Аримафейского, следовательно и ἐμβολή, с башнею Кастора неподалеку, необходимо искать вблизи нынешнего места Гроба Господня. – Близость базарной площади, найденные остатки мраморного помоста, «как бы потрескавшегося от сильного огня или пожара» и подземный ход, пролегающий под «византийскою» аркою, согласуясь с подробностями в рассказе Иосифа о дальнейшем ходе римской осады, еще более побуждают отождествить найденные развалины на нашем месте с остатками «башни Кастора» и смежного с нею прохода См. «По вопросу о раскопках 1883 г. на русском месте в Иерусалиме» А. А. Олесницкого, стр. 12–19..

Таковы последние выводы по вопросу о линии второй стены близ св. мест Голгофы и Гроба Господня. Если бы и нашлись основания не соглашаться с некоторыми отдельными подробностями в этой реставрации древнего вида нашего места, то все же основные черты в ней останутся непоколебимыми: здесь во дни земной жизни Господа Иисуса Христа стояла воротная башня, а рядом с нею, к югу, красивый, глаголем расположенный, крытый проход, или галерея. Башня была построена вместе со второю стеною; проход явился незадолго до рождения Спасителя, может быть, при Ироде Великом. Около того же времени он сделался и единственным выходом за город в этом месте, когда главные западные ворота башни были заложены. Со времени своего построения башня была показателем ворот судных в полном смысле этого слова. У южной стены ее возвышенный, устланный каменными плитами, помост служил судебным форумом, с которым соединялась башня своими боковыми пролетами. Здесь разбирались и решались судьями все дела иудеев, приходивших со своими жалобами, по обычаю, увековеченному отцами, к городским воротам. Приговоренные к смертной казни выводились чрез главные ворота башни за город и здесь побивались камнями. Но вот иудейское судопроизводство развивается и осложняется; выделяются несколько инстанций суда, между которыми первое место занимает «великий синедрион Израиля». Вместе с этим теряют свое прежнее важное значение и ворота судные. Они уже не слышат прений тяжущихся сторон и авторитетных, непреложных постановлений престарелых судей: место суда отходит к дворам храма. Тем не менее, эти ворота не перестают быть воротами судными, потому что всякое роковое постановление суда, всякий смертный приговор приводится в исполнение по-прежнему у этой же самой башни, и каждый осужденный за несколько минут до казни непременно должен пройти под ее воротным сводом. Время Ирода принесло лишь ту перемену, что роль этого массивного древнееврейского свода стал исполнять теперь более легкий и изящный римский свод новопостроенной галереи.

Итак, если до времени последних раскопок на нашем месте еще возможны были сомнения в подлинности нынешних Голгофы и Гроба Господня, на том основании, что они находятся внутри города, то такая возможность совершенно исчезает теперь. До сих пор еще оставался большой простор фантазии каждого, желавшего провести вторую стену Иосифа по собственным соображениям; теперь, если не вся линия этой стены, то самый важный и интересный пункт ее найден и уяснен. Здесь, на нашем русском месте, стояла часть тех ворот судных, которыми вышел Господь Иисус Христос к Голгофе, здесь, следовательно, нужно искать и подлинную священную via dolorosa.

