Евангелие от Иоанна 19 глава 16 стих

Итак не удержало Пилата опасение попрать истину. Не видел он опасности и для своего правительства, от которого поставлен. Увидел опасность для своего владычества и слабодушно отдался во власть неистовствующих. Он даже не отложил до времени своего решения.

Не сознание долга верности государственного человека, хотя бы ошибочное в отношении к настоящему предмету, – но опасение за себя, за свое место заставило Пилата изменить истине и правде. Что же это был за суд?

+++Горский А. В. прот. История Евангельская и Церкви Апостольской. Свято-Троицкая Сергиева Лавра, 1902. С. 225-226++

Уверенный в своих полномочиях, Пилат вынужден уступить воле толпы. Суеверный страх перед Иисусом сменяется страхом за собственную безопасность.

Мы знаем, что в течение уже двадцати веков после Крестной смерти Спасителя, после Его страданий за нас, продолжается гонение на Христа, Его мучительство — особенно в нашем веке. Особенно в начале рождения Церкви Христовой и в конце ее пути. Разумеется, Христос Воскресший, в вечной славе пребывающий, Победитель ада и смерти, все содержащий в Своей деснице, не претерпевает никаких страданий. Это глумление, которое мир, вдохновляемый диаволом, совершает над Самим Христом, эти страдания принимают те, кто является нелицемерным Его последователем. Если бы нынешние гонители жили во времена земной жизни Спасителя, они были бы среди тех, кто издевался над Ним и распинал Его. Неужели мы сомневаемся, что наши современники, поступили бы со Христом иначе, чем те, кто жил в те времена? И неужели они не сделают это теперь по отношению к тем, кто в жизни своей старается, чтобы «изобразился в них Христос»? Разве не на наших глазах было самое жесточайшее гонение на Церковь Христову, и, судя по тому, что происходит, готовится горшее?

Снова и снова нам придется напомнить о том, какие передачи идут по телевидению, что печатают газеты с самым массовым тиражом, какая атмосфера в нашем обществе. Воистину уже атмосфера ненависти к человеку — как у самого диавола, человеконенавистника. И больше всего ненависть к Самому Христу, к Тому Человеку, Который в полноте явил нам наше достоинство и наше призвание. Не только служители Церкви (естественно, имеющие немощи и недостатки человеческие) сегодня являются объектом насмешливого внимания средств массовой информации. Уже Сам Христос, Его жизнь, которая чище лучей чистейшего солнца, подвергается издевательству и оскорблениям со стороны ничтожных людей. Разве это не новый вид бичевания и глумления над Спасителем нашим? Или мы забыли, как совсем недавно демонстрировался богохульный фильм «Последнее искушение Христа»? Миллионам людей было показано это кощунство, несмотря на протесты Патриарха, всей Церкви. Или не такое же публичное надругательство над святыми иконами, над изображением Господа, было в центре нашей столицы, в главном выставочном зале страны?

Когда начиналась так называемая перестройка, в прессе появилось сообщение о том, что какие-то «художники» в центре Москвы вышли с плакатами «Распни Его!» И вот это распинание Христа продолжается. Буквально на днях мне показали газету, которая имеет тираж около трех миллионов, где известный писатель говорит, что мат — это священные слова. И на вопрос, не боится ли он умирать, отвечает «нисколько», потому что он «человек религиозный». Такое открытое сатанинское глумление над Христом происходит в дни, когда Господь попускает быть небывалым бедствиям и предупреждает: «Если не покаетесь, то все так же погибнете» (Лк. 13, 3).

Если раньше римские воины глумились над Господом, то теперь сами иудеи, уже не нуждаясь как будто ни в каком посредничестве, глумятся над Ним. Если тогда иудеи распинали Христа на Голгофе, то теперь они распинают Его в своих театрах, в своих кино. Распинают Его в каждом доме с помощью телевизора, показывая кощунства. И при этом смеются, торжествуя, как им кажется, свою победу.

Но Крест — это непобедимая победа, которая уже совершилась. И от того, как мы относимся к Кресту Христову, зависит не только то, что будет с нами на земле, но и в вечности. Пусть чада тьмы продолжают кричать: «Распни, распни Его!», входя в новый век навстречу антихристу. Сегодня Церковь спрашивает нас: где христиане, которые любят Христа и готовы защитить Его от поругания? Где такое поклонение Кресту Христову, чтобы ад трепетал и Пасха Христова приходила от этого поклонения на землю? Чьи уста — громче, чем все злобные крики «распни, распни Его!», — поют сегодня с Церковью земной и небесной эту пасхальную песнь: «Кресту Твоему поклоняемся, Владыко, и святое Воскресение Твое славим».

Последнее средство со стороны иудеев побудить Пилата предать Господа смерти. Враги Господа, чтобы побудить Пилата произнести смертный приговор над Иисусом, прибегают к решительному средству, намекают ему, что если он отпустит обвиняемого в присвоении Себе царскаго достоинства, то они сделают на него донос в Рим. Это надломило решимость Пилата освободить Иисуса. Он, впрочем, делает еще одну попытку к этому: обращаясь к национальному самолюбию иудеев, к их мечтам о самостоятельности, о своем Царе, он выводить Иисуса на каменный помост пред судилищем и говорит народу: „се, Царь ваш!.. Царя ли вашего распну?* Этим он хотел сказать дошедшим до неразумия в своей злобе иудеям, что, если бы Иисус и действительно заявил Себя царем иудейским, им-то не следовало забывать о себе, о своих надеждах иметь своего собственнаго, самостоятельнаго царя, о своей вражде против Рима. Не следовало бы им если не стремиться поддержать Иисуса в Его стремлениях сделаться Царем иудейским, то, по крайней мере, не предавать Его суду римской власти? Иначе ведь они действуют в интересах Рима. Но иудеи так озлобились против Иисуса, что, лишь бы погубить Его, отказываются от своей национальности и кричат: „нет у нас Царя, кроме Кесаря». Тогда, наконец, Пилат предал им Иисуса на пропятие. При этом ев. Матфей разсказывает, что Пилат, отдавая народу Иисуса, умыл руки пред иудеями (ср. Втор. 21:6.), сказавши: „неповинен я в крови праведника Сего; смотрите вы". А эти, произнося над собою горький приговор, отвечали: „кровь Его на нас и на детях наших».

Ведут Господа римские воины и исполняют казнь те же воины Ср. ниже ст. 23 и Мф. 27:27–30, 31, 85 в совокупности.. Но между тем Евангелист Иоанн особенно указывает на то, что Пилат предаде Его им» (Иудеям и архиереям предыдущих 14 и 15 стихов), дабы все памятовали, что распятие Господа Иисуса есть дело народа иудейского и его учителей и первосвященников. Еще нельзя не заметить, что хотя Пилат сидел на курульском седалище (ст. 13), но не произнес формального приговора ни о виновности узника Господа Иисуса, ни о казни Его. Во всех Евангелиях сказано о Пилате: «предаде им да распнется» Мф. 27:26., а у Евангелиста Марка Марк. 15:15. Ср. Лк. 23:23–24. еще определённее: «Хотяше народу хотение сотворити, предаде Иисуса да пропнут Его». Ясно, что Пилат не взял на себя произнести смертный приговор или признать невинного виновным, а только властью своей попустил распятие Господа Иисуса, прикрыв свою пропреторской властью преступление Иудеев, которое при других обстоятельствах он сам же мог преследовать как убийство. Потому-то он и омывает руки Мф. 27:24–25., что ясно по нашему мнению указывает на значение слов: «предаде им да распнется». Другими словами он не постановляет приговора, но соглашается на пропятие не как судья, а как правитель.

Поэтому и слова: «поемше же Иисуса и ведоша», относятся к архиереям и Иудеям, хотя сила материальная принадлежала римским воинам, но они столько же участвовали в преступном деянии, как бы могли участвовать в нем вьючные животные.

Сказано в 1 главе Иоанна о Господе Иисусе: «во своя прииде и свои Его не прияша» Ин. 1:11 «и прияша», «ού παρέλαβον., теперь же для крестной смерти "прияша" Тоже выражение без отрицания Греческом и с Ним прияша вечное осуждение. И в ст. 18 слово "пропяша" относится, как мы думаем, также к Иудеям, которые поемше и ведоша и пропяша Господа Иисуса «руками беззаконных///», как говорит Петр к народу в священный день сошествия Святого Духа Деян. 2:23. Заметим, что выражение “руками беззаконных” (χειρῶν ἂνομων) не значит руками злодеев, а руками лиц, не имеющих закона Откровения, то есть рукам иноземцев Римлян. Ср.1 Кор.9,21.. И опять во второй речи своей к народу Петр прямо указывает Иудеям, что они и начальники их убили Господа Иисуса Деян. 3:15–17., ибо кто бы не был орудием казни, злая воля и настояние принадлежали им и Господь предан Пилатом им Иудеям, и они распяли Господа, пользуясь только руками не имеющих закона».

Предание Пилатом Иисуса во власть синедриона

Тогда (как свидетельствует Евангелист Лука, Лк. 23:24-25) Пилат решил быть по прошению их, и отпустил им посаженного за возмущение и убийство в темницу (Варавву), которого они просили; а Иисуса предал в их волю.

Так свершился суд людской над Божественной Правдой. Греховный мир, погрязший во зле, не мог перенести этой правды и восстал на Нее; и в этом восстании проявилась отчаянная борьба зла за удержание своего векового господства над людьми. И если зло не в силах победить Божественную Правду, то все-таки в этой ожесточенной борьбе Глашатай Правды, как Человек, должен был быть не побежден, нет, а умерщвлен. Смерть Его предвидели и предвещали вдохновленные Богом Пророки. Даже лучшие люди из язычников понимали, что против Правды, если она когда-либо осуществится в Человеке, ополчится почти весь мир людской; так, например, греческий мудрец Платон за триста лет до явления Христа говорил, что если когда-нибудь явится на земле Праведник, то Его будут бичевать, мучить, свяжут и, после всевозможных поруганий, пригвоздят на столбе. И в этой смерти Вестника Божественной Правды зло дерзало торжествовать свою победу; но оно ошиблось: смерть эта и победила зло! Только после смерти и Воскресения Христа люди поняли, хотя не все и не сразу, что они восстали против Самого Бога; сознав это, они познали волю Божию и подчинились ей; они поняли, что, страдая и умирая на Кресте, Христос Сам добровольно, согласно с волей Отца, принес Себя в Жертву за грехи человечества и что Жертва эта стала для них искупительной.

О суде над Иисусом Пилат донес Тиверию, как о том свидетельствуют Иустин Философ и Тертулиан; Тиверий так был поражен этим донесением, что предложил Сенату включить Иисуса Христа в число римских богов; Сенат не согласился с этим, и Тиверий ограничился приказом не преследовать христиан.

Смерть Пилата

Пилат окончил жизнь самоубийством, но подражатели его живы даже и до сего дня.

Подражатели его

Архиепископ Иннокентий в своем громоносном слове в Великую Пятницу перед плащаницей призывал всех общественных деятелей стать у Гроба Христа и дать отчет, и, обращаясь к судьям, сказал: «Властелин судьбы ближних, кому дано право вязать и решить, стань у Гроба сего и дай отчет! И ты не имеешь никакой власти, если бы не было дано тебе свыше; и ты творишь суд Божий. Помнишь ли это и со страхом ли Божиим держишь весы правды? Чтоб ты не страшился за истину потерять, в случае нужды, имя друга кесарева, приязнь сильных земли, Голгофский Страдалец приобрел для тебя имя друга Божия; чтобы ты всегда умел отличать невинность от преступления, слабость от злонамеренности, Он, в помощь мерцанию твоей совести, придал светильник слова Своего. Пользуешься ли ты сим средством во благо ближних и твердо ли идешь путем закона и долга? Если ты не зришь на лица, побораешь по истине, как бы она ни была презрена другими; если твой Лифостротон не омыт ни кровью, ни слезами неправедно осужденных, то приступи к будущему Судии своему и Господу, лобызай язвы Его и вдыхай из них новую силу к побеждению лжи и лукавства, к сражению с искушениями и соблазнами, к священнодействию правды. Там, на всемирном Суде, и ты станешь одесную, примешь милость и будешь увенчан венцом правды. Но если ты, имея власть пустить невинного и зная невинность его, тем не менее готов предать его в руки врагов, чтобы не оскорбить их гордости; если, вместо суда и защиты невинности, ты глумишься над ее несчастьями и заставляешь ее влачиться из одного судилища в другое; если твоя правда состоит только в омовении рук пред народом, — то удались от Гроба сего! Твое место не здесь, а в претории Пилата!» (Сочинения архиепископа Иннокентия. 2-е изд. Вольфа. 9:С. 234).

Кто несет основную ответственность за смерть Иисуса – иудеи или римляне? Приговор Иисусу выносит римский наместник Понтий Пилат, однако все четыре Евангелиста – каждый по-своему – показывают, что он делает это против воли и что подлинными виновниками смерти Иисуса были иудеи. Эта точка зрения отражена не только в Евангелиях, но и во всей раннехристианской литературе.

Уже в первом публичном выступлении апостола Петра – его речи в Иерусалиме в день Пятидесятницы – постулируется вина иудеев за смерть Иисуса:

Мужи Израильские! выслушайте слова сии: Иисуса Назорея, Мужа, засвидетельствованного вам от Бога силами и чудесами и знамениями, которые Бог сотворил через Него среди вас, как и сами знаете, Сего, по определенному совету и предведению Божию преданного, вы взяли и, пригвоздив руками беззаконных, убили; но Бог воскресил Его, расторгнув узы смерти, потому что ей невозможно было удержать Его… Итак твердо знай, весь дом Израилев, что Бог соделал Господом и Христом Сего Иисуса, Которого вы распяли (Деян. 2:22–24, 36).

Мы приводим только начало и конец речи, опуская ее содержательную середину. Но посыл очевиден: обращаясь ко «всему дому Израилеву», Петр обвиняет его в убийстве Иисуса Христа. В то же время, обвинительная речь превращается в пламенное свидетельство о воскресении Иисуса и призыв к покаянию. И результатом речи Петра оказывается не возмущение слушателей, как можно было бы ожидать, а то, что они умиляются сердцем и спрашивают: «что нам делать?». Петр с готовностью отвечает: «Покайтесь, и да крестится каждый из вас во имя Иисуса Христа для прощения грехов; и получите дар Святаго Духа. Ибо вам принадлежит обетование и детям вашим и всем дальним, кого ни призовет Господь Бог наш» (Деян. 2:37–39).

Таким образом, с одной стороны, Петр обвиняет «мужей Израильских» в убийстве Иисуса, с другой, заверяет их, что им и их потомкам принадлежит обетование. Иными словами, тот факт, что они несут ответственность за распятие Христа, не лишает их достоинства богоизбранного народа, которому Бог вверил Свои обетования. Петр обращает к «мужам Израильским» то же самое слово «покайтесь», которое они слышали от Иоанна Предтечи, а потом от Самого Христа. Ничего не говорится о римлянах.

Близкой по содержанию является речь Петра в Соломоновом портике Иерусалимского храма (Деян. 3:13–18).

Осмыслению роли и значения Израильского народа в деле спасения посвятил много страниц в своих посланиях апостол Павел. Мы не можем здесь дать даже самый общий обзор его взглядов по этому вопросу. С одной стороны, в отношении убийства Иисуса Павел высказывается вполне однозначно. В 1-м Послании к Фессалоникийцам он упоминает «Иудеев, которые убили и Господа Иисуса и Его пророков, и нас изгнали, и Богу не угождают, и всем человекам противятся, которые препятствуют нам говорить язычникам, чтобы спаслись, и через это всегда наполняют меру грехов своих; но приближается на них гнев до конца» (1 Фес. 2:15–16).

С другой стороны, Павел доказывает, что быть иудеем – великое преимущество, потому что «им вверено слово Божие». Если же некоторые из иудеев были неверны, то «неверность их уничтожит ли верность Божию?» (Рим. 3:1–3). Здесь звучит та же тема, что и в речи Петра: Бог остается верен Своему обетованию, Он не отнимает его от Своего народа в наказание за убийство Мессии. На вопрос «неужели Бог отверг народ Свой?» Павел отвечает категорично: «Никак… Не отверг Бог народа Своего» (Рим. 11:1–2). Павел верит, что «ожесточение произошло в Израиле отчасти, до времени», но в конечном итоге «весь Израиль спасется» (Рим. 11:25–26).

Со временем, однако, по мере все большего отчуждения между христианами и иудеями, в христианском дискурсе начинает преобладать по отношению к иудеям несколько иная тональность. Тема обетования отходит на второй план или даже вовсе исчезает, а обвинительный пафос становится все более заметным. Обвинения в адрес иудеев звучат не только в богословских трактатах; они входят в богослужебные тексты, становятся неотъемлемой частью литургической поэзии. Эта тональность слышна уже в сочинении Мелитона Сардийского «О Пасхе», представляющей собой самый ранний известный науки памятник христианской литургической поэзии (он датируется II веком):

Неблагодарный Израиль, пpииди и судись передо мною о твоей неблагодарности!. Во сколько ты оценил страждущих, которых Он, когда был с тобою, исцелил? Оцени мне сухую руку, которую Он воссоединил с телом. Оцени мне слепых от рождения, которых Он голосом Своим вывел к свету. Оцени мне лежащих мертвых, которых Он воскресил из гробов после трех или четырех дней. Бесценны Его дары тебе. Ты же, не оценив их, воздал Ему неблагодарностью, воздал Ему зло за добро, и скорбь за благодать, и смерть за жизнь… Ведь если у народов царь похищен врагами, из-за него война начинается… за него выкуп предлагается, из-за него послы посылаются, чтобы Он был избавлен, или чтобы вернуть его живым, или чтобы похоронить мертвым. Ты же, наоборот, вынес приговор против Господа твоего, Которому народы поклонялись, и необрезанные удивлялись, Которого язычники прославляли, из-за Которого и Пилат умыл руки, ты убил Его в великий праздник… Убил ты своего Господа посреди Иерусалима. Слушайте, все семьи народов, и смотрите: Новое убийство произошло в Иерусалиме, в городе закона, в городе евреев, в городе пророков, в городе, слывущем праведным. И Кто убит? А кто убийца? Стыжусь говорить, но обязан сказать. Ибо если бы ночью случилось убийство, или в пустынном месте Он был заклан, было бы легко молчать. Ныне же посреди широкой площади и города, посреди города и на виду у всех произошло неправедное убийство Пpаведника… Повесивший землю – повешен. Распростерший небеса – распростерт. Утвердивший все – утвержден на древе. Владыка – оскорблен. Бог – убит. Царь Израилев – взят десницей израильской.

