Псалтирь 50 глава 21 стих

А ныне жертва за беззаконие, то есть дух смущенный и сердце смиренное; затем жертва праведности, только хвала. Ибо, блаженны живущие в доме Твоем, во веки веков будут славить Тебя, ибо это есть жертва праведности. Приношения и всесожегаемая. Что такое всесожегаемая? Целая жертва сгорела в огне. Когда целое животное клали на жертвенник и сжигали в огне, это называлось всесожжением. Пусть божественный огонь охватит нас целиком, и этот пыл охватит нас целиком. Какой пыл? Нет и того, кто укроется от его зноя. Какой пыл? Вот о чем говорит Апостол: Духом горячим.  (Рим. 12:11) Пусть не только наша душа будет воспламенена божественным огнем мудрости, но и наше тело; чтобы это могло заслужить их бессмертие; так пусть будет вознесено всесожжение, чтобы смерть была поглощена победой. Приношения и всесожегаемая.  Тогда они возложат на жертвенник твой тельцов. Откуда телята ? Что Он при этом изберет? Будет ли это невинность нового века или шеи, освобожденные от ига закона?...

Пророк снова говорит о жертве: тогда Ты благоволишь принять жертву, возношение и всесожжение Тебе: тогда возложат на алтарь Твой тельцов.

Жертва вроде бы отрицалась в псалме: всесожжения не благоволиши. А здесь утверждается обратное: благоволиши жертву правды. Тут уже иное всесожжение.

Христос сказал: «Не можете служить Богу и мамоне» (Мф. 6:24) — земному богатству. Господь принимает от нас всецелую жертву правды — полное и свободное принесение Ему себя, своих сил. Человек всё предаёт в Его руки. И это похоже на всесожжение.

Давид просит, чтобы над такими людьми было Божие благоволение, чтобы они часто появлялись на земле, шли избранным путём: и тогда возложат на олтаръ Твой тельцы. Эти тельцы, подобно Агнцу Божию, захотят понести на себе неправду и злобу других, приобщиться дару несения креста Господня. Они будут служить Творцу в духе и истине (Ин. 4:24). Совершать приношение, которое Бог не отвергнет.

Тогда благоволиши жертву правды (тогда с благоволением примеши жертву правды, то есть Тело и Кровь Иисуса Христа, Который есть правда наша), возношение и всесожегаемая (возношением называются те же Святые Тайны, возносимые на литургии в жертву Богу Отцу за всех; всесожигаемая — разумеется также Святые Тело и Кровь Господа, потому что Господь на кресте принес Себя в жертву всесожжения, сгорая от крестных мучений всем телом). Тогда возложат на алтарь Твой тельцы (то есть распнут плоть с бессловесными страстями и лишенную ветхой, греховной жизни, возложат на алтарь Твой, то есть принесут в жертву Тебе).

Then shalt thou obtain the sacrifice ofjustice, oblations and holocausts: then shall they lay calves upon thy altar. Often very holy men make some request in such a way that the promise of a vow is also  attached to it. For example: What shall I render to the Lord for all the things that he hath rendered to me? I will take the chalice of salvation, and I will call upon the name of the Lord. Likewise here the Father is told: Then shalt thou obtain the sacrifice ofjustice, in other words, the most glorious Passion of Your Son, who offered Himself as a sacrifice for all men so that the world might obtain the salvation which it did not deserve through its own works. There is a very fine statement here of why the Passion of the Lord is to be revered as the sacrifice of justice. Next comes: Oblations and holocausts. This phrase now refers to faithful Christians who were to believe after the coming of the Lord, so it indicates that the hearts of living men, and not the limbs of dead cattle, are to be sacrificed. Fire which is itself destructible destroyed the second, whereas the fire of life racks the first. The cattle were at once reduced to ashes, whereas men’s hearts bring the flames of affliction to our souls for a time, but lead them to the eternal joys of a pleasant Paradise. Next comes: Then they shall lay calves upon thy altar; they means the priests, when the Catholic Church has been built up by the Passion of the Lord. Since he has earlier said: With holocausts thou wilt not be delighted, we must investigate why he has here in turn promised that calves will be sacrificed. These words are expressed by the figure of allegory, which says one thing but means another. He used the word calves either for innocents full-grown who are in the first flush of youth and whose necks are known to be strangers to the yoke of sin—he retained the word calves to show that the practice of the Law now past foreshadowed events to come—or he holds out promise of those preachers of the gospel whose image the evangelist Luke took on with the form of a calf. They were not to assault the air with lowing, but to fill the world with proclamation of faith in the Lord. Alternatively we are to interpret calves as those who offered their lives as victims of sweetness on sacred altars. Father Augustine, during a discussion of those gospel figures, says somewheres that the Lord Himself is a calf who offered himself as a victim for the salvation of all. So whether the word is to be understood of young adults or preachers or martyrs, the prophet was able to pledge to the altar of the Lord the calves which he knew were appropriate to the Christian religion. 