Таким образом, нам приблизительно известны главные пункты страстного пути: его начало в северо-восточном углу Сиона, недалеко от судилища Мегкеме, и место ворот судных, где собственно городская часть этого пути оканчивалась. Как же проведем мы теперь всю линию подлинной viae dolorosae? Нельзя допустить, чтобы в древнем Иерусалиме вовсе не было сообщения между верхним городом и нижним посредством ворот, проделанных в северной линии Сионской стены, но в каком именно пункте были такие ворота, решить трудно. Естественнее предположить их в северовосточном углу Сиона, близ Ксиста, где стена соединялась с оградою храма; но могли быть эти ворота и западнее, могли быть на этой линии Сионской стены, между площадью храма и исходным пунктом второй стены даже и не одни ворота. Для категорического решения этого вопроса нет никаких данных. Как бы то ни было, или неподалеку от претории, в северо-восточном же углу Сиона, или несколько западнее, но вся толпа, окружавшая Господа Иисуса Христа, перешла с Сиона в нижний город и по его улицам, чрез нынешний квартал Харет-Баб-ес-Силзиле, направилась к северо-западу, к нынешнему русскому месту. Дойдя до базарной площади на Хан-ес-Сейт, почти у северного конца нашего места вошли в притвор воротной башни и, пройдя южную половину его, чрез порог, найденный во время раскопок в южной части магазина лесоторговца, вступили в крытую галерею; под ее сводами прошли сначала в том же южном направлении до места найденного остатка «византийской» арки, а потом поворотили направо, к западу, и достигли того места, где шла вторая стена и галерея оканчивалась воротами в ней. Указать точно этот пункт древнего Иерусалима пока еще нет возможности, но несомненно, он был недалеко к западу за пределами вашего раскопанного места. От этого пункта где-нибудь под нынешними греческими постройками шла дорога уже вне города. И вот, перейдя городской ров и уклонившись несколько в сторону, в направлении к северо-западу, окруженный толпою воинов и любопытного народа, измученный и смертельно изнемогающий, Господь должен был пройти еще некоторое расстояние, прежде чем достигнуть Лобного места. Но по этому пути страданий Искупителя мира, за пределами русского места, в настоящее время не может пройти ни один пилигрим: весь он застроен. Спустившись по Хан-ес-Сейт к югу, должно поворотить направо, в древнюю via palmarum улицу пальм, и пройти до западного конца ее. Расположенная здесь площадка укажет вход в храм Воскресения, внутри которого находятся и Голгофа и Гроб Господень. Нынешний храм, заключивший в свои стены святые места распятия и погребения Спасителя, не представляет одного цельного здания. Площадка на южной стороне его, открывающая вход внутрь храма, есть единственный пункт снаружи, оставшийся свободным и незастроенным; остальное пространство все кругом, сверху, с боков и даже снизу, занято пристройками различной величины, формы и назначения: монастырями, приделами и капеллами, посвященными воспоминанию того или другого события из истории страданий Господа, жилыми комнатами местного духовенства, странноприимными домами, магометанскими мечетями и другими постройками, среди которых нашла себе место даже масличная мельница. Никакой пропорциональности в расположении отдельных частей, ни малейшего намека на архитектурное единство. Два купола, на линии с запада к востоку, поднимаются над этою массою сооружений; но по своему устройству, величине и всему внешнему виду, они не имеют соразмерности и резко отличаются друг от друга. Западный из них, Куббет-ел-Киамэ – купол Воскресения, как называют его арабы, гораздо шире, но несколько ниже восточного. По форме он напоминает абажур лампы, тупо заканчивающийся вверху круглым отверстием с железною решеткою. Его наружная обшивка сделана из меди. Восточный купол (Куббет-Носсединия) – каменный, серого цвета, опирается на белый с дугообразными окнами цилиндр. Его можно назвать стройным рядом с западным куполом, грандиозные размеры которого не имеют для себя соответственно высокого основания, так что кажется, будто он придавил эту часть храма. К южному фасаду, на западной стороне входной двери, примыкает лишенная своей верхней части башня древней колокольни.