В том же II веке тема ответственности иудеев за убийство Иисуса затрагивается в программном полемическом сочинении Иустина Философа «Диалог с Трифоном-иудеем». Автор сочинения обращается к иудеям со следующими увещаниями и обвинениями:

Достойно и справедливо постигли вас те бедствия, ибо вы убили Праведного и прежде Него пророков Его, да и ныне вы презираете и, сколько можно вам, бесславите тех, которые уповают на Него и на пославшего Его Вседержителя и Творца всего Бога: и проклинаете в своих синагогах верующих во Христа. Вы в настоящее время не имеете власти сами убивать нас, – этому препятствуют владычествующие ныне; а когда могли, вы и это делали.

Самая же крайняя мера вашей злобы в том, что ненавидите даже того Праведника, которого вы убили, и тех, которые от Него стали тем, что они суть, – благочестивыми, праведными и человеколюбивыми… Не говорите, братья, ничего худого на Того распятого и не ругайтесь над Его ранами, которыми могут все исцелиться, как и мы исцелились. Прекрасно было бы, если бы вы поверили Писаниям и приняли обрезание жестокосердия вашего… Согласитесь с нами, не издевайтесь над Сыном Божиим и не ругайтесь, следуя наставникам вашим фарисеям, над Царем Израилевым, как начальники ваших синагог учат вас делать после молитвы.

Можно было бы привести множество других текстов III, IV и последующих веков, содержащих полемику против иудаизма. В этих текстах важно отличать полемику по вероучительным вопросам от нападок и обвинений бытового характера, оправдываемых ссылками на ветхозаветную и новозаветную историю.

Антагонизм был взаимным. Раввинистическая литература наполнена оскорбительными упоминаниями об Иисусе Христе и христианстве.

Вражда между Церковью и синагогой на протяжении веков отравляла сосуществование христиан и иудеев на одних и тех же территориях. Несогласие в религиозных вопросах перерастало в ненависть на бытовой почве. В XVI веке лидер германской Реформации Мартин Лютер писал:

Что же нам, христианам, делать с этим отверженным и проклятым народом, евреями? Поскольку они живут среди нас, мы не смеем терпеть их поведение теперь, когда мы осознаем их ложь, и ругань, и богохульство… Прежде всего, их синагоги или школы следует сжечь, а то, что не сгорит, нужно закопать и покрыть грязью, чтобы никто и никогда не смог увидеть ни камня, ни оставшейся от них золы… Во-вторых, я советую сровнять с землёй и разрушить их дома. Ибо в них они преследуют те же цели, что и в синагогах… В-третьих, я советую отбирать у них все молитвенники и Талмуды, в которых они учат идолопоклонству, лжи, проклятию и богохульству. В-четвёртых, я советую отныне запретить их раввинам учить под страхом смерти. В-пятых, я советую, чтобы евреи были лишены права на охранное свидетельство при передвижении… В-шестых, я советую запретить им ростовщичество, и забрать у них все наличные деньги, а также серебро и золото…

Лишь в ХХ веке, после Второй мировой войны, когда человечество в полной мере осознало масштаб трагедии Холокоста, произошел пересмотр всей системы христианско-иудейских взаимоотношений. Начался диалог между иудеями и некоторыми христианскими Церквами. В Католической Церкви на официальном уровне была отвергнута идея вины еврейского народа за убийство Христа, многократно было выражено сожаление в связи с гонениями против евреев в Средние века. Из богослужения были исключены тексты, могущие восприниматься как содержащие явный или скрытый антисемитизм. Сходные процессы произошли во многих протестантских общинах.

Все эти шаги были мотивированы благородным стремлением залечить раны прошлого, создать условия для диалога между христианством и иудаизмом, для мирного сосуществования представителей двух религий. И можно констатировать, что во многих странах между христианами и иудеями сегодня нет того антагонизма, который имел место в прошлом. Одним из примеров плодотворного сотрудничества между двумя религиями может послужить межрелигиозный диалог на территории России, имеющий многообразные формы и способствующий межнациональному и межконфессиональному согласию.

Усилия, направленные на дальнейшее развитие диалога между христианами и иудеями, безусловно, должны быть продолжены. Однако возможен ли для достижения этих целей пересмотр того, что составляет неотъемлемую часть христианского богословского и литургического наследия? Православная традиция в целом дает отрицательный ответ. Диалог с иудаизмом не должен вестись ценой отказа от того, что вошло в плоть и кровь христианства, стало частью его идентичности, нашло отражение в богослужении. Православная Церковь вообще не пересматривает богослужебные тексты, которые сохранились в ней в том виде, в каком они были написаны в первом тысячелетии.

Отдельные голоса в пользу пересмотра этого литургического наследия раздаются. Так, например, один из участников православно-иудейского диалога протоиерей Сергий Гаккель, ныне покойный, предлагал удалить из богослужения Страстной седмицы все тексты, в которых говорится о вине евреев за предательство и смерть Христа. В числе прочего, удалению подлежит следующий текст:

Вот что говорит Господь иудеям: народ Мой, что сделал Я тебе, или чем тебе досадил? Слепцов твоих Я сделал зрячими; прокаженных очистил; человека, лежащего на одре, восставил. Народ Мой, что сделал Я тебе и чем ты отплатил Мне: за манну желчью, за воду уксусом, за любовь – вы пригвоздили Меня ко кресту. Более этого Я уже не потерплю, и призову к себе Мои народы; они прославят Меня с Отцом и Духом, и Я дарую им жизнь вечную.

Этот текст протоиерей считает «бесстыдной выдумкой», которая подлежит устранению из богослужения:

Считается, что такая служба, как Утреня Великой Пятницы, составлена сообразно учению Церкви… Между тем авторитет этой службы основан исключительно на том основании, что она существует в течение многих веков. Ее не утверждали на Вселенском Соборе, и она не нуждается во Вселенском Соборе для новой редакции или, если потребуется, для упразднения… Однако до сих пор ничего не предпринято, и мы по-прежнему принимаем участие в этих службах.

Не ограничиваясь призывом к ревизии литургического Предания, протоиерей Гаккель ставит под вопрос все раннехристианские тексты, в которых говорится о вине иудеев за предательство Христа, в том числе содержащиеся в Евангелии, Деяниях и творениях Отцов Церкви. В Евангелии от Иоанна, отмечает протоиерей, слово «иудеи» встречается 70 раз, и в половине случаев оно имеет негативный оттенок. В Деяниях же многократно говорится о том, что Христа распяли иудеи (Деян. 2:23; 3:13–15; 4:10; 10:39). «Поверхностное и избирательное» чтение Писания приводит читателя «к выводу, что евреи распяли Христа. При этом упускается та важная роль, которую сыграли в деле осуждения Иисуса Понтий Пилат и римская администрация. Если уж на то пошло, именно на них лежит ответственность за вынесение приговора и распятие особого узника, как, впрочем, и всех других узников». Все те места Нового Завета, в которых говорится о вине иудеев за смерть Иисуса, по мнению протоиерея Гаккеля, явились следствием «того влияния, которое оказали на составление и редакцию священных текстов полемика и разногласия в обществе в I веке».

Здесь воспроизведена теория, популярная в современных научных кругах, согласно которой основная ответственность за смерть Иисуса Христа лежит не на еврейском народе, а на римлянах. Эта теория исходит из того, что авторы канонических Евангелий не знали и не могли знать подробностей судебного процесса над Иисусом, поскольку писали много десятилетий спустя. К тому времени антагонизм между Церковью и синагогой уже существовал и был в активной фазе. Этот антагонизм и привел к тому, что Евангелисты изложили историю осуждения Иисуса на смерть в резко антииудейском ключе.

Э. П. Сандерс, один из горячих пропагандистов этой теории, так формулирует причины, по которым описанный в синоптических Евангелиях суд над Иисусом еврейского синедриона кажется ему неправдоподобным: 1) в публичном учении, которое приписывается Иисусу, нет ничего, что объясняло бы вопрос первосвященника: «Ты ли Христос, Сын Божий?»; 2) Иисус неохотно соглашается с «обвинением» в том, что Он – Сын Божий, а по версии Луки даже пытается уклониться от ответа; 3) диалоги между первосвященником и Иисусом не кажутся убедительными; 4) невозможно представить себе, чтобы содержание этих диалогов стало известным; 5) трудно поверить, чтобы официальный суд собрался в первую ночь пасхи; 6) еще труднее поверить в рассказ о двух судах, один из которых состоялся ночью, а другой утром; 7) во всех Евангелиях «заметно желание возложить вину на евреев и найти оправдание для римлян». Ученый жалуется, что кое-кто из исследователей все еще защищает сцену суда как аутентичную картину и призывает «признать очевидное: мы не знаем в подробностях, что происходило во время допроса Иисуса… Мы не можем знать даже, собирался ли синедрион». Евангелисты, считает ученый, сами не знали, «почему еврейские лидеры решили, что Иисус должен быть казнен».

Разумеется, на каждый из приведенных аргументов в новозаветной науке имеются серьезные контраргументы. И главным из них является следующий: христианская традиция имеет непрерывную историю с того момента, когда Иисус Христос в самом начале Своего служения призвал первых учеников. Именно эти ученики и стали участниками и свидетелями евангельской драмы, и именно на их показаниях основана история, описанная во всех четырех Евангелиях. Альтернативных источников, касающихся судебного процесса над Иисусом, не существует – ни в иудейской, ни в какой-либо иной традиции.

Свидетельские показания, которые легли в основу Евангелий, отличаются цельностью и когерентностью. Различия между Евангелистами касаются деталей, но не затрагивают существо дела. Ни одно из Евангелий не возлагает вину за смертный приговор Иисусу на римскую власть: во всех четырех Евангелиях эта ответственность возлагается на религиозно-политических лидеров Израильского народа. Римская власть послужила лишь инструментом приведения в исполнение приговора еврейского синедриона.

Идея о том, что основная ответственность за смерть Иисуса лежит на римлянах, представляет собой типичный научный миф, возникший под влиянием определенной идеологии и поддерживаемый с конкретными (пусть и весьма благородными) целями. Он занял свое место в современной новозаветной науке, наряду с другими мифами – такими, как существование источника Q, из которого якобы возникло первоначальное христианство.

Подлинное примирение между религиозными и этническими группами, жившими в прошлом в ситуации антагонизма, не может быть достигнуто путем пересмотра истории, искажения исторических фактов, замалчивания и «замыливания» трудных и болезненных вопросов. Для исцеления исторической памяти гораздо важнее обращаться к истокам, вчитываться в источники, вдумываться в то, как развивались события, искать их подлинные причины. И если говорить об истории суда над Иисусом, только евангельские повествования позволяют составить о нем реальное, а не фантастическое представление. Любая попытка найти альтернативу неизбежно ставит исследователя на зыбкую почву догадок и гипотез, не подтвержденных источниками.

Еврейский народ дал миру множество великих людей, чья жизнь и учение оказали и продолжают оказывать колоссальное влияние на миллионы людей, не принадлежащих к еврейской нации. Вклад Израильского народа в формирование христианства был решающим. Чтобы в этом убедиться, достаточно зайти в православный храм с многоярусным иконостасом. В нижнем ряду центральное место занимают образы Иисуса Христа и Богородицы. Следующий ряд включает изображения двенадцати апостолов, начиная с Петра и Павла. Затем идет пророческий ряд – изображения двенадцати ветхозаветных пророков. Все эти лица являются евреями по крови. Еще один ряд, праздничный, изображает главным образом события еврейской истории.

Иисус Христос был самым знаменитым представителем еврейского народа. И Он никогда не отрекался от Своей национальной и этнической идентичности. Самарянке Он сказал «вы не знаете, чему кланяетесь, а мы знаем, чему кланяемся, ибо спасение от Иудеев» (Ин. 4:22), тем самым отождествив Себя с иудейским народом. Апостол Павел говорил о себе: «я Иудеянин, родившийся в Тарсе Киликийском, воспитанный в сем городе при ногах Гамалиила, тщательно наставленный в отеческом законе, ревнитель по Боге» (Деян. 22:3). Сравнивая себя с другими апостолами, Павел пишет: «Они Евреи? и я. Израильтяне? и я. Семя Авраамово? и я» (2 Кор. 11:22).

История христианства и история еврейского народа настолько тесно переплетены, что отделить их одну от другой нет никакой возможности. И христианское, и иудейское богослужение до настоящего времени основывается на одной и той же книге – Псалтири. Ветхий Завет является неотъемлемой частью христианской Библии. Из истории еврейского народа невозможно вычеркнуть ни Иисуса Христа, ни апостола Павла, ни других его выдающихся представителей. И именно это может стать прочной основой для диалога между христианством и иудаизмом, а не попытки перетолковать евангельский текст так, чтобы от него не осталось «камня на камне».

Отвечая на первый вопрос, поставленный в начале настоящего раздела, мы должны признать, что, с точки зрения христианства, как она отражена в Новом Завете, богословских трактатах, литургической поэзии, основная ответственность за смерть Иисуса Христа лежит на евреях, а не на римлянах.

Осознание этого факта, однако, не может служить поводом к огульным обвинениям в адрес еврейского народа, подобным тем, которые имели место в далеком прошлом, так как ответственность за произошедшее лежит не на народе в целом, а на тех его представителях, которые на тот момент находились у власти. Именно они стали инициаторами казни, они же повлияли на толпу, которая требовала у римского прокуратора распять Иисуса. Вряд ли эта толпа, кричавшая «кровь Его на нас и на детях наших» (Мф. 27:25), включала больше нескольких десятков или нескольких сотен человек. Остальные же представители Израильского народа в это время жили своей обычной мирной жизнью. Ни на них, ни на их потомков не может быть возложена ответственность за казнь Иисуса Христа.

Наконец, земной судья, видя, яко ничтоже успевает, паче молва (возмущение народное) бывает, произнес смертный приговор на Судью живых и мертвых.

Приговор этот, по обыкновению римского суда, состоял из кратких слов, что такой-то за такое-то преступление осуждается на такую-то казнь.

В дополнение евангельской истории суда над Иисусом Христом не лишне заметить, что Пилат отправил впоследствии к Тиверию донесение, в котором описал жизнь Иисуса Христа, Его чудеса и святость, свой суд над Ним и причины, побудившие осудить Его на распятие. В существовании этого донесения, подлинник которого был давно утрачен, не позволяют сомневаться свидетельства Иустина Мученика и Тертуллиана, которые ссылались на него, как на несомненное доказательство, в своих апологиях к сенату и народу римскому. Тиверий, по свидетельству этих же писателей, так был поражен описанием чудес и святости Иисуса Христа, что предложил сенату включить Его в число римских богов; но сенат, неизвестно по каким причинам, на это не согласился, и Тиверий ограничился тем, что под страхом казни запретил преследование христиан.

Заметим еще, что Пилат беззаконным осуждением Иисуса Христа на смерть не избегнул опасности, которой страшился. Через четыре года после этого он был вызван в Рим на суд по доносу иудеев и, не сумев оправдаться, был заточен в Вену, где покончил с собой.

 Наконец, земной судья, видя, яко ничтоже успевает, паче молва (возмущение народное) бывает, произнес смертный приговор на Судью живых и мертвых.
   Приговор этот, по обыкновению римского суда, состоял из кратких слов, что такой-то за такое-то преступление осуждается на такую-то казнь.
   В дополнение евангельской истории суда над Иисусом Христом не лишне заметить, что Пилат отправил впоследствии к Тиверию донесение, в котором описал жизнь Иисуса Христа, Его чудеса и святость, свой суд над Ним и причины, побудившие осудить Его на распятие. В существовании этого донесения, подлинник которого был давно утрачен, не позволяют сомневаться свидетельства Иустина Мученика и Тертуллиана, которые ссылались на него, как на несомненное доказательство, в своих апологиях к сенату и народу римскому. Тиверий, по свидетельству этих же писателей, так был поражен описанием чудес и святости Иисуса Христа, что предложил сенату включить Его в число римских богов; но сенат, неизвестно по каким причинам, на это не согласился, и Тиверий ограничился тем, что под страхом казни запретил преследование христиан.
   Заметим еще, что Пилат беззаконным осуждением Иисуса Христа на смерть не избегнул опасности, которой страшился. Через четыре года после этого он был вызван в Рим на суд по доносу иудеев и, не сумев оправдаться, был заточен в Вену, где покончил с собой.
   Участь другого судьи Иисусова, Ирода Антипы, была немного лучше Пилатовой. Подстрекаемый властолюбивой Иродией, он вместо тетрархии галилейской начал домогаться в Риме царской власти над всей Иудеей, желая владеть ей нераздельно, по примеру отца своего, Ирода Великого. Но это домогательство приняло такой несчастный оборот, что Антипа, вместо венца царского, сослан был в ссылку в Лион и умер в нищете.
  

