К Римлянам послание ап. Павла 7 глава 18 стих

(7:18—20). Для того чтобы правильно понять этот отрывок, следует различать понятия «тело» (σώμα) и «плоть» (σάρξ).

Тело для апостола Павла — это не просто материальная оболочка человека, а совокупность всех проявлений жизни организма, раскрывающих его божественный замысел. Плоть же — это душевно-телесный состав человека, одушевлённое тело, живущее особой от Бога жизнью.

Тот факт, что Бог сначала сформировал материальное тело, а потом вдохнул в него дыхание жизни, означает, что люди представляют собой живые тела, а не воплощённые души. Поэтому человек не только обладает телом, он является им. В человеческом теле полностью отсутствует какое бы то ни было прирождённое зло. В стихе 8:23 говорится о будущем «усыновлении, искуплении тела нашего». Но так как грех часто овладевает человеком именно через тело, апостол Павел иногда использует этот термин параллельно термину «плоть». Он называет его телом «греховным» (6:6) или телом смерти (7:24).

Слово «плоть» Павел употребляет не просто в значении «тело», как мы говорим о плоти и крови. Он имеет в виду падшую человеческую природу с её постоянным влечением к греху. Жить по плоти означает жить жизнью, в которой преобладают стремления и желания своего «я». Можно сказать так: тот, кто живёт «по плоти», делает плоть своим богом. «Плоть» — это человек, сотворивший из себя идола, руководствующийся эгоистическими побуждениями и предоставленный лишь самому себе.

Апостол Павел определяет плоть и грех как силы, рабом которых стал человек и перед которыми он бессилен: «Я ведь не знаю, что совершаю; ибо не то делаю, что хочу, а что ненавижу, то творю. Но тогда уже это не я совершаю, но живущий во мне грех» (7:15, 17). В результате человек внутренне расколот: «Итак, я нахожу закон: когда хочу творить доброе, мне предлежит злое. Ибо я услаждаюсь Законом Божиим 1зо внутреннем человеке, но вижу иной закон в членах моих, который воюет с законом ума моего и делает меня пленником закона греха, который в членах моих... Итак, сам я умом служу Закону Божию, а плотью закону греха» (7:21-23, 25). Следовательно, непрерывное состояние борьбы и постоянная внутренняя раздвоенность определяют, для апостола Павла, суть человеческого существования под законом.

Грех действует в человеке, но человек не лишается по этой причине ответственности, потому что грех всегда действует так, чтобы человек сам хотя бы на короткое время захотел его совершить. А много и не надо — лишь на время делания греха. Однако нужно согласие человека, и грех — это внутреннее зло — агитирует, аккуратненько подводит и губит человека. Это зло, конечно же, суть реальный демон, который живет в сердце некрещеного, а на крещеного действует извне через плоть, плотские пожелания. Святой Диадох Фотикийский учит, что у человека крещеного в сердце демона нет, если он сам не занялся магией или отступничеством. Демон действует на него через плоть и создает эту раздвоенность. Действует он именно так, как описал апостол Павел.

Святитель Феофан Затворник пишет: «Знаю по опыту, опытами собственной моей жизни удостоверился я, что: не живет во мне, то есть во плоти моей, доброе. Душа и плоть, как твари Божии, добры; но вследствие падения стали седалищем всего недоброго. Вселилась в них самость со страстями и все их силы и потребности обращает на самоугодие. И образовался тут среди естества особый некий корпус самостный, страстный, самоугодливый. И в сем-то корпусе — пришлом — не живет доброе»¹. Доброе не живет в этом «чужом», в этой гадюке, глисте внутри души и тела человека. Эта гадюка разлагает человека, она действует везде, распространилась по всему телу.

Павел показывает здесь, что человек, будучи рабом греха, исполняет не свою волю, но волю этого хозяина. Даже будучи несогласным с ней, он вынужден ее исполнять.