Conclusion Drawn From the Psalm

A most sweet psalm has flowed forth, coming down from a bitter stream of repentance. But what tears are we to believe that the people of Israel shed, when their prince lamented with such affliction? Who would not have wept when he wept? Who would not have grieved and groaned when the king in place of a bejewelled diadem wore ashes on his head, and was hoary with dust and not age? He was unwilling to appear adorned externally when he knew that he was most foul within; he was more handsome in his grime, for he rejected the pomp of the world in his sinful state. The sorrow of one heart was a sufficient corrective for the body-politic, when he incurred the charge of madness by presuming to be joyful. Happy indeed three and four times over is that state in which a secular lord won the merit of repentance before God, and the heavenly King received the glory of crucifixion! This is the reason why, though seven psalms of penitents are taught in the book, it has become customary in the Church that whenever pardon for sins is sought, the Lord is entreated through this one, and rightly. First, because in no psalm is such virtuous humility—an attitude particularly necessary for penitents—displayed, that a powerful king, set on a prophet’s pedestal, hastened to lament his sins as the most abject of men; second, because after the promise of forciveness he bound himself with such constraints of tears as if he had not been forgiven at all. The type of entreaty chosen was most restrained and appropriate, such as every truly wise generation should seek and could hasten to achieve on the spur of the moment. Nothing involving diffculty is stated here, as it is in the other penitential psalms. For example, in Psalm 6: Every night I will wash my bed: I will water my couch with my tears.” Nor does it contain what Psalm 31 states: Thy hand was heavy on me: I was turned in my anguish while the thorn was implanted. Nor the words of Psalm 37: My sores are putrefied and corrupted because of my foolishness. Nor the statement in Psalm 101: For I did eat ashes like bread, and mingled my drink with weeping. Nor the phrase in Psalm 129: Out of the depths I have cried to thee, O Lord. Nor that in Psalm 142: For the enemy hath persecuted my soul: he hath brought down S my life to the earth. He hath made me to dwell in darkness as those that have been dead of old, and my spirit is anxious within me.? Once he has been rebuked by the prophet and terrified by the recognition of his sin, the king begs the most indulgent Judge that through His mercy he may be cleansed and wholly purified of the foulness of all his sins. Like an exemplary master, the Lord in other cases has imposed stern modes of satisfaction on stronger men, and has permitted to the weak these modest ones; and our loving mother the Church has rightly chosen the second, to entice her sons by every means to the grace of a most conciliatory confession. Perhaps a further meaning is to be grasped here: that the psalmist said in this psalm: Let me teach the unjust thy ways, and the wicked shall be converted to thee, because he foresaw that in the future people would through this psalm seek the gifts of most abundant repentance. Let us see clearly why it is permissible for us to repeat this psalm in frequent meditation without its preventing us from seeking ecclesiastical privileges, whereas if it is recited by a priest over us with a vow of repentance, we are rightly forbidden by the canons to advance further, since pardon is being granted us in the Lord’s person. Whatever we obtain in Christ’s name ought to comprise a judgment both inviolable and definitive. So an individual can practise repentance regularly by himself, but when bestowed through a priest it does not permit us to seek further ecclesiastical distinctions. The number of this psalm is not otiose. It has reference to the year of the jubilee, which among the Jews dissolved old contracts and obligations, and which in Leviticus the Lord ordered all dwellers on earth to call the year of remission.’ The number also refers to Pentecost, when after the Lord’s ascension the holy Spirit came on the apostles, working miracles and imparting the gift of charisms. So too this psalm, which is given the number 50, if recited with a pure heart, looses sins, cancels the bond of our debt, and like the year of remission frees us through the Lord’s kindness of the debts of our sins. 