***

При самом поверхностном взгляде на образ суда над Иисусом Христом тотчас открывается, что он во многом был отличен от обыкновенных и даже необыкновенных судов человеческих. В продолжение нескольких часов выдержать истязание от трех различных властей — иудейской, галилейской и римской — за такое дело, которое ни одна из них не признавала своим; быть упорно обвиняему иерусалимским синедрионом и народом за то, чего синедрион и весь народ нетерпеливо ожидали; найти ревностного защитника своей невиновности в римском прокураторе, которого все, по-видимому, не располагало в пользу Подсудимого: и Его бедность, и молчание, и силазрагов, и опасность обвинения; из уст судьи слышать неоднократно торжественное признание Своей невиновности и непосредственно за этим от того же судьи выслушать приговор на смерть крестную, с наименованием Праведника; иметь множество и естественных, и сверхъестественных средств для Своей защиты и пользоваться ими не больше, чем нужно для обнаружения Своей невиновности, — это такие обстоятельства, которые находим только в истории суда над Иисусом Христом!
   Каждое судилище обнаруживало свой собственный характер. В синедрионе Иисус Христос был судим личными врагами Своими — как судит беззаконие. Во дворце Ирода жребий Его находился в руках деспота, который не знает другого закона для себя, кроме прихоти, и все правосудие которого состояло в том, чтоб не быть слишком неправосудным. Претория Пилатова могла служить убежищем невиновности человеческой, но не могла вместить правды Божественной. Здесь вместе с правосудием заседал дух мирской, языческой власти, на суде которой голос невиновности или не был слышен, или должен был отзываться выгодой. Истина небесная в лице Сына Божьего, кажется, посетила теперь все суды человеческие, чтобы видеть, аще есть разумеваяй или взыскаяй правду. И теперь, как во время Давида, оказалось, что все уклонились и сделались непотребными: несть творяй благое, несть до единаго (Пс. 13:3).
   Ослепление и буйство народа иудейского, особенно вождей его, обнаружилось во всей силе. Если бы Иоанн Креститель воскрес, то и теперь, когда вся Иудея наполнилась славой чудес Иисуса Христа, когда первосвященники сами неоднократно слышали беседы Его, рассматривали лицо и дело Его и готовились вознести Его на крест, — и теперь проповедник покаяния мог бы снова сказать всему народу иудейскому: «Се стоит посреде вас некто, Егоже вы не весте!» (Ин. 1:26.) — Нельзя вероломнее отвергнуться Мессии, как отвергаются Его теперь; нельзя жесточе преследовать Его, как преследуют теперь. Не будем предполагать, что враги Иисуса Христа действовали против Него вопреки ясному и твердому убеждению, что Он — обетованный Мессия: это значило бы приписывать природе человеческой злобу и ожесточение дьявола, который ненавидит истину, потому что она истина. Должно однако же сказать, что со стороны вождей народа иудейского сделано все, чтобы им остаться некогда безответными. Как недостойно и бесчестно поступили они при самом взятии Иисуса Христа под стражу! Как безрассудно и опрометчиво решили на своем соборе дело о Мессии — лица, с Которым неразрывно соединено временное и вечное благо всего Израиля, в Котором они могли узнать своего Царя, Судию и Господа! Положим, что нищета Иисуса Христа соблазняла их: но разве они не слыхали о чудесах Его? Разве не перед их почти очами совершилось за несколько дней воскрешение Лазаря? Если и это событие не могло убедить синедрион в том, что Иисус Христос есть Мессия, то, по крайней мере, должно было заставить его действовать осмотрительнее, не спешить с казнью человека, который, по общему мнению, имел в себе столько признаков Мессии. Сама медлительность, с которой производился суд над Господом в претории, по-видимому, допущена Промыслом для того, чтобы враги Его имели время увидеть свою ошибку и придти в чувство. Можно сказать, что Пилат был для них в этом случае проповедником покаяния. Между тем, к каким низким средствам не прибегают старейшины иудейские, чтобы достигнуть цели, слепо выбранной! Подкупают ученика, вдут после вечери пасхальной с мечами и дубинами в Гефсиманию, собираются, подобно разбойникам, в полночь для совещания; переходят из одного судилища в другое, наущают народ, притворяются усердными слугами кесаря, угрожают судье клеветой, даже кричат вместе с чернью — это ли стража дома израилева, драгоценные камни святилища, преемники Моисея и пророков?.. Никогда верховный совет иудейский не унижался до такой степени, до какой унизился теперь; чтобы собственным посрамлением купить бесчестную казнь для своего Мессии.
   Трудно представить, чтобы среди толпы народа, требовавшей Господу смерти, не было людей, к Нему приверженных. Но их собственная безопасность заставляла не объявлять, по крайней мере, при первосвященниках, своего мнения. В противном случае, они сделались бы жертвой необузданности слуг и клевретов фарисейских, которые до того простерли свою дерзость, что начали угрожать самому прокуратору. А поэтому молчание евангелистов о том, чтобы хоть кто-то из иудеев вызвался защищать Иисуса Христа перед Пилатом, надо принимать за решительное свидетельство, что таких защитников не было; и так называемое Никодимово евангелие, в котором Никодим, силоамский расслабленный, жена кровоточивая и капернаумский сотник повествуют перед прокуратором о учении и чудесах Иисуса Христа, не стоит доверия исторического. Испросившая смерть Господу толпа однозначно показала, что значит народный голос и как легко злоупотреблять его действием людям злонамеренным. Вместо того чтобы гласу народа быть звучным, но мирным гласом Божьим, он сделался теперь диким воплем Веельзевула…
   Поведение Пилата служит выразительным примером, чего можно ожидать от судьи со слабым характером, поставленного перед необходимостью отказаться во имя истины от всех личных выгод. Над ним вполне оправдались слова Господа: светильник телу есть око: «аще убо будет око твое просто, все тело твое светло будет, аще око твое лукаво будет, все тело твое темно будет» (Мф. 6:22-23). Око души Пилатовой — начало его действий — было лукаво: не вечный, непременяемый закон правды лежал в глубине его сердца и диктовал линию его поведения, а нечистая любовь к самому себе, пристрастие к земным выгодам, прикрытое любовью к справедливости; и вот, все тело Пилата является темным, все поступки его, несмотря на похвальную их сторону, содержат что-то, достойное сожаления и презрения. Самое первое действие прокуратора уже запечатлено изменой истине: он хочет уклониться от осуждение невиновного, предоставляя это то иудеям, то Ироду: как будто позволить другим совершить злодеяние, имея возможность остановить его, — не то же самое, что самому совершить его! Потом единственно из угождения именитым и сильным обвинителям Праведник подвергается мучительному бичеванию. Не важно, что Он может умереть под бичами: для судьи довольно, что он хотел спасти Его от смерти. Таково правосудие людей века. Думают, что все сделано с их стороны, между тем как не хотят сделать именно того, что должно. И все прочие усилия Пилата для освобождения Иисуса Христа представляют жалкую борьбу своекорыстия с чувством долга. Видишь человека, который мучает сам себя, устремляется во все стороны, обращается с распутия на распутие, чтобы выбраться из пропасти, в которую зашел добровольно; но не хочет возвратиться на царский путь правды, который лежит прямо перед его очами и на который зовет совесть.
   Наконец, страх и своекорыстие превозмогли; но Пилат, поправ справедливость, хочет сохранить на себе ее личину: судия омывает руки и думает быть чистым от крови Праведника!.. При этом зрелище чувство сожаления невольно превращается в негодование…
   Впрочем, мы не имеем права простирать суждения своего о Пилате далее приговора, который уже произнесен вслух Самим Господом. Более (во всяком отношении более) греха на том, кто предал ему Господа — на Иуде, иудеях, особенно на старейшинах иудейских. Тогда как первосвященники, видимо, приближались к ужасной крайности (некоторые, может быть, и впали в нее) греха против Духа Святого, который, по слову Самого Спасителя, не простится ни в сем веке, ни в будущем (Мф. 12:32), Пилат явно грешил только против Сына Человеческого, следовательно, принадлежал к числу тех грешников, за спасение которых осужденный им Сын Божий шел теперь на крест.
   Великодушным поступком жены Пилатовой некоторым образом искупаются низкие действия мужа ее. Какая разительная противоположность между этой язычницей и той иудеянкой, наложницей Ирода, которая так мало уважала Иоанна Крестителя (Мк. 6:17)! Что Иоанн был праведник, даже пророк, достойный того, чтобы признавать его за Мессию, — этому все верили; и несмотря на это, Иродия, не колеблясь, принесла его в жертву своей бесстыдной страсти. Прокула, напротив, будучи язычницей, имела открытое сердце для всего истинного и доброго. Она видит необыкновенный сон, принимает его за откровение небесное и спешит, даже вопреки отечественному закону, не позволявшему женам вмешиваться в дела мужей — правителей, спасти Праведника от смерти. Различие религий, которое, к несчастью, так часто удаляет людей друг от друга, не препятствует ей искать спасения иудейскому Узнику. Не напрасно приняла она сон свой за указание свыше. Если бы он был следствием одного воображения, то почему оно именно в ту ночь вызвало сочетание мыслей, настолько совпадающее с положением Пилата и Господа? Нет! Воображение скорее представило бы, что теперь для ее мужа настал удобный случай осуждением на смерть бедного Галилеянина приобрести выгодную дружбу синедриона. Но, видно, такая нечистая мечта не могла возникнуть в благородной душе Прокулы.
   Невероятно, чтобы Клавдия Прокула принадлежала к числу иудейских прозелиток. Кем она могла быть обращена в иудейство? Такими ревнителями веры, какими Господь описывал фарисеев (Мф. 23. 15)? Но от этих наставников она не получила бы выгодного представления об Иисусе Христе и, наученная фарисеями, скорее всего согласилась бы поддержать их в борьбе против Праведника.
   Вероятнее, что Прокула сама по себе имела благородный образ мыслей и чувствований180 и было достойна того, чтобы Промысл открыл ей волю свою, как некогда открывал ее и другим язычникам — Авимелеху (Быт. 20:3), друзьям Иова и т. д. (Иов. 20:7).
   «Но что вышло из этого сна? — спросит кто-нибудь, — если он не был игрой фантазии? Предостережение пришло слишком поздно; оно не могло изменить, по крайней мере, не изменило хода дел».
   Действительно, сон жены Пилатовой не изменил судьбы, ожидавшей Господа: и, может быть, если бы он мог изменить ее, то не был бы и послан; но тем не менее, он был нужен и сделал свое дело. Жена Пилата, конечно, не осталась равнодушной к дальнейшей судьбе Праведника, Который так сильно задел ее душу; она приняла участие в последующих событиях христианства, вступила в контакт с учениками Иисуса и уверовала в Него. Предание, весьма древнее, утверждает, что Прокула, находящаяся в греческих святцах, — не кто иная, как жена Пилата, обратившаяся в христианство и претерпевшая мучения за имя Праведника, Которого не смогла спасти от казни.
   Сам Пилат не остался глух к предостережению жены, хотя, к своему несчастью, и не последовал ее совету. Оно-то, вероятно, побудило его перед произнесением смертного приговора подтвердить свою уверенность в невиновности Господа таким выразительным действием, как умовение рук; оно-то побудило его торжественно назвать Праведником осужденного на смерть Узника: это выражение, очевидно, взято им у жены, которая так назвала Иисуса Христа. Такое свидетельство о невиновности Иисуса Христа из уст судьи — язычника служит к чести христианской религии, заграждает уста врагов Иисусовых и впоследствии могло подействовать на сердце самих иудеев.
   Кроме того, Промысл ниспосланием чудесного сна жене Пилатовой показал, что Он никогда не попускает человеку искушаться сверх сил (1 Кор. 10:13). Пилату предстояло величайшее искушение: для защиты невиновного Узника отказаться всенародно от наименования друга кесарева. Совесть его, сама по себе слабая, без опоры на истинную религию неминуемо должна была пасть под тяжестью этого искушения. Между тем, Пилат до сих пор довольно верно, по-видимому, следовал ее слабому мерцанию. И вот, Промысл посылает ей подкрепление свыше. Пилат не воспользовался небесным вразумлением; но Промысл оправдал пути свои. Без этого некоторые из нас, может быть, пожалели бы, что Пилат, сделавший столько попыток быть правосудным, в таких крайних обстоятельствах был предоставлен самому себе.
   Господь среди обвинителей и судей Своих является в неподражаемом величии духа. Платон, может быть, узнал бы теперь своего праведника, изображением которого так полна была душа его, если б был свидетелем суда над Иисусом. Теперь уже совершенно не приметно в Нем следов той кровавой, изнурительной борьбы с Самим Собой, которую Он испытал в саду Гефсиманском. Теперь виден лев от колена Иуды (Апок. 5:5), который, будучи связан невидимыми узами правосудия небесного, явился агнцем, не отверзающим уст (Ис. 53:7), когда ведут его на заклание. Между тем как судьи и обвинители все приписывали себе, Господь взирает на них как на орудия, которыми управляет высшая сила. Духом, невидимо Он стоял на другом суде — на суде Отца, Который освятил Его и послал в мир, дабы Он вознес телом Своим грехи рода человеческого (1 Петр. 2:24). Невидимый суд этот, происходивший в совете триипостасного Божества, касался уже не одного лица Иисусова, а всего мира, искупление которого принял на Себя Сын Божий. Здесь врагом Господа был князь тьмы, который был должен потерять владычество над родом человеческим (Ин. 12:31-32), обвинителем — сама правда Божья, требовавшая удовлетворения за грехи людей, освобождаемых от смерти вечной. Здесь — прежде сложения мира произнесен приговор, который теперь исполнялся перед лицом неба и земли. С этой божественной высоты что значил для Сына Божьего Пилат с его Преторией, синедрион с его лжесвидетелями, Ирод с его царедворцами?..
   Зная, что чаша страданий не может мимо идти, Господь спокойно взирал, как она перед Его очами наполнялась до верха. Впрочем, святое молчание Его нимало не препятствовало правильности суда. Личным врагам Своим, первосвященникам и книжникам, Он дважды сказал более того, нежели они желали знать: что Он есть Мессия и что отныне они сами увидят в Нем Божественного Судию. Их ослепление было виной, что они не обратили внимания на это грозное предостережение. Убийца Иоанна требовал чудес, а не слов, хотя не стоил ни того, ни другого. Предтеча сказал уже ему все, что могло поселить в его сердце любовь к справедливости, и отсеченная в угождение Иродиаде глава его засвидетельствовала, чего должно ожидать от сердца Иродова. Пилат не получал ответа только тогда, когда спрашивал из любопытства, а не по долгу, и знал истину настолько, что, даже осуждая Иисуса Христа на смерть, принужден был своей совестью назвать Его Праведником. Римский всадник уступил бы необходимости осудить Праведника, хотя бы слышал несколько самых красноречивых речей в Его защиту. «Уне, да един умрет за люди», было правилом более римского, нежели иудейского правления. Чтобы не допустить народ до возмущения, чтобы удержать титул друга кесарева, иудейский прокуратор не пощадил бы ни Демосфена, ни Цицерона…
   Ответы Иисуса Христа судьям, при всей краткости их, постоянно выражают высшую мудрость. Сердцеведец видел состояние их совести и более с ней, нежели с лицами и вопросами их, соразмерял Свои ответы. Поэтому-то кое-что в словах Его может быть для нас не совсем понятно; что-то даже, судя по обстоятельствам, в которых они произнесены, может показаться как бы несоответственным, между тем как на самом деле все слова Господа были сильны и убедительны, как это лучше всего доказывает пример Пилата.
   Самый внешний вид Господа, несмотря на мучения и поношения, без сомнения, отличался невыразимым величием и трогательностью. Если толпа народная была к Нему не столь чувствительна, как можно было ожидать, то потому, что, наущенная книжниками, распаленная злобой, не видела, можно сказать, сама себя. Но посмотрите на судью-язычника! Каждый раз, как только он вступает в личную беседу с Божественным Узником, даже не получив ответа на свои вопросы, даже оскорбившись Его молчанием, всегда однако же возвращается к обвинителям с новым убеждением в невиновности Подсудимого. Что заменяло для него в таком случае слова, брало верх над его самолюбием, как не кроткое величие чистоты и святости, сиявшее, несмотря на внешнее уничижение, в лице и взорах Богочеловека? Не то же ли самое обуздало и удержало от строгих мер и тетрарха галилейского, чье самолюбие так много страдало, не будучи удостоено ни одним словом в ответ на столько вопросов?.. Вообще, образ суда над Иисусом Христом со всей точностью показывает, как премудро Промысл управляет деяниями человеческими: как он, не нарушая свободы человеческой, приводит в исполнение свои судьбы через тех самых лиц, которые противятся этому исполнению. По-видимому, все происходило случайно: каждый действовал по своей воле, даже по страстям, самым противоположным: сребролюбивый Иуда получает сребреники, честолюбивый синедрион мстит за оскорбленную гордость, прихотливый Ирод хочет видеть чудо, человекоугодливый Пилат страшится кесаря, грубые воины предаются насмешкам; между тем, запечатлеваются видения и пророки, приводится правда вечная, истребляется помазание, град и святилище иудейское предобручаются разрушению (Дан. 9:24-26).
   «Нет! — скажем и мы словами знаменитого витии-пастыря, — не человеки здесь ругаются Божьему величеству, Божий Промысл посмевается буйству человеческому, без нарушения свободы, заставляя его служить высочайшей своей премудрости. Не лукавые рабы перехитряют Господа: всеблагий Отец не щадит Сына, чтобы не погубить рабов лукавых. Не вражда земная уязвляет любовь небесную; небесная любовь скрывается во вражду земную, чтобы смертью любви убить вражду и распространить свет и жизнь любви сквозь тьму и сень смертную. Бог возлюби мир, и Сына Своего единородного дал есть, да всяк веруяй в Онь, не погибнет, но имать живот вечный».
  