Уму человеческому непонятно, как это Бог дает просящим, обретается ищущими, отверзает толкущим и вместе с тем является не ищущим Его, обретается не вопрошающими о Нем, весь день простирает руки к людям не покоряющимся и пререкающимся, упорных и удаляющихся призывает, не хотящих влечет к спасению; у желающих грешить отнимает случаи к исполнению своих желаний и милостив к неправдам их. Как спасение это принадлежат и нашей воле, ибо говорится: «если захотите и послушаетесь, то будете вкушать блага земли» (Ис. 1:19), и вместе с тем оно есть дело не хотящего, не текущего, но милующего Бога (Рим. 9:16); как это Бог воздаст каждому по делам его, и вместе с тем Бог производит в вас и хотение и действие по Своему благоволению (Флп. 2:13), «и сие не от вас, Божий дар: не от дел, чтобы никто не хвалился» (Еф. 2:8–9); почему это говорится: «никто не может придти ко Мне, если не привлечет его Отец» (Ин. 6:44); почему повелевается нам сотворить себе новое сердце и новый дух (Иез. 18:31), и вместе с тем говорится: и дам вам сердце новое и новый дух дам вам, и возьму сердце каменное от плоти вашей и дам вам сердце из плоти, как это Господь велит Иерусалиму: «смой злое с сердца твоего» (Иер. 4:14), а пророк просит самого Господа создать в утробе его сердце чистое и говорит: «омой меня, и буду белее снега» (Пс. 50:9); как это говорится: «образумьтесь, бессмысленные люди! когда вы будете умны, невежды?» (Пс. 93:8), и: «Господь отверзает очи слепым» (Пс. 145:8). Не трудно будет решить эти сомнения, если мы будем помнить, что в деле спасения нашего участвует и благодать Божия, и свободная воля наша, и что человек, хотя может иногда сам желать добродетели, но чтобы исполнить желания свои, всегда нуждается в помощи Божией; подобно как для больного недостаточно одного желания быть здоровым, необходимо, чтобы податель жизни – Бог дал силы для здоровья. Но чтобы совершенно увериться в том, что и от природной способности, данной милосердым Творцом, иногда возникающие добрые расположения можно исполнить только при помощи Божией, для этого довольно вспомнить слова апостола: «желание добра есть во мне, но чтобы сделать оное, того не нахожу» (Рим. 7:18).

В гл. 7 Апостол возвращается к мысли о связи греха и закона, которой он касался раньше (5:20–21, ср. 3:20, Гал. 3:19). Мы имели случай отметить соотносительность Павловых понятий веры и благодати, а, с другой стороны, принципиальную противоположность веры и закона. Из гл. 6 вытекает, что домостроительство благодати заступило место домостроительству закона (ср. стт. 14–15). В гл. 7, еще раз отметив конец закона в смерти Христовой (стт. 1–4), Павел показывает, в чем состоит связь греха и закона (стт. 5–25). То, что Апостол пишет о психологии греха (ср. стт. 7–11), как влечения к запретному, о двух законах, которые борются в человеке, о власти тела, восстающего против ума (ср. стт. 22–25), отражает личный опыт пишущего, пережитый им в подзаконном состоянии, но знакомый и каждому христианину. Эта страница в Рим. принадлежит к самым сильным словам, которые когда-либо были сказаны ап. Павлом. Она имеет, поистине, общечеловеческое значение. В ст. 25б Павел подводит итог сказанному. Но ему предшествует победный клич, которым Апостол отвечает в ст. 25а на вопль раздвоенности (ст. 24). Спасение от раздвоенности – в благодати. В некоторых рукописях ст. 25а прямо говорится о благодати Божией. Но даже в лучшей форме текста, которая лежит в основании и русского перевода, мысль Павла, несомненно, о благодати. Греху, отягченному законом, противостоит благодать. Благодать и спасает человека от греха. Грех и благодать – несовместимы.

(V, В, А) Потому что желание добра прилежит мне, — говорит он, но чтобы сделать оное, этого нет и прочее. Для наглядного обнаружения того, что плоть сама в себе мучительно рождает грех, он мудро признаёт, что хотя нам прилежит благое, но ещё нет возможности исполнить его, ведь плоть принуждает ум к невольному отступлению, даже если он этого не хочет. Следовательно, что касается того, что угодно уму, он был бы вне греха, но поскольку он претерпевает неизбежное насилие, вину за это естественно было бы возлагать уже не на него, но на то, что чинит насилие. Поэтому-то он и говорит: Если же делаю то, чего не хочу, уже не я делаю то, но живущий во мне грех.