Тот же недостаток единства и пропорциональности еще более заметен внутри храма. Пройдя несколько шагов от входной двери, мы имеем на правой стороне место распятия Господа Иисуса Христа. На нынешнюю Голгофу ведут две крутые лестницы, в 18 ступеней каждая. Частию – благочестивые расхищения пилигримов, откалывавших для себя частицы скалы как святыню, но более – неоднократные нарочитые обделки сделали то, что уже давно утратился первоначальный вид этого места. В период Франкского королевства Иоанн Вирцбурский говорил о Голгофе как о полукруглой. То же повторяют свидетельства XIV века. В XV в. Тухер и Фабри изображают ее двенадцатиугольною. В XVI и XVII веках она является десятиугольною, в XVIII в. уже говорят только о шести углах ее См. Tobler. Golgatha, s. 191.. Так постепенно изменялся внешний вид Голгофы, и в настоящее время на вершине ее пилигрим находит уже квадратную площадку в 40 футов на каждой стороне, всю устланную мрамором. Сквозная арка разделяет эту площадку на две части: левая (северная) занята греческою капеллою распятия, на правой помещается католическая капелла пригвождения ко кресту. Три ямины в глубине первой обозначают те места, где были укреплены кресты Спасителя и двух разбойников. Они образуют треугольник: углубление креста Спасителя занимает западный его угол, крест правого разбойника стоял на северном угле, а левого – на южном. Обе ямины этих последних теперь заложены и лишь черные кружки на мраморном полу указывают их место. Круглое отверстие, где стоял крест Господа Иисуса Христа, в один фут глубины и 0,5 фута в диаметре, обложено серебром, а над ним, на четырех невысоких мраморных подпорах, непокрытый престольными одеждами, возвышается престол, для совершения бескровной жертвы на том самом месте, где пролита была кровь Богочеловека в искупительную жертву за грехи всего мира. Направо от престола, в расстоянии 5 футов к юго-западу от места креста левого разбойника, в мраморный пол вделана продолговатая серебряная рамка. Сквозь стекло ее видна расселина скалы, в момент смерти Господа Иисуса Христа рассекшая Голгофу до основания – на северную и южную половины. Еще Кирилл Иерусалимский указывал на эту расселину как на осязательное свидетельство о великих событиях, совершившихся на этом месте. Тщательные обследования, сделанные в 1865 году штутгардским профессором Оскаром Фрассом, рассеяли всякую возможность нелепых предположений относительно искусственного состава нынешней Голгофы См. об этом подробнее у А. А. Олесницкого «Св. земля», ч. I стр. 519–617..

Путь на Голгофу шел в гору, усеянную мелкими камнями и гравием, и поэтому подъем был затруднителен. Христос изнемогал и падал под тяжестью Креста, который, по обычаю того времени, Он нес на Себе, на плечах. А совершители казни торопились закончить ее до вечера, так как начинался великий праздник Пасхи. В это время с поля возвращался в город некто Симон, уроженец Киринейский. Воины заставили его донести Крест Христов до места казни. Многие женщины, бывшие в толпе народа, сопровождавшего Христа на казнь, громко рыдали. Но Христос терпеливо переносил страдания и скорбел об ожесточении народа и о той ужасной участи, какая ожидает этот преступный народ. Не плачьте обо Мне, – говорил Он женщинам, – но плачьте о себе и о детях ваших!.. Ибо если с зеленеющим деревом это делают, то с сухим что будет? (Лк. 23:27–28, 31).

крест. Крест мог быть различной формы. Поскольку надпись находилась над головой Иисуса (Мф. 27:37), по-видимому, крест был именно таким, каким его обычно изображают. Симона Киринеянина заставили нести крест Иисуса, вероятно потому, что Иисус был очень слаб после жестокого бичевания. В Писании ничего не говорится о том, будто Иисус трижды падал под тяжестью креста, как об этом сообщает предание.

Голгофа. Арамейское слово, в переводе означающее "череп".