  

Бе же пяток Пасце (тогда была пятница перед Пасхою), час же яко шестый. Час шестый,—это по нашему счету, двенадцатый, полуденный, так как на востоке счет часов дня начинался с нашего седьмаго, утром, а счет часов ночи с нашего седьмаго, вечером. В указании сего часа у еванг. Иоанна есть некоторая разница против сказаний прочих евангелистов. Прочие евангелисты повествуют, что от шестаго или около шестого часа уже была тьма но всей земле, так как Господь уже висел распятый на кресте (Мф. 27:45. Мк. 15:33. Лк. 23:44); по сказанию же еванг. Иоанна, в шестом часу еще происходит суд над Ним. Как согласить это разноречие? Вот как пишет об этом блаж. Феофилакт: «не сказал Иоанн: час был шестый, но как бы нерешительно и с неуверенностию: был час как бы шестый. Посему нисколько не должно быть важно для нас, что евангелисты, повидимому, несовершенно согласны друг с другом, если даже допустим это разногласие. Ибо смотри, не все ли они сказали, что И. Христос был распят? А что о часе говорят — один, что это был третий час, а другой—как бы шестой, то вредит ли это сколько нибудь истине?" Ениск. Михаил объясняет сказанное разноречие таким образом: «на востоке день, как к ночь, делятся вообще на 4-ре части, по три часа в каждой (Мф. 14:25 и др.); потому почти всюду в новом завете упоминается только о третьем, шестом и девятом часах (Мф. 20:3—5), и потому же так часто при указании на эти часы стоит оговорка как бы, около". Се царь ваш! Пилат крепко защищал Господа, но когда Синедрион стал угрожать ему жалобою на измену Кесарю, то решимость его освободить Господа была сокрушена, и он, в раздражении делает упрек Синедриону словами: Се царь ваш! Но народ в изступлении, возбужденный своими начальниками, закричал: смерть! смерть Ему! (возьми, возьми—распни Его)! «Не говорят да будет убит, замечает Зигабен, но да будет распят, дабы и самый род смерти показывал в Нем злодея". Пилат еще в большем раздражении, еще с большим упреком восклицает {говорит): Царя ии вашего распну? И вот тут евреи совсем отреклись от Богоправления, отдавшись язычникам: первосвященники (архиерее) от лица всего народа отвечали: нет у нас (не имамы) царя, кроме (токмо) Кесаря. И тогда Пилат осудил Господа на распятие—предал (иредаде) Его им— иудеям—на распятие (да распнется), и они взяли и повели (поемша ведоша) Его на распятие. По Евангелию Матфея (27 гл.), Пилат, осудив И. Христа, взял воды и умыл руки пред народом и сказал: не виновен я в крови Праведника сего, смотрите вы. И отвечая, весь народ сказал: кровь Его на нас и на детях наших. У евреев при нахождении трупа убитаго человека, был обычай умывать руки в доказательство того, что умывающий неповинен в пролитии крови сего человека (Втор. 21:6). Пилат, решаясь осудить И. Христа, пользуется этим иудейским обычаем, чтобы снять с себя ответственность в смерти Его. Понятно, что это омовение рук не сделало Пилата безответным в смерти невинно осужденнаго им Господа, потому что он, как правитель и главный начальник в Иудее, должен был защитить и отпустить И. Христа, несмотря ни на что со стороны иудеев: но этого он не сделал. Он даже не принимал никакой меры к тому, чтобы успокоить народную ярость и злобу, хотя неоднократно объявлял, что не находит в И. Христе никакой вины. Следовательно, человекоугодие довело Пилата до поступка против Бога, совести и закона. «Бойся, христианин, человекоугодия, поучает при сем один из пастырей: оно часто побуждает и заставляет действовать против долга, против чести, против совести, нередко прямо—ко вреду другим». Ап. Павел прямо сказал: если бы я угождал людям, то не был бы рабом Христовым (Гал. 1:10). Кровь Его на нас и на детях наших, т. е. мы принимаем ответственность за смерть Христову на самих себя и не только на себя, но и на свое потомство. «Такова безразсудная ярость, такова злая страсть!» восклицает при этом св. Златоуст. Иудеи и были и.и казаны по этому заклятию за отвержение И. Христа. В 36-м году от времени распятия Христова они возмутились против римлян. Тогда римляне разрушили Иерусалим, сожгли храм и из иудеев многих посекли мечами, многих распяли на крестах, иные умерли от открывшагося в осажденном Иерусалиме голода и болезни, а оставшиеся в живых были разсеяны по всему свету.

Что был час шестой, когда жестокосердые распяли Его нашего ради спасения, это пример нам, чтоб с силою вооружились против всякого уныния и малодушия, пока умрет грех, по написанному, что Он крестом убил вражду.

И Пилат, поколебленный в своей объективности, мстя иудеям – и самому себе! – за неприведенный приговор, повторно называет Иисуса Царем Иудейским: «...вот Царь ваш" (Ин. 19:14). «Царя ли вашего распну?» (ср. Ин. 19:15). «Ответили Первосвященники: – Нет у нас царя, кроме Кесаря» (ст. 15). Евангелисту важно зарегистрировать это отрицание. Оно идет вместе с соблюдением обряда (ср. Ин. 18:28). Предавая Иисуса на смерть, Пилат и себе самому выносит приговор. Но важно другое. Иисус предается распятию как царь. И об этом говорит не только формальный приговор. Об этом говорит и согласие Иисуса на царское достоинство в Царстве не от мира сего, и явление Его как идеального человека в облачении Царя, и Его противоположение Варавве, который кровью созидал – не для себя, а для Израиля – земное царство. Суд Пилата являет Иисуса как царя.

Ст. 16 а – И тогда Пилат отдал им Его на казнь – Это не значит, что Иисуса распяли еврейские священники или храмовая стража. Иоанн хочет этим сказать, что Пилат уступил их нажиму и вынес требуемый ими смертный приговор, казнили же римские воины.

Как уже говорилось выше, исторический образ Пилата не совсем похож на образ евангельский. Но нельзя забывать о том, что в Евангелиях намечается тенденция переложить всю вину за смерть Иисуса на евреев, тем самым сняв ее с римлян, вынесших Иисусу смертный приговор и исполнивших его. В более ранней традиции, следы которой прослеживаются в первых главах Деяний апостолов, говорится о союзе царей и правителей «против Господа и Его Помазанника»: «Против святого Служителя Твоего Иисуса, которого Ты помазал, заключили в этом городе союз Ирод и Понтий Пилат с язычниками и народом Израиля» (4:25-27). В дальнейшем в одних преданиях Пилат полностью раскается, обратится и станет святым (см. апокрифические «Деяния Пилата»), а другие будут изображать его извергом, которого после смерти не захочет принять в себя земля¹.

Ст. 16 б – Иисуса взяли под стражу – Он был передан четырем солдатам, совершавшим казнь (19:23).

+++Кузнецова В. Н. Евангелие от Иоанна. Комментарий. М.: 2010. С. 426-427++

«Прав ли был Пилат, когда распял Христа?» Вопрос весьма странный для слуха православного читателя, да и для всякого образованного человека, уважающего принцип так называемой свободы совести, потому что на него возможен, по-видимому, один только ответ — отрицательный. «Если отвергнуть этот принцип, — говорит Джон Стюарт Милль, — тогда мы должны одобрить Марка Аврелия и других гонителей христианства, даже мы должны идти далее и оправдать Понтия Пилата». Нашелся, однако, смелый критик, который не усомнился подвергнуть принцип свободы совести смелому нападению и взял на себя задачу оправдать Пилата. Рассмотрим аргументацию этого Пилатова адвоката — англичанина Стефена.

Он начинает с предположения (сделанного им первым), что Пилат мог добросовестно верить, что его образ действий был необходим для сохранения общественного спокойствия в Палестине ¹. Такое предположение совершенно произвольно. Впоследствии мы коснемся вопроса о том, можно ли оправдать его от обвинения в осуждении человека, которого он считал невинным, а теперь скажем, что не находим ни малейшего основания для указанного предположения. По единогласному свидетельству евангелистов, он высказал ясно убеждение в невинности своего Узника, знал, что предали Его из зависти Мф. 27:18; Мк. 15:10; Лк. 23:4, 14, 22; Ин. 19:4, 6, с насмешкою и презрением говорил с иудеями об их Царе и наконец уступил тем безрассудным народным воплям (vanae voces populi), против которых римский же закон предостерегал его, и уступил только тогда, когда начали подвергаться опасности его личные интересы. Но замечательно, христианские повествования, излагающие историю этих событий, не обнаруживают никакой враждебности к Пилату. Иудейские и другие писатели, говоря о характере этого правителя, изображают его человеком корыстолюбивым и несправедливым. Христианские историки не брали на себя труда описывать подробно и точно его нравственный образ: они говорят о нем только мимоходом, когда описывают его действия, которые, однако, способны были бы возбудить самое глубокое негодование против него.

И, однако, эти мимоходные очерки личности Пилата представляют правителя человеком деликатным и даже мягким, так что обвинительное изображение его у Филона и Иосифа кажется похожим на грубую мстительную карикатуру ². Люди, которые знают давление общественного мнения, поймут ту внутреннюю борьбу, какая совершалась в это утро в душе шестого прокуратора Иудеи, оценят высокое беспристрастие описания этой борьбы, сделанного друзьями Узника, распятого им; они поймут и причины Пилатова колебания. И все-таки не сделают предположения, будто он хоть на один момент думал, что его решение имеет целью сохранение спокойствия в провинции, потому что такое предположение, как сказано, не имеет ни малейшего исторического основания.

Переходим к другим положениям критика, защищавшего Пилата. Что судья, даже если бы он не был военным правителем, посланным из Рима, с неограниченной властью, мог и должен был предать смерти человека, который открыто и намеренно возбуждал мятеж, об этом никто не будет спорить. Ни Милль и никакой другой защитник свободы не подвергает сомнению обязанность правительства охранять общественное спокойствие. Но возникает серьезный вопрос о том, обязан ли был правитель, заседая или не заседая в качестве судьи, предать смерти человека, который лично, по его убеждению, не имел никаких замыслов против общественного спокойствия, но который на деле был опасен для этого спокойствия? При решении этого вопроса необходимо иметь в виду различие между судебною и административною властями. Вопрос, таким образом, распадается на два: а) мог ли Пилат, как правитель провинции, обречь на ссылку или даже на смерть невинного человека для сохранения спокойствия в провинции; б) мог ли он сделать что-нибудь подобное, заседая (как в данном случае) в качестве судьи и исследуя, виновен ли известный человек в тех преступлениях, в которых обвиняют его? Для нас имеет важность только последний вопрос, потому что Пилат действовал здесь в качестве судьи. Рассказывают про одного судью, что он сказал подсудимому узнику: «я приговариваю тебя к смерти вовсе не потому, чтобы ты ограбил этот дом, а для того, чтобы другие люди не грабили других домов на будущее время». Этот судья, если он действительно существовал и произнес такой приговор, просто совершил юридическое убийство. На подобной точке зрения стоял Каиафа (а не Пилат), когда думал, что лучше одному человеку умереть за народ Ин. 18:14. Но не только Пилат, но даже и Каиафа не доказывали полезности казни непосредственно угрожающим взрывом народных страстей или какой-нибудь опасностью для общественного спокойствия. На деле и не было такой близкой опасности.

Последний довод в пользу римского правителя — единственный довод, который может иметь какой-нибудь вес в историческом отношении и имеет отношение к великому вопросу о свободе совести или о подавлении свободы мнений, — английский адвокат Пилата излагает в следующих положениях:

«Обязанностью Пилата было поддерживать общественное спокойствие и порядок в Иудее и защищать римское владычество. Совершенно невозможно доказывать серьезно, что он или всякий другой в его положении был обязан признать в человеке, представленном на его суд, — не говорю — воплотившегося Бога, но учителя и проповедника высшей формы нравственности и более прочной формы социального порядка в сравнении с теми, представителем которых был он сам. Для человека в положении Пилата нравственность и социальный порядок, представителем которых был он сам, были безусловными мерилами для всех практических целей» ³.

Мы увидим впоследствии, такой ли теории держался римский закон. Но автор представляет свою теорию как всеобщую и истинную, против которой будто бы трудно спорить серьезно. Пусть будет так. Разбор этой теории не входит в наше исследование, как она ни противоречит нашим взглядам ⁴. Но здесь именно уместно указать, что Обвиняемый в своей защите прямо шел против подобной теории. Речь Его о своем царстве, т. е. о высшей и господствующей «форме нравственного и социального порядка», утверждаемой Им в мире и отличной от власти Рима, сама по себе уже указывала на обязанность признать это царство. Но когда эта речь была подкреплена еще указанием на истину, для исповедания которой люди и рождаются в мире, то Защищающийся этим прямо говорил, что истина, а не какой-либо социальный порядок и не вера, завещанная преданием, должна служить «окончательным и безусловным мерилом». И последние слова, обращенные к Пилату, указывают на обязанность всякого в его положении признать учителя этого высшего порядка вещей и вне–мирной истины. «Всякий, кто от истины, слушает гласа Моего» Ин. 18:37. Те, которые отрицают вообще подлинность евангелия Иоанна и, в частности, не признают верным повествования об этом разговоре, все-таки не могут не признать того факта, что именно таково было положение, занятое христианством в истории. Христианство заявляло не только то, что оно есть высшая форма нравственности и религии между другими их формами; но что оно есть истинная религия в смысле как всеобщности ее, так и обязательности.

И империя, которая могла бы еще оставить христианство незамечаемым, пока оно представляло собою просто высшую форму нравственности или даже общественного порядка, не могла не заметить его, когда оно объявляло себя в качестве всеобщей и обязательной формы. Когда оно заявило, что оно есть истина, Рим, прежде всего, спросил: «Что есть истина?». Когда же оно стало настаивать на праве истины подчинять себе людей, Рим ответил на это гонениями. А христианство между тем настойчиво и постоянно проповедовало об обязанности каждого члена в государстве (будет ли он облечен властью или нет) признавать эту истину, свидетельствовать о ней и, если нужно, умирать за нее. Теперь становится понятным тот интерес, который всегда возбуждал в исследователях Пилатов вопрос об истине. Вопрос этот был выражением не философа и не государственного человека, а просто типической «фразой тогдашнего образованного римлянина». И именно потому, что это было так, вопрос: «что есть истина?» открывает пред нами ту наклонную плоскость, на которой могущественный римский мир неудержимо катился тогда в пропасть. Римская республика — мы не должны никогда забывать этого — уже перестала веровать в свой собственный нравственный и общественный порядок. Этот факт несомненен, но слишком редко признается его великое значение. С грустью припоминается здесь Греция с ее исканием идеальной истины — исканием смелым и бесплодным, никогда не оканчивавшимся, всегда начинавшимся и проходившим по пустыням сомнения и морям умозрения под руководством неверных путеводных звезд. Греков сменило теперь племя более великое, величайшее, какое только знала земля, племя, призванное и готовившееся в течение долгих веков к труду управления миром, но пораженное внутренним бессилием вследствие недостатка побуждений и уповании — именно в то время, когда оно получило в свои руки распоряжение мировым наследством. Живо изображено состояние тогдашнего римлянина одним английским поэтом в следующей картине: «В своей прохладной зале, с угрюмыми глазами, лежит благородный римлянин; он катался с бешеной скоростью по Аппиевой дороге; он пировал, пил сильно и много и увенчал свои волосы цветами; но не легче и не скорее шли для него непослушные часы».

Людьми овладело то нравственное утомление и пресыщение жизнью, которое продолжалось во все время империи и которое часто переходило в смертельную апатию или безотчетное отчаяние. Такое безотрадное нравственное настроение господствующего племени явилось неизбежным результатом новых обстоятельств, в которые оно было брошено судьбою. В прежние дни римлянин верил в самого себя, в своих богов, в свои учреждения и более всего в свое государство. Оно было для него theatrum satis magnum (достаточно великим зрелищем), его знаменем, его законом, его правдой. Он был справедлив, хотя суровым, неумолимым образом. Но теперь мир вырос в ширину. И то, что было достаточно для добродетели в прежние времена, сделалось недостаточным для добродетели теперь. Вера области, религия племени сделалась слишком узкой для мира; она необходимо пала и оставила владык земли с сильными руками и пустыми сердцами, скептиками в отношении к истине и потому отпадающими от правды закона.

Что таково было положение вещей уже в царствование Тиверия, это признано историками. И понятно, что оно было очень неблагоприятно для усвоения начал высшего нравственного и социального порядка, внесенных христианством. Было бы довольно несправедливо и жестоко требовать, чтобы Пилат, или Плиний, или какой-нибудь римский сановник отрекся от высшего порядка нравственности, одобряемого его совестью, просто потому, что его государство веровало в низший. Но было бы еще более жестоко требовать, чтобы такой сановник отрекся от этой высшей нравственности или религии после того, как он и его государство перестали веровать в низший род их. И величайшим несчастием при таких обстоятельствах была бы для судьи его обязанность воздвигнуть систематическое гонение на убеждения, заведомо высшие, просто для того, чтобы подавить в зародыше всякое восстание против узаконенного исповедания веры, в котором начали сомневаться он и все люди. Вероятно, ничто не возбуждает в человеческом духе такого омерзения, как государство, воздвигающее преследование за веру, которую само оно начало уже утрачивать. И, однако, такие явления всего вероятнее могли случаться и случались в это время.

Разбирая вопрос о том, «прав ли был Пилат, когда распял Христа», мы исключим все обстоятельства, отягчающие в настоящем случае его вину. Предположим, что Пилат и римляне его времени еще веровали в древнюю религию Рима, что Иисус был по рождению подданным этого города и что закон этого города требовал преследования всех религиозных убеждений, враждебных его древней вере. Что в таких обстоятельствах было «обязанностью человека, находившегося в положении Пилата»? Мы отвечаем, что он был обязан (приняв сперва меры к сохранению спокойствия в своей провинции) скорее отказаться от повиновения закону и оставить свое служебное положение, чем нарушить принцип совести, который имеет более глубокое основание, чем социальные надстройки, сделанные государством. Но это приводит нас к последнему вопросу о том, чего требовал закон Рима в деле, подобном суду над Иисусом Христом.