++Комментарий на Псалмы, 50++

Давид понимал и предвидел, наконец, и то, что преступление его, как скоро оно станет известным, непременно возбудит волнение в его городе и даже мятеж против него самого. Между тем, в то время велась война с Аммонитянами, которые, при первой возможности, могли бы воспользоваться этим несчастным обстоятельством, подступить к самому Сиону и даже разорить город Иерусалим. Такое опасение было тем более основательно, что Сион был недостаточно защищен, — его древния степы, повидимому, очень обветшали, нужно было сооружать новыя стены. В виду этого царь Давид и просит Господа: „облагодетельствуй, Господи, по благоволению Твоему, Сион, — да будут созданы стены Иерусалима!" — Стены Иерусалима действительно были устроены вновь, но уже при преемнике Давида, его сыне Соломоне (3 Цар. 2:35; 3:1; 11:27). Тогда, говорит Давид, благоволиши жертву правды, возношение и всесожегаемая, разумеется — когда Ты, Господи, примешь сокрушение духа царя, как приятную жертву, спасешь его, сохранишь мир в городе; тогда благоугодна будет Тебе жертва правды или жертва за оправдание, благодарственная жертва, а также возношение и всесожжение: Ты примешь все нх, как знав благодарности за Твои благодеяния царю, городу и народу. „Тогда возложат на алтарь Твой тельцов", — возложат представители народа, благодарные Тебе за спасете царя, Сиона и всей страны, именно — тельцов, как самую ценную вещественную жертву (Пс. 49:14-15).

Итак, сознание Давида, что он зачат в беззаконии и рожден во грехе, и что для искупления греха недостаточно никаких жертв, т. е. сознание своей крайней безпомощности, это сознание заключает в себе необходимую потребность высшей жертвы, именно искупительной жертвы Христа Спасителя, как Едипаго непорочнаго Агнца, взявшаго на Себя грехи всего мира (ср. Пс. 48:6-13.16; 49:8-15; Ис. 53:4-6. 11. Ин. 1:29, 35-36).

В конец, даже до скончания века, псалом сей, Давиду от Духа Святаго вдохновенный, воспевай быти имать, во образ покаяния всякому согрешающему, яко человек покаянием может жестокости суда Божия уклонитися. Содержится же во псалме сем и пророчество о Воплощении Христа, грешников Спасителя, Егоже пророк по обетованию Божию усердно желая, вопиет: воздаждь ми радость спасения Твоего. Сей псалом покаянный, четвертый.

Первоначальным намерением Божиим было то, чтобы мы рождались не через брак и тление. Преступление же заповеди Божией Адамом и Евою ввело брак, и поэтому все рождаемые от Адама зачинаются во грехах. Но не брак обвиняет пророк и не брачное общение, напротив — выставляет на вид беззаконие прародителей. Так как они согрешили, то подпали тлению; а сделавшись тленными,—таковых родили и детей, и зло для них стало естественным и природным.

Во Едеме земля приносила плоды без труда, не было мясоядения среди зверей, тишина и мир были. Адам, восходя в обожение, должен был рай перенести во всю землю. Новый Адам — Христос, Бог и Человек, пришел совершить обновление мира.