Воины сняли с Иисуса багряницу, одели Его в собственные одежды и возложили на Него крест. По обычаю, приговоренный к смерти должен был сам нести свой крест до места казни. Под крестом, который несли осужденные на смерть, подразумевается не целый крест, а тяжелая поперечная перекладина (патибулум), которая возлагалась на плечи и привязывалась к рукам. Измученные предварительными пытками, заключенные не выдерживали этой ноши и по дороге падали: сперва на колени, потом лицом об землю. Обессиленный бичеванием Христос изнемогал и падал под тяжестью креста. Чтобы ускорить продвижение, воины задержали одного крестьянина, идущего с поля, – Симона Киринеянина – и заставили его нести крест Спасителя. Ап. Марк отмечает, что этот Симон из Киринеи, то есть из египетской области, был отцом Александра и Руфа (Мк. 15:21), видимо, людей известных в римской христианской общине, которой Марк адресовал свое Евангелие.

Вместе со Христом вели на казнь двух злодеев. Шествие сопровождала большая толпа народа. Обернувшись к плачущим в толпе женщинам, Христос сказал: «Дщери иерусалимские! Не плачьте обо Мне, но плачьте о себе и о детях ваших! Потому что скоро придут дни, когда будут говорить: блаженны неплодные и утробы неродившие…» (Лк. 23:28–29).

Римская суровость требовала, чтобы осужденный сам нес орудие смерти своей — крест. — Так и Христос Иисус Сам нес крест свой из претории к Голгофе.

«Чудное зрелище! восклицает блаженный Августин. Если смотрит на него нечестие, видит великий позор; если смотрит благочестие, зрит великую тайну. Нечестие видит объявление о безчестии, благочестие — сильную опору веры. Нечестие смеется над Царем, который вместо скиптра несет древо; благочестие видит Царя, Который несет древо, чтобы осенять им чела царей»¹.

Да, Авраам, отец верующих, зрел в благоговейном духе на шествие Иисуса, обремененнаго крестом (Ин. 8:56)². «Когда Исаак сам нес дрова, чтобы быть принесенным в жертву отцем своим: то он представлял образ Спасителя, Который несет древо страдания, определеннаго Отцем вместо жертвы»³. Пр. Исаия говорил о Мессии: яко овча на заколение ведеся (Ис. 53:8). Пророк и Предтеча проповедывал о Иисусе: се агнец Божий, вземляй грехи мира (Ин. 1:29).

Путь, по которому шел Спаситель к Голгофе, поныне называется путем страстным или скорбным. — Скорбны были пути Твои, сладчайший Иисусе, в течение всей земной жизни Твоей. — Но путь голгофский был путь самый скорбный. Ты идешь обремененный тяжестию креста. А тело твое и без того уже измучено страданиями. Оно покрыто ранами и кровию, глава избиенная тростию, изранена венцом терновым; ноги утомлены переходами из двора Каиафы к Пилату, от Пилата к Ироду, от Ирода опять к Пилату. — А какая ночь проведена Тобою в саду Гефсиманском! Сколько душевных скорбей перенес Ты у Анана и в Синедрионе, у Ирода и Пилата! И после того какую тяжесть надлежало нести Тебе! При высоте и толщине креста, на котором надлежало висеть телу, тяжесть креста не могла быть малою, не могла быть менее трех пудов⁴. А от претории до Голгофы надобно было идти почти две с половиною версты.

Но это еще не все. Какой позор окружал теперь Иисуса! Давно ли Он входил в Иерусалим, сопровождаемый восторгами народа, как ожиданный Царь Израиля? Теперь Он идет к Голгофе с крестом на раменах. Какая печальная разность! Для заклятых врагов Его мало было и того. Они употребляли все возможное для посрамления Его в глазах народа. Вот, по их желаниям, ведут с Иисусом на казнь и двух явных злодеев! Какое торжество для злобных врагов Иисуса! Исполнились слова Спасителя: аминь, аминь глаголю вам, яко восплачетеся вы и возрыдаете, а мир возрадуется (Ин. 16:20). Синедрион торжествовал, Фарисеи и книжники веселы были, как нельзя более; победа полная на их стороне. Злые, развратные слуги выгоняли Наследника из его виноградника. И это в виду всего Израиля.