Пределы трактата заставляют нас дать лишь один ответ на этот вопрос и не делать указаний на источники. Известно, что политика Рима, как завоевательной державы, в отношении к религиям покоренных государств была политикой терпимости. Но под ней должно разуметь немного разве более того, что существующие религии терпелись в местах их господства. Из того, что поклонение Серапису или Изиде было терпимо на Ниле точно так же, как монотеистическое богопочтение в Иудее, нисколько не следует, что которое-либо из них было дозволенной религией (religio licita) на берегах Тибра. Даже если бы такая религия допускалась на Тибре, то исключительная преданность ей была терпима только в уроженцах страны, из которой она происходила, и не была никогда дозволена римским гражданам. Для всех их на всем пространстве мира древняя римская религия была обязательна, а для остальных народов религия Тибра была хотя необязательной, но господствующей. Уступки, сделанные областям в отношении к их религиям, были, в строгом смысле, уступками, а не конкордатами. Согласно с этим такая уступка ограничивалась правилом: cujus regio, ejus religio (чья страна, того и религия). Местный культ вне той страны или провинции, где он господствовал, не имел прав на публичность и на приобретение новых последователей и был обречен на пассивное и частное существование. Этими общими замечаниями объясняются некоторые разности в отношениях Рима к иудейской и христианской верам. Древняя иудейская религия имела то парадоксальное свойство, что, с одной стороны, была религией национальной, или местной, а с другой — предъявляла право быть исключительно истинной религией. Соединением этих двух качеств объясняется то обстоятельство, что римляне с полным убеждением приписывали ей враждебность к человеческому роду. Это недоразумение естественно навлекала на себя вера, которая признавала ложными верования всех других людей, но не призывала их к участию в своих дарах. Но самый недостаток наступательности в иудаизме спасал его от столкновений. Когда явилось христианство, то Риму пришлось иметь дело с совсем иной задачей. Христианство не только заявляло право на исключительную истинность, но еще возрастало против всякого ограничения себя какими бы то ни было пределами. По своему существу оно являлось наступательным, везде ища себе последователей; оно требовало, чтобы его приняли все люди — приняли римляне и греки, варвары и иудеи. Какой же был результат? В существе дела римляне относились к христианству как к преступлению, но действовали при этом урывками, непоследовательно. Его преследовали вообще как форму безбожия. Такое случайное преследование не основывалось на каких-нибудь особенностях в природе христианства и не возбуждалось каким-нибудь сильным отвращением к нему, как к форме богопочтения или веры. Христианство подвергалось преследованиям вообще как форма безбожия или противодействия господствующим религиозным учреждениям. И противодействие ему на этом основании предписывалось и производилось некоторыми величайшими и мудрейшими и даже, в известном смысле, отличавшимися наибольшей терпимостью императорами. Траян и Антонины были мудрыми и великодушными монархами. Не многое в христианстве могло отталкивать, напротив, многое в нем могло привлекать таких людей. Они не были суеверами, а лица, окружавшие их, были вообще скептиками. Они не веровали в безусловную или всеобщую истину в предметах религии; зато веровали в верховную власть над миром и в мировое первенство римского государства. Вследствие этого они, покровительствуя в Египте, Палестине и Италии всем дозволенным религиям (religiones licitae), оказывавшимся способными жить в мире друг с другом и не заявлять притязаний на всеобщее господство, в то же время напрягли всю силу государства против одной религии, которая говорила, что люди рождаются в мире, чтобы свидетельствовать об истине, и что всякий, кто от истины, слушает гласа Христова Ин. 18:37. Нет возможности объяснить эту историю иначе, как признав, что основной закон Рима предоставлял государству право, с одной стороны, утверждать и позволять, а с другой — подавлять и запрещать выражение новых религиозных убеждений, публичное существование новой веры. И это право признавалось существенной частью majestatis, или верховной власти государства.

Так было во дни Тиверия, так и во время домицианова юридического террора (terreur juridique). Пилат, как наместник Тиверия, был, кажется, убежден, что заявление Иисуса о том, что Он есть «Христос–Царь», не заключало в себе притязания на временное верховное владычество. Ему прямо и определенно Подсудимый сказал, что Его царство не от мира сего Ин. 18:36. Но это уверение по меньшей мере значило, что Его царство будет религией, которую Он предпринял основать. Оно значило более. Религия, которая представляется в форме царства с царем и его «не подвизающимися» Ин. 18:36 за Него слугами, как бы ни мало она была «от мира сего», имеет быть не только религией, но и церковью. Всеобщая религия, требующая, прежде всего, личной веры, но прибавляющая к ней непосредственно обязательство исповедовать и распространять эту веру, составляет уже (даже по протестантскому понятию) церковь, т. е. союз веры. Защита Иисуса уже выставляла на вид этот пункт с такой же силой, с какой потом указывали на него ученики Его в первые века христианства. На него указывали, — по крайней мере, его постоянно имели в виду, — гонители христиан, обвиняя последних в государственной измене. Ренан, быть может, зашел слишком далеко, когда утверждал, что римские законы против недозволенных союзов или товариществ были несчастным корнем всех гонений ⁵. Он пошел даже еще дальше, когда старался доказать, что эти законы были единственным орудием, посредством которого эти гонения воздвигались и юридически оправдывались. На самом деле они были скорее ветвями, чем корнем. Несомненен тот факт, что законы, определявшие деятельность сообществ (collegia) и подавлявшие все недозволенные сообщества, с самого возникновения своего имели тесную связь с величеством (majestas) государства и, в частности, с правом его устанавливать и поддерживать религию. Эти два закона находились в теснейшей связи и в теории, и на практике. Стремление Иисуса основать только всеобщую религию могло, без сомнения, прийти на практике в столкновение с указанным законом Рима о сообществах. Но Его стремление основать эту религию в виде царства, хотя и не от мира сего, — основать «союз в государстве, находящийся вне государства», как выражается Ренан, являлось по своему существу несовместимым с основной идеей закона о сообществах. Словом сказать, христианство было несовместимо с римским законом, и не только потому, что содержание его было отлично от содержания древней религии Рима, но и потому, что требование христианства, чтобы его приняли и публично исповедовали все люди, приводило его в столкновение с неограниченной и не терпевшей никакого противоречия себе верховной властью римского государства. В этих самых пунктах указанный закон входил в столкновение и с Основателем христианства. Из этого, конечно, не следует, что Пилат, как исполнитель римского закона (если предположить, что он понимал существование этого религиозного столкновения точно так же, как понимал несуществование здесь какого-нибудь гражданского заговора), был обязан осудить Иисуса. Высший сановник, как объясняет Траян в своем знаменитом послании к правителю Вифинии, был обязан руководствоваться своей собственной рассудительностью, когда имел дело с людьми, нарушавшими закон о религии. Пилат, по-видимому, искренно верил, что Иисус был и прав и не опасен; но, веря в это, он погрешил тем, что отступился от своего первого приговора и предал кровь неповинную. Но когда он в конце концов послал Его на крест, то сделал это на том основании, что Иисус объявил себя Царем, и на основании первоначального обвинения в том, что Христос действовал против величества римского народа (adversus majestatem populi romani). Что бы ни думал римский судья, заявление, сделанное Христом об Его праве, было несовместимо с привилегиями того государства, представителем которого был Пилат. Итак, исследование этого знаменитейшего из всех судебных дел с чисто юридической и чисто формальной точки зрения приводит к таким заключениям.

По этому делу происходило два судопроизводства, и оба они велись с некоторым соблюдением форм, предписанных двумя самыми славными юриспруденциями мира. В обоих судах судьи были неправедны, и суд был недобросовестен; но в обоих внешняя формальная процедура была соблюдена, и результат получился один и тот же. Иисус Христос был осужден на основании двойного обвинения в государственной измене. Он умер за то, что пред религиозным собором провозгласил себя Сыном Божьим и Мессиею Израиля, а пред мировым — светским судилищем провозгласил себя Христом–Царем.

*1 «Был ли Пилат прав, когда распял Христа? — Я отвечаю на это, что главною обязанностью Пилата было: заботиться о сохранении мира в Палестине, составить возможно лучшее понятие о средствах, нужных для этой цели, и действовать сообразно с этим понятием, когда оно было составлено. Поэтому он был прав, если добросовестно и на разумных основаниях был уверен в том, что его образ действий был необходим для сохранения спокойствия в Палестине, и был прав в той мере, в какой был уверен в этом». — Liberty, Equality, Fraternity. By James Fitzjames Stephen, Q. C.P.87.

*2 Истинный характер Пилата чрезвычайно искусно изображен ан­глийским писателем Элликотом в следующих выражениях: «совершен­ный и полный тип светского римлянина позднейшего времени: строгий, но не безжалостный; хитрый и знающий свет, быстрый и деятельный, высокомерно справедливый и, однако же, как верно заметили древние христианские писатели, человек себе на уме и потому трусливый; спо­собный понимать справедливое, но без нравственной силы следовать ему». — Historical Lectures, 6-th Ed., 350. Сравни с Филоновым пись­мом о «Посланниках».

*3 Stephen, р. 93.

*4 Эта теория в некотором отношении тождественна с ультрамонтанскою, и не в том одном отношении, что и та и другая подавляют личную совесть игом авторитета. «Мне кажется, — говорит наш автор, что ультрамонтанский взгляд на отношение между церковью и государством есть единственно верный взгляд (р. 109), потому что, как объясняет он, «ультрамонтаны правильно утверждают, что из двух властей одна должна быть верховною, а другая должна находиться в подчинении у ней, и что нет действительной границы между духовною и мирскою в человеческой жизни».

*5 «Единственная вещь, — пишет Ренан, — которой Римская империя объявила войну в деле религии, есть теократия. Руководящим началом империи был принцип светского государства; она не допускала, чтобы какая-нибудь религия имела в какой-либо степени последствия гражданские или политические; она не допускала никакого союза в государстве, который не подчинялся бы государству. Этот последний пункт имеет существенную важность; он, говоря правду, составлял коренное основание всех гонений. Закон о сообществах гораздо более религиозной нетерпимости был роковою причиной насилий, которые позорят царствования самых лучших римских властителей». Ренан, Les Apotres, p. 351.

Тогда он окончательно потерял голову и, заботясь теперь больше о себе и своем положении, чем о правосудии, решился уступить крикам ненавистнаго ему народа “И превозмог крик их и первосвященников”, с грустию замечает св. Лука, “и Пилат решил быть по прошению их”. .

Но жалкий, растерявшийся правитель, он все-таки хотел выгородить себя от страшной ответственности в столь ужасном попрании справедливости, и хотя внешним знаком думал заявить иудеям о своей непричастности к великому злодеянию. Естественным символом для этого издавна служило омытие рук. Этот символ употреблялся и у язычников, но он имел особенную обрядовую важность у евреев, где он встречается уже в отдаленной древности. Так, по закону Моисееву, в случае неизвестно кем совершеннаго убийства, старейшины города, близ котораго найден убитый, должны были совершить омовение рук с произнесением слов: «руки наши не проливали крови сей, и глаза наши не видели» (Втор. 21:1-7). Отсюда естественно самое выражение «омывать руки» вошло в пословицу, и оно неоднократно встречается в поэтически восторженных псалмах Давидовых (Пс. 25:6, Пс. 82:13). Мишна свидетельствует, что самый обряд продолжал сохранять свое значение до позднейшаго времени Sot, 9:6. Привед. у Эдершейма 2, р. 578. Срав. Дан. 13:46: ״чист я от крови ея“ . И вот этим-то обрядом и воспользо- вгилен Пилат для заявления о своей непричастности к осуждению Праведника. Замечательно, что само употребленное им при этом выражение вполне соответствует именно характеру иудейскаго обряда. Желая придать в глазах иудеев особенную выразительность своему действию, он не ограничился простым языческим символом, а совершил именно иудейский обряд со всею его узаконенною торжественностью. Приказав принести себе сосуд с водою, он «умыл руки пред народом и сказал: невиновен я в крови Праведника Сего Мф. 27:24. — Эдершейм справеддиво обращает внимание на то, что самое выражение Пилата: ᾽Αθῷός εἰμι ἀπὸ τοῦ αἵματος (свободен от крови) есть гебраизм, букв. перевод еврейскаго оборота: наки миддам. Т. 2. стр. 578. Ср. 2 Цар. 3:28: ”невинен я в крови Авенира“. .—Смотрите вы»,—с грозною торжественностью прибавил он. По свидетельству мишны, когда старейшины, совершив установленный обряд и омыв руки, заявляли о своей непричастности к крови убитаго, священники отвечали на это заявление молитвой, которая гласила: «Прости, о Господи Боже, дело сие народу Твоему, который Ты искупил, и не возложи невинной крови на народ Твой Израиля!» Эта молитва не могла не быть известна присутствовавшим тут первосвященникам и книжникам, и потому должна бы хотя на момент затронуть их закоснелую совесть. Да она, не- сомненно, и припомнилась им; во это только еще более разъярило их, п заявление Пилата было мгновенно заглушено воплями обезумевшей от злорадства черни и ея вождей: «кровь Его на нас и на детях наших!» Многие из этой самой толпы, наверно, живо припомнили себе эту ужасную клятву, когда лет тридцать спустя на этом самом месте произнесен был разъяренным прокуратором Флором приговор, в силу котораго 3,600 иудеев, и среди них много знатнейших, подвергнуты были бичеванию и распятию Bel. Jud. 2:14, 9 , а несколько лет спустя тому же наказанию подвергнуты были уже безчисленныя массы злополучнаго народа, так что, по ужасному свидетельству иудейскаго историка, «места недоставало для крестов, и крестов недоставало для тел» Bel. Jud., 5:11, 1, Нельзя не отметить глубоко-поразительнаго суда Божия, как он проявился над иудеями. Все те муки и истязания, которым они подвергали Христа, им пришлось испытать и на самих себе: “сначала они были подвергаемы бичеванию, а затем и всевозможным видам пыток и истязаний перед своею смертию, и затем были распинаемы на крестах пред стенами города”. Там же. . Поистине безумная клятва возымела свою силу, и на евреях вполне оправдался древний богоустановленный закон, угрожавший взыскать кровь, пролитую рукою человеческою (Быт. 9:5-6). Но тогда пред трибуналом Пилата они, в своем безумном изступлении, попрали этот закон своего писания и закон своей со- вести, и дико ликовали, когда прокуратор, наконец, в отчаянии дал приказ воинам приготовить крест и распять на нем «царя иудейскаго». По римским судебным законам приговоры всегда требовалось оформить, т.е. письменно изложить и скрепить подписью. По одной из дошедших до нас версий этого приговора, он гласил: «Иисуса Назарянина, возмутителя народа, оскорбителя Кесаря и ложнаго Мессию, как доказано свидетельством большинства его собственнаго народа, отвесть на обычное место казни и в посмеяние его (мнимаго) царскаго величества среди двух разбойников пригвоздить к кресту. Иди, воин, готовь кресты!» Латинский подлинник этого приговора приведен у Маккавейского, стр. 100. Эта версия приговора однако весьма поздняя (от XVI в.) и рядом с нею известно еще несколько версий более подробных. .

Произнеся этот или подобный приговор, Пилат так или иначе покончил с крайне тяжелым, причинившим ему столько безполезных хлопот и нравственных страданий, делом. Подписав приговор, он оставил гаввафу с «омытыми руками»,—но с очищенным ли сердцем? В Абиссинии недавно найдена одна весьма древняя рукопись так называемой исповеди Пилата. Рукопись эта написана на эфиопском языке и, вероятно, коптскаго происхождения (по мнению проф. Джемса—часть апокрифическаго евангелия, занесеннаго в Абиссинию коптамп). На одном листе рукописи изложен отрывок беседы Пилата у гроба Христа, где сказано: ״Я верую, что Ты воскрес и мне явился, и верую также, что Ты, Господи, не будешь судить меня, ибо я действовал, осуждая Тебя, из боязни евреев. Верую в Твои слова и в дела, какия Ты совершил, когда находился среди людей. Ты воскресил многих мертвых״. В Абиссинии Понтий Пилат, как известно, причислен к лику святых, а имя его жены Клавдии Прокулы значится в святцах и греческой церкви (27 октября). О том, что она уверовала во Христа, свидетельствуют Ориген в толк. на ев. Матфея, св. I, Златоуст и Иларий, Предание о ней сохранилось у Никифора в церк. истории 1, 30, и в апокриф. еванг. Никодима (״Прокла״ или ״Клавдия Прокула״). . Мы можем только гадательно предполагать, в каком душевном состоянии отправился он сообщить о содержании своего приговора над «Праведником» своей жене Клавдии, которая, как мпого настрадавшаяся и наболевшаяся душой за того же «Праведника», конечно первая встретила его во внутренних покоях дворца. Не знаем также, долго ли все это страшное дело тяготело на совести Пилата и скоро ли ему удалось (если только удалось вообще) при помощи ловких извивов языческо-римской законнической казуистики снять с себя это тяжелое бремя совершенной им неправды; но одно несомненно, что ему не удалось оправдаться пред совестью человечества, и его имя навсегда связалось с совершенным или допущенным им ужасным преступлением богоубийства Уже язычник Тацит в своей знаменитой “Летописи», какбы выражая совесть языческаго мира, написал роковые слова, что «Христос в правление Тиверия предан казни прокуратором Понтием Пилатом» Тацит, Летопись 15, 44: ״Christus Tiberio imperante per procuratorem P.Pilatum supplicio affectus erat”. Это одно из самых ясных и несомненных свидетельств языческой древности в пользу достоверности евангельской истории о распятии и смерти Иисуса Христа. , и этот голос языческой совести нашел громоносный отголосок в символе веры христианской вселенской церкви, которая, ежедневно исповедуя свою веру во Христа, исповедует ее не иначе, как вспоминая о том, что Господь наш Иисус Христос «распят за ны при Понтийстем Пилате».

Торжественная сентенция, в которой всенародно провозглашался такой приговор, не имела одинаковой, раз и навсегда установленной формы. От нее требовались только краткость и общепонятность, форму же ее каждый судья мог создавать и варьировать по собственному вкусу. Но кажется, «ibis ad (или in) crucem» было очень ходячею формою приговора для осужденных на распятие Petron. sat. 112: ibis in crucem.. Может быть, – по крайней мере, нет ничего невероятного, – что этими тремя словами и Пилат осудил на крестную смерть Господа Иисуса Христа. Мы не имеем никаких достоверных, документальных данных, на основании которых можно было бы сказать об этом что-нибудь более положительное. Христиан Адрихомий (конца XVI и начала XVII в.) говорит, что приговор Пилата имел такую форму: Jesum Nazarenum, subversorem gentis, contemptorem Caesaris et falsum Messiam, ut majorum suae gentis testimonio probatum est, ducite ad communis supplicii locum et cum ludibrio regiae Majestatis in medio duorum latronum cruci affigite. I lictor! expedi cruces Иисуса Назарянина, врага народа, презрителя Цезаря и ложного Мессию, как показало свидетельство старейшин его народа, ведите на место общей казни и при осмеянии царского величия среди двух разбойников распните. 1-й ликтор! выполняй приказ о распятии Theatrum terrae sanctae et biblicarum historiarum Auctore Christiano Adrichomio. 1593, p. 163 n. 115.. Ho те древние Анналы, в которых нашел он этот приговор, очень юны для того, чтобы за их свидетельством признавать несомненную достоверность Friedlieb. Archäol. d. Leid., s. 125 not. 4.. Известны и еще два «документа», содержащие в себе этот интересный приговор Понтия Пилата. Вот буквальное содержание одного из них, более краткого.

«Приговор, объявленный Понтием Пилатом, наместником нижней Галилеи, гласящий, что Иисус из Назарета должен умереть крестною смертью. – В 17-й год правления императора Тиверия и в 25 день месяца марта в священном городе Иерусалиме, когда Анна и Каиафа были священниками и жрецами Бога, Понтий Пилат, наместник нижней Галилеи, восседая на судейском седалище претора, присуждает Иисусу из Назарета умереть на кресте между двумя злодеями, так как великие и достоверные свидетельства народа показали: 1) Иисус соблазнитель. 2) Он бунтовщик. 3) Он враг закона. 4) Он называет Себя ложно Сыном Божиим. 5) Он ложно выдает Себя за царя израильского. 6) Он вступил в храм в сопровождении толпы, которая несла пальмы в руках. Приказывает первому центуриону, Квирилию Корнелию, вести Его на место казни. Запрещает всем, бедным и богатым, препятствовать исполнению смертной казни Иисуса. Свидетели, подписавшие смертный приговор Иисуса, суть: 1) Даниил Робани, 2) Иоанн Заровавель, 3) Рафаил Робани, 4) Капет книжник. Иисус будет выведен из города Иерусалима чрез ворота Struenea» См. G. Unruh. Das alte Jerusal., s. 168. Сравн. Hofmann. Das Leben Jesu nach d. Apokr., s. 368–369..

Доктор Тесмар в 49 году нашего столетия в одном периодическом издании в Кельне сделал такое сообщение об этом документе. «Приговор на еврейском языке гравирован на каменной плите, на обратной стороне которой находятся следующие слова: такая же плита была послана в каждое колено. Эта плита была найдена в 1820 г. в городе Аквилее, в Неаполитанском королевстве, во время раскопок, производившихся с целью открытия римских древностей, и позднее открыта комиссариями искусства, находившимися в Италии вместе с французским войском. До времени похода в южную Италию она сохранялась в одной Картезианской ризнице близь Неаполя, запертая в ящике из черного дерева. Этот ящик находится с тех пор в капелле города Казерты. Картезианцы добились своими просьбами того, что плита не была взята у них, из признательности к тем пожертвованиям, какие сделали они для французского войска. Членами комиссии искусств был сделан дословно верный французский перевод. Денон приказал изготовить такую же плиту, на которой был вырезан приговор. При продаже его кабинета она была куплена лордом Говард за 2890 франков» См. Ibid..

Трудно высказать какое-нибудь предположение относительно происхождения этого документа. Выражение: «такая же плита была послана в каждое колено» приводит на память свидетельства Иустина о том, что по смерти Господа Иисуса Христа иудеями были посланы послы, κηρύσσοντες, ὃτι αἳρεσίς τις ἄθεος καί ἄνομος ἐγήγερται ἀπὸ Ἰησοῡ τινος Гαλιλαιоν πλάνου извещающие, что появилось некая безбожная и беззаконная ересь от заблуждения некоего Иисуса Галилеянина Iustin. dialog. cum Tryphon. pag. 202, ed. Marani. Сравн: Церк. Ист. Евсевия, IV, 18. и Евсевия, который говорит, что иудеи разослали по всем странам письма, полные ругательств против Господа Иисуса Христа Euseb. in Esaiae cap. 18. p. 425. См. Hofmann. Das Leben Jesu, s. 369.. Евреям же, вероятно, обязан своею фабрикациею и этот приговор Пилата. Но определить время происхождения его нет никакой возможности. В той же Аквилее, при производстве работ по расширению одного здания, под одним камнем был найден мраморный ящик и в нем другой документ, содержащий в себе более пространную вариацию того же приговора Пилата над Спасителем, под заглавием: «смертный приговор Пилата от слова до слова» См. Codex Apokryphus novi Testamenti a Johanne Alberto Fabricio. III, pp. 489–493. (ed. Hamburg. 1743).. Отличаясь от первого большею растянутостью, он заключает в себе такие подробности, которые совершенно немыслимы в подлинном приговоре Пилата.

Точно в таком же положении находится и вопрос об официальном доносе Пилата Тиверию о суде и распятии в великую пятницу. Тертуллиан прямо говорит: еа omnia super Christo Pilatus Caesari tunc Tiberio nuntiavit Пилат сообщил все относительно Христа тогдашнему императору Тиверию Tertull. Apolog. 21.. Возможность такого доноса подтверждается и теми обстоятельствами, в каких находился Пилат: он имел основание бояться доноса в Рим на самого себя со стороны иудеев, разгоряченных его нерешительностью в деле Господа Иисуса Христа; удобнее было предупредить их. Известить Тиверия о суде над Спасителем Пилат мог только сам, от своего имени, а не чрез легата Сирии, потому что в год смерти Господа Иисуса Христа в Сирии не было правителя См. Pontius Pilatus v. G. A. Mbller, s. 38, 40.. Вот и все, что можно сказать об этом доносе Пилата. К сожалению, история не знает не только подлинного документа, относящегося сюда, но даже выдержек из него в каком-нибудь достоверно подлинном сочинении ближайшего к этому событию времени. Все виды так называемого «письма» Пилата, существующего в различных чтениях и изданиях, на греческом и латинском языке, то как приложение к «Актам Пилата» или Евангелию Никодима, то независимо от них, не выдерживают и самой легкой критики относительно своей подлинности «Акты Пилата» уже Евсевий признал подложными. См. Церк. Ист. I, 9.. Вот, например, наиболее краткое и, кажется, популярное чтение «письма».

«Понтий Пилат Клавдию. Недавно случилось, чему я сам свидетель, что иудеи чрез свою зависть жестоко наказали себя и своих потомков. Именно, – как имели отцы их обещание, что Бог их пошлет им с неба Святого Своего, который по достоинству будет называться их царем, и Он обещал, что пошлет Его на землю чрез Деву: так в мое наместничество, когда Бог евреев послал Того в Иудею и увидели, что Он слепым дает зрение, прокаженных очищает, расслабленных исцеляет, демонов изгоняет из людей, даже мертвых воскрешает, повелевает ветрам, сухими ногами путешествует по водам моря и делает многое другое, когда весь народ иудейский уверовал, что Он Сын Божий, – начальники иудейские воспылали завистью к Нему и схватили Его, и предали мне, и многое лжесвидетельствовали мне о Нем, говоря, что Он волшебник и поступает против их закона. Я поверил, что это так и предал Его в их волю для бичевания. Они же распяли Его и над погребенным держали стражу. На третий день в то время, как воины мои стояли на страже, Он воскрес: злоба же иудеев возгорелась до того, что они дали деньги солдатам, говоря: скажите, что ученики Его украли Его тело. Но они, хотя взяли деньги, однако не могли умолчать о том, что случилось. Ибо засвидетельствовали, что они видели, как Он воскрес и что взяли деньги у иудеев. – Об этом же доношу, чтобы кто не налгал иначе и ты не вздумал бы верить лжи иудеев» Мы старались буквально передать содержание первого из двух «писем», помещенных в Cod. Apokr. N. T. Fabricii. См. Pars I, pag. 298–301. Еще три вариации того же письма можно найти в cod. apokr. N. T., a Ioan. Car. Thilo. T. 1, p. 796 и далее (Lips. 1832). См. Hofmann. Das Leben Jesu nach d. Apokr., s. 470–474. Сравн. G. Ad. Müller. Pontius Pilatus, s. 55–56.. – Все содержание письма, как видим, слишком ясно выражает цель своего автора – выставить Пилата непосредственным свидетелем евангельской истории; но это же самое заставляет и скептически относиться к его подлинности.

Мы старались проследить и уяснить себе все детали обоих великих процессов. Если бы теперь мы задались целью сравнить то полное несправедливости ночное судопроизводство, руководителями которого были представители отечественной духовной и светской власти, с судебным процессом пред трибуналом римского правителя, то сравнение вышло бы далеко не в пользу первого. Там злая ненависть к Подсудимому, желание во что бы то ни стало осудить Его – руководят всеми движениями судей. Здесь же судья не только далек от подобного отношения к Обвиняемому, а напротив, глубоко убежден в Его невиновности и стоит за Его оправдание. Тем не менее, несмотря на такое существенное различие в постановке обоих процессов, результат получился один и тот же. И, как ни странно это, иначе не могло и быть. Оба процесса были совершенно различны по месту, времени, ходу и порядку дела, по обстановке, – словом по всему, кроме главных руководителей дела. Как там, в глубокий, поздний час ночи, в одной из зал на втором этаже первосвященнического дворца, так и здесь, при солнечном свете, пред преториею областеначальника, такими руководителями всего хода дела были одни и те же личности: первосвященники, книжники и старейшины народа, давно порешившие смерть Господа Иисуса Христа. Там они играли роль судей официально: обставив себя внешним видом закона и правды, вели допрос – хотя и ложных, ими же самими подысканных – свидетелей и составляли – хотя и совершенно незаконное – судебное постановление. Здесь не они должны были выступить судьями Обвиняемого. Вся их роль должна бы ограничиться доносом и представлением необходимых доказательств преступления, а решение дела принадлежало римскому правителю. Но на деле мы видим не то. И здесь, собственно, они же остаются судьями Господа Иисуса Христа, а Пилат является лишь орудием в их руках. Поэтому и весь процесс пред преториею римского правителя является столь же несправедливым, как и предшествовавшее ему ночное судопроизводство, и сам официальный судья Пилат подлежит нравственному осуждению как судья, чуждый правды.

«Поставьте на место Пилата всякого другого человека с незаглушенною совестию, – говорит Т. Буткевич, – имеющего понятие о справедливости и некоторую охоту к ней, но из детства привыкшего, по обычаю всех римских вельмож того времени, ставить политические соображения выше нравственных требований, смотреть не столько на совесть, сколько на обстоятельства, казаться справедливым, где можно это сделать без вреда для себя, одним словом, поставьте на место Пилата обыкновенного человека, непосредственно взятого из той или другой общественной среды данного времени, и он будет вести себя, как вел Пилат» «Жизнь Господа нашего Иисуса Христа» свящ. Т Буткевича. СПБ. 1887, стр. 724. Сравн. Pontius Pilatus v. G. Ad. Müller, s. 39. 41.. – Мы видели те обстоятельства, среди которых находился Пилат во время суда над Господом Иисусом Христом. По единогласному свидетельству евангелистов, Пилат был глубоко убежден в невинности Подсудимого, знал, что «предали Его из зависти» Мф. 27:18; Мк. 15:10; Лк. 23:4, 14, 22; Ин. 19:4, 6., и не раз пред всем народом объявлял свое убеждение и желание отпустить Узника. Но потом, когда начали подвергаться опасности его личные интересы, когда среди неистовых криков беспорядочной толпы послышались довольно прозрачные намеки на донос кесарю, Пилат уступил и предал на смерть Человека, заведомо ни в чем не виновного. Поэтому, не задаваясь вместе с почтенным автором вопросом, как поступил бы другой кто-нибудь на месте Пилата, мы в то же время считаем необходимым ответить на другой вопрос. Представим себе, что какой-нибудь правитель или просто судья, разбирая уголовный процесс, убеждается в полнейшей невинности подсудимого и, заявляя о таком убеждении своем публично, готов отпустить обвиняемого; но присутствующий при этом процессе народ требует другого исхода дела, грозя в противном случае подвергнуть большой опасности собственное личное благосостояние судьи. Тогда последний склоняется «пред силою обстоятельств» и, вопреки собственному убеждению, попирает закон и совесть, отдает на смерть невинного человека. Что сказать о таком правителе? – Думается, что такому человеку, особенно если он римлянин, необходимо напомнить благородные слова Двенадцати таблиц: «не должно слушать пустые крики народа (vanae voces populi), когда они требуют оправдания ли виновного, или осуждения невинного» Lex. XII, De poenis..

«Четыре смертные казни переданы великому синедриону: избиение камнями, сожжение, смерть от меча и удавление», – говорится в Мишне Sanhedr. VII, 1. См. ed. Guil. Surenhus., pars IV, pag. 237.. Как наиболее соответствовавшая духу и характеру древнейшего иудейского уголовного права, по которому наказание за преступление считалось делом всего народа Подробнее об этом см. Handwörterbuch d. bibl. Altert. v. Dr. Riehm. B. II, s. 1568 (Strafrecht)., первая из этих казней уже в Моисеевом законодательстве имела наибольшую сферу действия. Так, ей подвергались уличенные в служении Молоху Лев. 20:2. или вообще в безбожии, в смысле отрицания Иеговы и почитания того, что признавали за Бога другие народы Втор. 13:6–11; 17:2–5.; ею наказывались дерзавшие хулить имя Иеговы Лев. 24:15–16; 3 Цар. 21:10., ложно присвоившие себе дар пророчества Втор. 13:1–5; 18:19., обманывавшие народ волхвованием Лев. 20:27., нарушавшие святость субботы Исх. 15:32–36., оскорбившие святость обручения Втор. 22:21, 24., заклятия Нав. 7:25.; камнями побивали неисправимо непокорного сына по жалобе его родителей Втор. 21:18–21. Сфера действия этого наказания простиралась даже на животных. Исх. 21:28–32.. Кроме этих преступлений, определенно названных в Библии, без сомнения, еще очень многие, аналогичные им, подвергались тому же наказанию. По крайней мере, всего естественнее разуметь его и там, где закон Моисея выражается в неопределенной формуле: «смертию да умрет», или «кровь его на нем», «потребится душа та от среды людей своих» Исх. 31:14; Лев. 17:4; 18:29; 20:10–13 и мн. др.. Только в Талмуде находим мы указания относительно самого процесса совершения этой казни См. Sanhedr. VI, 1–4 (Surenh. pars IV, pag. 233–235).. Библия ограничивается одним замечанием, что свидетели должны бросить первый камень в преступника Втор. 13:9–10; 17:7..

В тех случаях, когда нужно было предать смерти многих разом, камень являлся неудобным орудием казни и потому его заменял меч Втор. 13:14–15; 1 Цар. 22:18.. Кажется, только в сравнительно позднейшее время, при царях, казнь мечом начинает применяться и к отдельным лицам 2 Цар. 1:15; 4:12; 3 Цар. 2:25, 29–34, 46; Иер. 26:23 и др.. Исполнителем ее является кто-нибудь из царской свиты, а формою – заклание мечом, а не обезглавление. Последнее практикуется в Иудее при римлянах Мф. 14:10; Деян. 12:2. Antiqu. XV, 1, 2. Мишна указывает именно такой способ казни мечом. См. Sanhedr. VII, 3 (Surenh. IV, 248)., знавших у себя этот род казни, до этого же времени обезглавление встречается у иудеев только как обыкновенное явление на войне, а не в смысле наказания за преступление 1 Цар. 17:51, 54; 31:9; 2 Цар. 4:7; 20:22; 4 Цар. 10:6 и др..

Как особый вид более тяжкой кары, практиковалось у иудеев сожжение преступника живым. Сфера действия его, впрочем, ограничивается в законодательстве Моисея только двумя случаями особенно тяжкого полового преступления Лев. 20:14 и 21:9. Такое ограничение, конечно, утратило свое значение в период римского господства. См. Bell. jud. 1, 33, 4. О странном способе этой казни по описанию талмудистов см. Sanhedr. VII, 2.. Чаще оно имело место там, где хотели усилить казнь преступника или окружить его смерть возможно большим позором. В таких случаях уже после казни преступника предавали сожжению его труп и над пеплом набрасывали груду камней Нав. 7:25–26.. Та же цель достигалась и другим способом: труп казненного вешали «на древе», т. е. на столбе, причем повешенный не оставался в таком положении после захода солнца на ночь, а непременно вечером предавался погребению. Яко проклят есть от Бога всяк висяй на древе: и да не оскверните земли, юже Господь Бог твой дает тебе во жребий, заповедал народу Своему Иегова устами Моисея Втор. 21:22–23; Нав. 8:29; 10:26; 2 Цар. 4:12 и др.. – Что касается, наконец, удавления, которому Мишна также отводит место в ряду иудейских казней, то о нем мы не находим упоминания в Библии. Только в позднейшее время, под римским влиянием, становится оно знакомо иудеям См., напр., Antiqu. XVI, 11, 6..

Итак, в этом кодексе древнеиудейского уголовного права мы не находим той казни, к которой был приговорен Господь Иисус Христос. Казнь крестная, или распятие, по определению Цицерона, была crudelissimum teterrimumque supplicium Cic. in Verr. 5, 64. Cic. pro C. Rab. 5: crucis terror., или damnatissimum quoddam fatum, extremum supplicium, θάνατος οἴκτιστος, как выражаются другие писатели См. Arnob. adv. gentes I, 36. Bell. jud. VII, 6, 4. Сравн. Lactant. instit. 4, 16, 26. Minuc. Fel. Octav. c. 9. Греческому σταυροῦν или ἀνασταυροῦν соответствует у латинских писателей cruci affigere или suffigere, in crucem agere или tollere, позднее – cruci figere, y евреев – תלה, по сходству распятия с повешением. Иисус Христос в полемических сочинениях иудеев называется תלהי. См. Bibl. Real-Wnrt. v. Winer. B. 1, s. 677. Real-Encyklop. v. Herzog B. VIII, s. 65., т. е. ужаснейшим мучительнейшим и позорнейшим из всех видов казни. Она была известна древним индийцам, персам, ассирийцам, финикиянам, египтянам, карфагенянам, также грекам и римлянам Diod. Sic. 2, 1. 18. Herod. III, 125. IV, 43. VII, 194. Cic. de offic. 3, 27. Thucid. I, 30. Polyb. I, 86. 4. Strabo 14. 647 и др. См. Winer. Bibl. Real-Wnrt. B. 1, s. 680.. В греко-римской истории мы встречаем примеры, когда эта казнь практиковалась в ужасных размерах: ей подвергались сотни, даже тысячи людей разом. Так, Александр Македонский, по завоевании Тира, приказал распять на крестах 2000 жителей этого города, за долгое сопротивление осаде. В Иудее римское господство, можно сказать, началось и окончилось крестною казнью. После смерти Ирода Великого, Варус распял 2000 мятежников Antiqu. XVII, 10, 10.. При императорах Клавдии и Нероне, Тиверий Александр, Квадрат, Феликс, Фест, Флор казнили таким образом многих бунтовщиков и даже многих знатных иудеев, пользовавшихся притом римским гражданством Antiqu. XX, 5, 2. Bell. jud. II, 12, 6; II, 13, 2; II, 14, 1; II, 14, 9.. Тит при осаде Иерусалима, по словам Иосифа Флавия, не находил места и дерева для крестов, на которых были распинаемы пленные иудеи Bell. jud. V, 11, 1.. Но особенно часто употреблялся крест в римских провинциях при императоре Тиверии, который быструю казнь не считал даже наказанием, называя ее бегством осужденного Sueton. Tib. 61: mortem adeo leve supplicium putabat, ut exclamaverit: Carnulius (предупредивший казнь самоубийством) me evasit. Cic. in Verr. 2, 45: mortis celeritatem pretio redimere.. Тем не менее, распятие у римлян называлось servile supplicium – казнью собственно лишь для рабов и тяжких общественных преступников – мятежников, убийц и т.п. Человек с правами римского гражданства считался свободным от него Horat. sat. 1, 3. v. 80–83. Juvenal. sat. 6. v. 219. Cic. in Verr. V. 66. Arnob. adv. Gent. 7, 38. Cic. pro C. Rab. 5: nomen ipsum crueis absit non modo a corpore civium romanorum, sed etiam a cogitatione, oculis, auribus..

Иудейское право, отличаясь более гуманным характером, не знало этой жестокой казни Повешение на древе уже после казни, практиковавшееся еще у древних иудеев, ни по цели, ни по орудиям, ни по внешнему виду не может быть сравниваемо с распятием.. Если бы суд над Господом Иисусом Христом совершался в период самостоятельной политической жизни Иудеи, то, обвиненный двукратным собранием синедриона в богохульстве, Подсудимый был бы побит камнями. Но время было не то. Осужденный отечественным судилищем на смерть предстал на суд еще римского правителя, где все дело было перенесено на почву римской юриспруденции. Здесь само обвинение потеряло свой прежний религиозный характер и, благодаря стараниям руководителей дела, тех же членов синедриона, приняло политическую окраску. Господу Иисусу Христу было поставлено в преступление то, что Он выдавал Себя за Христа Царя, т.е., по толкованию иудейских первосвященников, был мятежником против верховной власти или величества римского государства, и сами иудеи потребовали от прокуратора именно распятия Осужденного как такой казни, которая очень часто практиковалась в то время в римских провинциях, особенно по отношению к мятежникам.

Иудейское уголовное право не дозволяло приводить в исполнение смертный приговор синедриона непосредственно после того, как состоялось судебное постановление. Еще целые сутки участь подсудимого оставалась нерешенною, пока не соберется синедрион во второй раз и, пересмотрев дело, утвердит или изменит первое постановление. Римское право не знало такой гуманной осторожности, и казнь у римлян следовала непосредственно за смертным приговором. Поэтому, как только торжественная сентенция приговора Пилата закончила великий судебный процесс пред его преториею, тотчас должны были начаться обычные приготовления к крестной казни. Ими занялись не ликторы, выполнявшие роль палачей в Риме и в некоторых больших провинциях, а те же солдаты из отряда Пилата. Они сняли с Иисуса Христа окровавленную багряницу и возвратили Ему прежние, Его собственные одежды Мф. 27:31; Мк. 15:20.. Был ли снят в это время и терновый венец с окровавленного чела Спасителя, евангелисты не говорят нам. Это орудие издевательства и мучения мог носить Страдалец на челе Своем до конца Своей земной жизни См. Tertull. adv. jud. c. XIII.. Тем временем на скорую руку было приготовлено и главное орудие казни, крест, который сам осужденный должен был нести до места казни Plutarch. d. ser. num vind. c. IX. τῷ σώματι τῶν κολἇ ζομένων ἔκαστος τ. κακούργων ἐκφέρει τὸν ἑαυτοῦ σταυρόν. Artemid. oneir. ΙΙ, 56: ὁ μέλλων σταυρῷ προσηλοῦσθαι πρότερον αὐτόν βαστάζει. Потому Тертуллиан (Adv. jud. c. XI) видел в Исааке, несшем на своих плечах дрова для своего жертвенника, прообраз крестоносца Спасителя.. – Остановим свое внимание па двух вопросах: из какого дерева был сделан этот крест и какую он имел форму?

Было время, когда особенно интересовались вопросом о древе креста Господня. Это период крестовых походов, эпоха религиозного возбуждения, когда массы народа хлынули с запада на восток для освобождения гроба Господня. В это время зародилось желание иметь историю того дерева, которое после сделалось орудием страданий и смерти Сына Божия. Появляются одна за другой легенды, в которых на различные лады варьируется одна и та же тема. По исследованию Вильгельма Мейера, задавшегося целью собрать и привести в систему эти легенды, древнейший, сравнительно небольшой рассказ имеет такое содержание.

Во времена Давида один иудей случайно нашел в лесу дерево, ветви которого были покрыты тремя родами листьев. Пораженный таким видом дерева, еврей рубит его и приносит к царю. Давид знает, что будет с этим деревом, и потому до самой смерти своей не перестает почитать его. То же делает и Соломон, из благоговения к дереву обкладывающий его золотом. Но вот, послушать мудрость Соломона приходит царица Austri Юга и говорит, что если бы царю была известна будущая судьба этого дерева, он не относился бы к нему с таким благоговением. Услышав об этом, Соломон старается узнать недосказанное царицею, что ему и удается путем подкупа приближенного к ней. На этом дереве, узнает он, будет повешен такой человек, от которого падет все царство иудеев. Тогда, сорвав золото, Соломон бросает дерево на дно цистерны (pisdm), вода которой с тех пор получает целебную силу. Так проходят многие годы до времени страданий Господа, когда цистерна была осушена и из дерева сделали крест, «который понес Христос на своих плечах даже до ворот» См. Die Geschichte des Kreuzholzes von Christus. Von Wilhelm Meyer. Mbnchen. 1881, s. 7. Автор приводит латинский текст саги..

В эту древнейшую сагу после вошли новые элементы. Так, по одной вариации, происхождение дерева креста уже относится ко времени Адама. Оно вырастает из того зерна древа жизни, которое ангел вложил в уста умершего Адама. Под этим деревом Соломон после производит суд над своим народом Латинский текст см. ibid., s. 10–11.. Другая вариация говорит, что из рая взяты были сыном Ноя, Ионитом (Ionitus), три отростка, которые потом чудесным образом срослись вместе. При Давиде дерево является на Ливане, и царственный пророк в трех составных частях его (ель, пальма и кипарис) узнает символ единосущной Троицы. Не Давид, муж крови, а Соломон, мирный царь, строит храм Иегове и хочет употребить в дело и это дерево. Но последнее является то слишком длинным, то слишком коротким. Тогда царь ставит его пред храмом для всеобщего почитания. После пророчества Сивиллы народ бросает дерево в купель Силоамскую, позднее названную piscina probatica Овчая купель. Наконец, на этом же дереве на Кальварии был распят Иисус Христос Мейер приводит латинский текст в стихах, взятый им у Готфрида Витербского. См. ibid., s. 12–14..

Широкое распространение находят потом еще две новые черты в рассказе: 1) крест, орудие смерти Господа Иисуса Христа, имеет свое начало в ветке, или стебле, который принес Адаму сын его из рая; 2) оказавшееся негодным при построении храма дерево не почитается, а служит мостом (чрез поток); царица Савская боится переходить по нему, благоговея пред будущею его судьбою. – Наконец, после различных вариаций и изменений Ibid. S. 10–28., к концу XIII-го века рассказ является в форме длинной легенды, в которой хотя фантазия автора многое переработала по-своему и немало внесла от себя, однако прежние основные черты легенды остались те же Эта легенда, подробно передающая историю крестного древа от Адама до Ноя, Авраама, Моисея, Давида и наконец – Христа, т.е. на протяжении всех тех пяти периодов, на какие средневековая теология делила всю ветхозаветную историю, нашла удивительный успех почти во всей Европе. Вполне соответствуя духу времени, она распространилась «от Исландии и Швеции до Испании, от Корнваллиса до земли греческой». Вот главные черты содержания этой легенды. Лишенная райского блаженства, первая чета поселилась неподалеку от рая, в долине Эброн. Здесь родились у нее первые два сына; здесь же имело место убийство младшего брата старшим. Более двухсот лет прошло после этого несчастия до того времени, когда родился у них благочестивый и послушный Сиф. Дожив до глубокой старости, на 933 году Адам стал печалиться, видя, как велика будет сила зла в его потомстве. Ему хочется знать, скоро ли исполнится обещание, данное ему Богом при изгнании из рая. И вот, с этою целию посылает он в рай к херувиму Сифа. Последний тою дорожкою, на которой еще оставались незаросшими следы шагов его родителей, покидавших место своего блаженства, приходит к херувиму и передает ему вопрос Адама. Тогда херувим приказывает ему подойти к дверям рая и заглянуть в них. Сиф исполняет приказание и, возвратившись, рассказывает херувиму, что видел он в раю. Так повторяется три раза. Кроме роскошной, благодатной природы, Сиф видел в раю, между прочими, дерево многоветвистое, но без коры и листьев. Это дерево, когда смотрел он в двери рая в третий раз, поднялось до небес и там, на вершине его, был спеленатый младенец; в то же время корень дерева проник сквозь землю в преисподнюю, где увидел Сиф и душу брата своего Авеля. Объяснив это видение как символ искупления рода человеческого по исполнении времен чрез Сына Божия, ангел, тем самым дает Сифу ответ на вопрос Адама. В заключение Сиф получает от ангела три зерна того плода, которым соблазнились его родители, вместе с приказанием положить их под язык умершего Адама. Из этих зерен должны вырасти кедр, кипарис и сосна, символ святой Троицы. Обрадованный вестью, принесенною сыном, Адам прожил еще три дня и умер. Очень скоро выросли три стебля из зерен, положенных под языком умершего, но достигнув высоты только одного локтя, они оставались в таком положении, не теряя зелени, «от Адама до Ноя, от Ноя до Авраама, от Авраама до Моисея». Вождь Израиля, уразумев в них символ святой Троицы, извлек их из уст Адама, обернул чистыми пеленами и как великую святыню носил с собою в пустыне. Здесь все ужаленные ядовитыми змеями получали от них исцеление. Пред смертию своею Моисей посадил их у подошвы горы Фавора, где оставались эти стебли тысячу лет до времени Давида. Этот царь-пророк, получив наставление от Духа Святого, отправился к тому месту, где стояли стебли, и, взяв их, с песнями и звуками музыкальных инструментов принес в Иерусалим, где многие больные получали от них исцеление. Не выбрав еще места, где можно было бы с честью посадить эти стебли, Давид положил их на ночь в одной цистерне, приставив к ней стражу. На другой день оказалось, что стебли пустили корни на дне цистерны и, поднявшись, соединились вместе. Прославляя Бога за такое чудо, Давид не тронул дерева, а обнес его стеною и каждый год посредством серебряного кольца стал обозначать степень его возрастания. Так продолжалось тридцать лет, когда дерево сделалось взрослым. Под ним оплакивал царь грехи свои и здесь же составил свою псалтирь. После его смерти сын и преемник его, Соломон, начал строить храм Богу. Случилось, что ни на Ливане, ни в других рощах мастера не могли найти бруса для перекладины. Тогда с дозволения царя они срубили то дерево и сделали из него брус в 30 локтей. Но как ни прилаживали его к зданию, он оказывался то слишком длинным, то коротким. Пораженный таким чудом, Соломон приказал святое дерево положить в храм для всеобщего почитания. Здесь однажды некая Максимилла неосторожно села на него, и вдруг ее одежда начала гореть, как будто она была из пакли, женщина же, исполнившись пророческого духа, закричала: «Господь мой и Бог мой Иисус»! За эти слова она была обвинена в богохульстве и побита камнями, а дерево рассвирепевшие иудеи вытащили за город и бросили в овчую купель Вифезду (probatica piscina). Но ради прославления дерева сходил сюда ангел Господень и в известное время давал целебную силу воде. Видя это, иудеи вытащили его и отсюда и сделали из него мост чрез Силоамский пруд. Здесь увидела его Сивилла, прибывшая в Иерусалим послушать мудрость Соломона, и перейдя источник босыми ногами, пророческим голосом воскликнула judicii signum tellus sudore madescet. Когда осужден был Иисус Христос, один иудей пророческими устами сказал: «возьмите древо царское, которое лежит пред городом, и сделайте (из него) крест царя иудейского». Итак, отрезав третью часть святого дерева, сделали из нее крест, семь локтей длины и три локтя в поперечнике, на котором и был распят Господь Иисус Христос во спасение всех. – Латинский текст этой легенды был переведен с различными вариациями и переделками на многие языки, и легенда, быстро распространившись, сделалась достоянием всей Европы. Но увлечение ею прошло вместе с концом средних веков, и только там, где «северный ветер реформации мало повредил цветы религиозного романтизма, да у людей, под обаянием фантастических чар романтизма, забывших о критике, она имела еще некоторое значение». – Полный латинский текст легенды см. у Мейера, ст. 31–49..

Все эти фантастические с библейскою окраскою легенды о чудесном трехсоставном дереве, интересные сами по себе, конечно, не могут дать ответа на вопрос: из какого дерева был сделан крест Иисуса Христа. Но так же и мнения тех, которые думали дать ответ на него, уже по одному разнообразию своему не имеют почти никакого значения. Так, нидерландец Липсиус утверждал, что таким деревом был дуб Lipsius. III. De cruce, c. 13.. Другие указывали на четыре рода деревьев: пальму, кедр, кипарис и оливу В Glossa Clement. 1. de sum. Trinitat. et Fide cathol. говорится: fertur crux quatuor habuisse genera lignorum: cedrum in stipite, palmam in palo per longam, cupressum in ligno ex transverso, olivam in tabula super crucem.. Из отцов Церкви Киприан (de pass. Chr.) называет только пальму, в то время как греческие писатели, например, Кантакузен, – кипарис, сосну и кедр. При решении этого вопроса прежде всего нужно принять во внимание то, что крест Господа был самым обыкновенным орудием распятия, ничем ни отличавшимся от других крестов, на которых часто приходилось римлянам казнить рабов и важных общественных преступников. Но для таких орудий позорной казни римляне не могли употреблять первое попавшееся под руку дерево. Некоторые из лучших родов деревьев у них были посвящены богам. Так, дуб был посвящен Юпитеру, тополь – Геркулесу, лавровое дерево – Аполлону, олива – Минерве и проч. Plin. Hist. nat. T. I. XII. c. 1. Parisiis. 1727. Из таких же деревьев, как персиковое и кедровое, искусная рука резчика вырезывала фигуры тех же богов Ibid. T. I. XIII, c. 5. 9. Сравн. XIV, c. 1.. Уже такое высокое назначение этих деревьев не дозволяло римлянину употреблять их на то орудие казни, которое большею частию носило презренное имя infelix lignum, или arbor, infamis stipes, т. е. несчастного, бесславного, презренного дерева Liv 1, 26. Minuc. Fel. Oct. c. IX.. Возможно, что и род дерева брали подходящий, какое-нибудь из так называемых arbores infelices damnataeque religione, деревьев одичавших и не приносивших никаких плодов Infelices existimantur damnataeque religione, quae neque seruntur unquam, neque fructum ferunt. Plin. Hist. Nat. T. II. XVI. c. XXVI. Сравн. Cicer. pro Rabir. not. 19 ad cap. IV.. Может быть, в этом смысле говорил и Григорий Нисский: «дерево креста Господня всем человекам спасительно несмотря на то, что есть часть, как я слышу, древа презренного и многих бесчестнейшего» Τὸ δέ τοῦ σταυροῦ ζύλον πάσιν ἀνθρώποις ἐστί σωτήριον, μέρος ὤν, ὡς ἀκούω εὐκαταφρονήτου τοῦτο καὶ τῶν πολλῶν ἀτιμοτέρου. Greg. Nyss. Serm. in Baptis. Christi.. Конечно, это лишь предположение, да и весь вопрос принадлежит к той области, где возможны только предположения. Даже допустив, что римлянами при выборе дерева креста вообще руководил именно такой принцип, мы не имеем данных отрицать и того, например, что этот принцип мог не иметь особенного значения в Иерусалиме, в стране, населенной не римлянами, а народом с совершенно другою религиею, складом жизни, взглядами и обычаями. Да наконец, даже если бы и здесь римляне оставались до мелочей верными самим себе, то все же еще можно спорить, не было ли допущено случайное исключение при казни Господа Иисуса Христа и не был ли сделан его крест из первого попавшегося под руку дерева, например, из маслины или сикомора.

Легче ответить на другой вопрос: был ли крест Спасителя покрашен? Светоний упоминает об одном кресте высоком и окрашенном в белый цвет как о явлении особенном, допущенном наместником Испании Гальбою с целью выделить распятого на этом кресте из среды других казненных Suet. Galb. 9; multo praeter ceteras altiorem et dealbatam statui crucem jussit.. Большею же частью орудие распятия приготовлялось на скорую руку, самым простым способом, и покрывать его еще какою-нибудь краскою было бы совершенно излишнею, бесполезною заботою.

Всякая фигура, образующаяся двумя в одном пункте соприкасающимися или пересекающими друг друга линиями, уже имеет право на название crux. Но кажется, древнейшая и простейшая форма, носившая это имя, получалась от наложения горизонтальной линии на вертикальную (Т). На востоке в древности был обычай выжигать такой знак на бедрах и на шее лошадей. Тот же знак употреблялся в египетских письменах и на древних иудейских монетах заменял еврейское ת См. Real-Encykl. v. Dr. Herzog, s. VIII. 1857, s. 55. Kreuz. v. H. Merz. Сравн. Bibel-Lexikon v. Schenkel. B. III, s. 601–603.. Наконец, он же перешел в греческий, латинский и все происшедшие от них алфавиты. Но в собственном смысле crux и соответствующее ему греческое σταυρός служили обозначением не всякой фигуры, имевшей указанную форму, а особого орудия казни, печальная честь изобретения которого принадлежит не грекам и римлянам. Классический мир позаимствовал его, может быть, у финикиян и карфагенян, а эти у какого-нибудь из восточных народов См. Real-Encykl. v. Herzog. B. VIII, s. 55.. На столб, вкопанный в землю или другим каким способом прочно поставленный в вертикальном направлении, накладывали сверху поперечный брус, к концам которого, имевшим одинаковую длину, прикрепляли руки осужденного на смерть. Таким образом, тело должно было висеть вдоль вертикального столба, причем для большей устойчивости прикрепляли к столбу и его ноги. У римлян такой формы крест получил имя crux commissa См., напр., Tertull. contra Marc. III. c. 22.. Но дав у себя место тому, что называли они servile supplicium, римляне стали употреблять, как орудие распятия, еще два вида креста. Их crux decussata, имевший фигуру почти буквы Х, составлялся из двух, одинаковой величины, прямых брусьев, соединявшихся вместе на средине своей под острым углом Hieron. in Jerem. c. 31. Joh. Damasc. de fide orthod. IV, 11.. На месте казни вкапывали в землю два конца такого креста настолько, чтобы он мог прочно стоять; затем руки и ноги осужденного протягивали и прикрепляли на всех четырех концах его, так что тело казненного было в вертикальном положении Сравн. Lips. de cruce 1, 7. Crux decussata известен еще под именем Андреевского креста, так как по преданию на таком кресте был распят св. апостол Андрей Первозванный. Вместе с тем новейшие археологи склонны видеть в crux decussata не орудие казни, а только символ, под которым прикровенно изображался крест или самое имя Христа. См. «Христ. Чт.» 1868, № 11: «К истории изображений креста и распятия» (стр. 740). «Странник», 1890, Авг.: «Иконография креста Христова», стр. 472.. Наконец, римляне употребляли еще crux immissa. Он отличался от более древнего crux commissa только тем, что поперечный более короткий брус срединою своею не накладывался на верхний конец вертикального столба, а прикреплялся к этому столбу несколько ниже. Верхний конец, таким образом, поднимался над перекладиною или поперечным брусом (+). Для того чтобы тело распятого имело больше опоры на кресте и тяжестью своею не оторвало рук от гвоздей, на средине вертикального столба приделывался еще небольшой брус, или деревянный гвоздь (clauis, palus, pegma), который по форме своей напоминал рог Кαὶ τὸ ἐν τῷ μέσῳ πηγνύμενον (ξύλον) ὡς κέρας, καὶ αὐτὸ ἐξέχον ἐστιν, ἐφ' ᾧ ἐποχοῦνται οἱ σταυρώμενοι. Iust. dial. cum Triph. c. 91.. Он должен был служить седалищем для распятого, чем объясняются такие выражения, как acuta cruce sedere, cruci inequitare, invehi, requiescere сидеть, ехать верхом на кресте, ехать, отдыхать на остром кресте. Вместе с таким седалищем крест имел пять концов Ipse habitus crucis, – говорит Ириней (adv. haeres. II, 42, – fines et summitates habet quinque: duo in longitudine, duos in latitudine et unum in medio, ubi requiescit, qui clavis affigitur. Кажется, со времени Григория Турского (de laude s. Martyr. c. VI) некоторые желали видеть на кресте Иисуса Христа так называемое suppedaneum – подставку, или подпорку для ног; но ее не было на римских крестах. Сравн. Salmasins, de cruce; Calixtus append. ad Lips. de cruce.. – Какую из этих трех форм имел крест, послуживший орудием смерти Господа Иисуса Христа?

Обращаясь за разрешением этого вопроса к свидетельствам древних отцов и учителей Церкви, мы встречаем у некоторых из них отдельные выражения, по-видимому, говорящие за первую форму креста, т. е. crux commissa. Так, Тертуллиан, в объяснение четвертого стиха 9-й главы пророка Иезекииля, говорит, что знамение, виденное Иезекиилем на лицах мужей стенящих и болезнующих о всех беззакониих бывающих среде их В Вульгате стоит: signa Tau super frontes virorum etc., была греческая буква Таu или латинская Т, имеющая вид креста Ipsa est enim littera graecorum Tau, nostra autem T species crucis. Tertull. adv. Marc. lib. III. c. 22.. То же подтверждают Ориген, Павлин Ноланский и Иероним Τὰ ἀρχαῖα στοιχεῖα ἐμφερὲς ἔχειν τὸ ταῦ τῷ τοῦ σταυροῦ χαρακ τῆρι. Orig. in Ezech. 9, 4. Сравн. Paul. Nol. ep. 24 ad Sever. Hieron. ad Marc. c. 15; ad Hos. c. 12; in Ezech. c. 9.. Ни откуда не видно, чтобы Тертуллиан здесь мог иметь в виду, как думает Фридлиб Arch. d. Leidensgesch., s. 132., финикийское и самаританское Tau, которое имело фигуру + и X: он ясно говорит о букве греческого и латинского алфавита. Григорий Великий в объяснение слов Тертуллиана говорил, что в них указывается лишь на сходство с крестом: если бы был прибавлен верхний конец вертикальной линии над поперечником, тогда Тертуллиан сказал бы просто crux, a не species crucis Ibid., s. 131.. Такое объяснение, очевидно, ищет точности выражения в словах Тертуллиана; но еще можно спорить, как точнее сказать при виде фигуры креста, где-нибудь начертанной: крест или фигура, вид креста (species crucis)? – Не стараясь найти возможность такого объяснения слов Тертуллиана и других согласных с ним отцов Церкви, которое отвечало бы заранее поставленной цели, проще и справедливее будет видеть в них указание именно на ту форму креста, которая носила название crux commissa. Тем не менее, было бы слишком поспешно на основании этих слов приходить к заключению, что крест Господа Иисуса Христа действительно имел эту форму. За исключением только этих отдельных выражений, общее мнение отцов Церкви говорит не за этот, а за третий вид креста, crux immissa. Так, тот же Тертуллиан дает понятие о четырехконечном кресте, когда говорит: si statueris hominem manibus expansis, crucem feceris представь себе человека, распростершего руки – это изображение креста Tertull. adv. Jud. c. 11. Сравн. еще Apologet. c. 16; de idol. c. 12.. У Иустина Мученика, Минуция Феликса, Иеронима, Августина, Иоанна Дамаскина См. Iust. dial. c. Triph. 89. Minuc. Fel. Octav. c. 29. Hieron. ad Marc. c. 15, ad Hos. c. 12. August. in ps. 103. Joh. Damasc. de fide orthod. IV, 11 и др. мы встречаем такие сравнения креста, которые не оставляют ни малейшего сомнения в том, что все эти отцы и учители Церкви говорят именно о кресте четырехконечном. Любимою темою для них было утверждать и доказывать, что вид этого четырехконечного креста был положен в природе, уже при самом ее творении, и потому сама природа должна была служить прообразом и пророчеством того позорного орудия, на котором страдания Сына Божия искупили весь мир. Четыре стороны неба, летящая птица, плавающий или с распростертыми руками молящийся человек, зажаренный пасхальный агнец, весельное судно, пашущий земледелец, римские военные значки (vexilla, contabra, tropaea) и т.п. – вот обыкновенно употребляемые ими сравнения для креста. Все они приложимы только к crux immissa. Но помимо этих сравнений, мы находим у тех же церковных писателей и прямые указания именно на четыре конца креста. Сюда, кроме уже приведенных слов Иринея Лионского , дающего на четырехконечном кресте место еще особому гвоздю для сиденья, должно отнести выражения Седулия Carmin. Pasch. v. 190., Иоанна Дамаскина De fide Orthod. lib. IV c. 2. и особенно блаженного Августина. Последний говорит о кресте еще определеннее: «была широта, на которой простирались руки, длина, поднимающаяся от земли, на которой было пригвождено тело, высота, выдававшаяся вверх над поперечною балкою» Ennar. in Psalm. 130. Сравн. Epist. 120. Tract. ia Joh. 118.. – Все это приводит нас к тому убеждению, что именно четырехконечный или, если считать и гвоздь для сиденья, то пятиконечный крест послужил орудием казни Господа Иисуса Христа.

Если на монетах императоров Констанса и Константина встречаются изображения креста трехконечного, если, далее, на одном древнем кольце, о котором говорит Ариньи Aringhi. Roma subterr. II, 387. См. Archäol. ct. Leidensgesch. v. Friedlieb, s. 132., выбита монограмма Иисуса Христа с крестом также формы римского crux commissa, то эти и другие им подобные примеры древнехристианских изображений креста справедливее считать исключением. Они могут наводить лишь на ту мысль, что сама древность не сразу решила вопрос относительно формы того священного древа креста, которое послужило орудием смерти Спасителя мира. По крайней мере, в четвертом веке, когда вместе с религией христианскою и почитание изображения креста как символа нашего спасения стало явлением дозволенным и очень распространенным, не везде и не сразу явилась одна и та же форма креста. Разногласие в этом случае тем естественнее, что христианство принимали те же римляне, которые знали в своей практике не одну форму креста. Отсюда становится весьма понятным, что в то время, как большинство сюда относящихся памятников христианского искусства говорит за четырехконечную форму креста Господня Весьма древнее изображение на одном стеклянном сосуде представляет христианина с crux immissa + на челе. Та же форма креста находится на гробнице св. Домитиллы и еще одном надгробном памятнике древнее IV в. См. «Хр. Чт.» 1868, № 11, стр. 744. Friedlieb, ibid., s. 133., встречаются отдельные примеры и другой формы. Но уже одно то, что в эпоху глубокой же древности раз и навсегда установилось определенное мнение относительно формы креста Господня, что эта форма неизменно потом хранится в христианстве на пространстве пятнадцати веков и, смело можно сказать, останется в нем, пока стоит мир, – уже одно это сильнее всех побочных соображений должно говорить нам, что именно такой формы крест, римский crux immissa, послужил орудием страданий и смерти Господа Иисуса Христа. Глубокое основание для себя этот непоколебимый взгляд всей Церкви христианской находит, между прочим, и в самом Евангелии. Тот, кто сам стоял на Голгофе и был свидетелем страданий и смерти Спасителя мира, мог бы более, чем кто-нибудь другой, сказать о внешнем виде креста Господня. Но ученик, его же любяше Иисус, святой Евангелист Иоанн ничего не говорит нам об этом. Таким же молчанием обходят это и другие евангелисты. Только у одного из них мы находим краткое замечание, имеющее для нас, при отсутствии других данных, большое значение. Кαὶ ἐπέθηκαν ἐπάνω τῆς κεφαλῆς αὐτοῦ τὴν αἰτίαν αὐτοῦ «и поставили над головою Его надпись, означающую вину Его», – говорит евангелист Матфей Мф. 27:37.. Эти слова евангелиста ясно показывают, что крест на котором был распят Господь Иисус Христос, не был crux commissa, потому что на таком кресте не нашлось бы места для дощечки, с надписью вины казненного, именно над Его головою. Для того, чтобы поместить здесь такую дощечку, необходимо, чтобы вертикальный, основной столб креста имел продолжение свое вверху, над поперечным брусом, а в таком случае уже получится не commissa, a immissa crux, крест четырехконечный.

Приготовлением этого-то «несчастного и бесславного древа» занялись воины, быть может, на том же дворе близ здания претории, который служил местом истязаний Господа Иисуса Христа. Уже здесь крест мог получить свой надлежащий вид, т.е. два бруса его могли быть положены один на другой и скреплены; но иногда это откладывалось до места казни.

Пилат, побежденный настойчивостью, злобой и наглостью членов Синедриона и видя, что ничто не помогает, но смятение увеличивается, взял воды и умыл руки перед народом, и сказал: невиновен я в крови Праведника Сего; смотрите вы! (Мф. 27:24). Кровь Его на нас и на детях наших (ст. 25), – неистово кричал народ, заразившийся чувством злобы своих руководителей. И Пилат решил быть по прошению их, и отпустил им посаженного за возмущение и убийство в темницу, которого они просили, а Иисуса предал в их волю (Лк. 23:24–25). Омыл Пилат перед народом руки, но это формальное оправдание участия в беззаконном суде не избавило его от укоров совести. И совесть стала мучить его еще сильнее, когда он узнал, что император Тиверий намеревался даже включить Иисуса Христа в число римских богов и, только ввиду протеста сената, ограничился распоряжением не преследовать учеников Христовых.

Вскоре после суда над Иисусом Христом Пилат, по жалобе на него самарян, за жестокость и различные преступления по службе был отрешен от должности и сослан в Галлию, где и окончил жизнь самоубийством.

Откуда эта противоречивость в Пилате? Откуда такое раздвоение воли в одном и том же человеке? Пока предстоял Пилат свету лица Христова — от всего сердца хотел он отпустить Праведника. Но когда обуяла его тьма иудейская, он согласился с делами тьмы. Это семя, павшее в терние. Пока над семенем сиял лик Христов, оно проросло и взошло. Но как только лишилось оно света — тотчас заглушил его мрак терния.

Пока Господь Иисус владычественно говорил Пилату о Царе Небесном:
"Ты не имел бы надо Мною никакой власти, если бы не было дано тебе свыше",
— Пилат чувствовал себя побеждаемым страхом пред Богом.
Но когда толпа иудеев крикнула Пилату:
Если отпустишь Его, ты не друг кесарю,
— Пилат был полностью сломлен страхом перед царем земным. И страх за плоть возобладал над страхом за душу, как и поныне это порою случается.

Пилат был учеником светской мудрости.
А светская мудрость не дает сил, но вселяет страх.
Светская мудрость поддерживает не душу, а тело.
Светская мудрость вселяет страх не за душу, а за плоть и за всё плотское.

Вот и в Пилате наблюдаем мы ясный и несчастный пример того, каких людей — минуя Бога и наперекор Христу — воспитывает светская мудрость.

Впрочем, слабохарактерная и шаткая душа Пилата — это показательный тип не только язычников, но и неутвержденных христиан. Некоторые христиане изо дня в день неощутимо, а подчас и бессознательно, то порываются освободить Христа от мрачного и преступного иудейского инстинкта в себе, то, опять, повинуясь этому инстинкту, равнодушно отправляют Его на распятие. Это, как правило, бывает в том случае, когда тот или иной христианин нарушит какую-либо Христову заповедь во имя исполнения некой своей телесной прихоти. То свет этой заповеди озарит сердце слабовольного христианина, то плотская тьма настолько над ним сгустится, что он полностью ей уступает.

Господи долготерпеливый, не отврати света лица Твоего от нас ни на мгновение ока — дабы не одолела нас тьма. Господи, помоги нам пребыть чадами света до конца. Тебе слава и похвала вовеки. Аминь.

Когда первосвященники поняли, что Пилат намерен все-таки отпустить Христа, они решили добиться Его казни с помощью угроз. Как только Пилат появился из здания претории Претория – резиденция римского наместника. и вновь спросил иудеев: «Царя ли вашего распну?», – они, словно забыв, что ненавидят язычников и римскую власть, закричали: «Если отпустишь Его, ты не друг кесарю; всякий, делающий себя царем, противник кесарю» (Ин. 19:12). Угроза иудеев написать донос императору подействовала на Пилата, и он уступил их желанию. Разбойник Варавва получил свободу, а Христос был приговорен к распятию. Пилат демонстративно умыл руки перед народом, сказав: «Невиновен я в крови Праведника Сего; смотрите вы» (Мф. 27:24). На эту попытку самооправдания толпа отреагировала криком: «Кровь Его на нас и на детях наших» (Мф. 27:25) – то есть иудеи приняли на себя ответственность за смерть Христа. Подлинное значение этих безумных слов открылось вскоре, когда римляне потопили Иерусалим в крови и разрушили его, а также в дальнейшей истории еврейского народа, полной кровавых гонений и преследований.

После суда Христос опять отдан был в руки римских воинов для исполнения приговора.