(А) Но можно сказать: «А если какие-нибудь нечестивые варвары, разорив город или страну и угнав потом кого-нибудь из захваченных жителей, наложат на них иго рабства, а претерпевшие это в силу неизбежного пленения подчинятся законам властвующих над ними? Неужели они будут достойны порицания и осуждения за то, что они не оказываются выше принуждения и не стараются исполнять приятное им самим, не обращая внимания на власть притеснителей?» Однако я полагаю, что никто по справедливости не станет порицать их, ведь у находящихся в рабстве нет возможности освободиться и, как я сказал, они уступают невольному стечению обстоятельств. Хотя они и терзаются оттого, что лишены свободы, но, принудительно уступив тем, кто их сильнее, они находятся в рабстве, даже не желая этого. А если это действительно недалеко от справедливого суждения, пусть человеческий ум освободится от обвинения за немощи плоти. Но от него зависело, скажут, даже не принимать того, что он делает, ведь он сам имеет бразды пожеланий, поэтому пусть он будет и выше насилия, и неподвластен грехам. Если же непереносима и неблагосклонна природа плоти, противопоставляющая уму неукротимую похоть, и бессилен помочь закон, ведь он не обладает возможностью умерщвлять грехи, то не сможет никто по справедливости обвинить его за то, что ум не поступает лучшим образом, допустив постыдное, пусть даже есть у него бразды наших пожеланий.

“I can will what is right,” he says, “but I cannot do it.” . . . As proof that the flesh is guilty of the dreadful birth of sin within, he skillfully concedes the presence of the good in us, though not the ability to bring it to fruition. Indeed, he is forced to turn away against his will into a state of mind he did not want. So 207 as far as his own resolve is concerned, he would not have sinned. And since he was subject to inescapable compulsion, it would be reasonable to place the blame not on him, but on the compulsion. Thus he says, “Now if I do what I do not want, it is no longer I that do it, but sin that dwells within me.”

Now someone might say: If some heathen barbarians lay waste to a city or countryside and then capture some of the inhabitants at the point of a spear and impose the yoke of slavery on them, the victims would yield to the laws of their conquerors just as they would be forced to yield to their chains. Would they then deserve blame or indictment because they do not rise above the compulsion or disregard the power of their tyrants and eagerly pursue what they themselves want? No, I do not think anyone could reasonably blame them for that. They cannot stop being slaves, after all, and they submit to their circumstances against their will, as I said. They are distraught because they have been deprived of their freedom. Indeed, they have been overcome by force by people more powerful than they. So they are not slaves by their own choice. But if this is a fair representation, then we should conclude that the human mind is exonerated from the charge against the infirmities of the flesh. However, it was the fault of his mind, he says, that he did what he did not want, since the mind itself holds the reins of his will. Therefore, we should conclude that the mind is superior to the power of sin and not ruled by it. But if the nature of the flesh is unbearable and impossible to oppose, rising up with untamable pleasure against the mind, and the law is a rather ineffective aid (for it does not have the power to kill sin), then one could not justly bring a charge against the mind for not doing the better but giving free reign to disgraceful acts, even if it should perhaps hold the reins of our will.

Если же, говорит, я делаю не то, что хочу, значит сознаю, что не следовало мне делать так, как делаю, а если сознаю, значит одобряю противоположное этому поведение, то есть закон. Выходит из всего этого то, что делая чего не хочет и что ненавидит, человек делает так не сам по себе, а по принуждению живущего в нем греха. Обыкновенно происходит так. До греха и после, то есть согрешив, человек не одобряет греха, а когда грешит, то хочет его, и соделание его считает для себя лучше несоделания, как будто кто-то посторонний заставляет его, силою какого-то непонятного обаяния, согрешать. Что же за тайна в грехе, что он имеет такую силу? С поражением своей природы, противлением Богу, человек находится под влиянием двух начал духа, влекущего его к Богу, и самоугодия душевно-телесного, влекущего от Бога. Дух, хотя и ослаблен грехом, все же жив в человеке. Вот он-то и сочувствует требованиям закона, он желает делать по закону. Но он не силен увлечь сердце небесными благами, потому что сердце или не вкусило их, или они кажутся ему слабыми в сравнении с чувственною страстью, им много раз испытанной, поэтому, когда предстоит на деле выполнить закон, страсти, обольщая душу воспоминаниями уже испытанного, увлекают человека неожиданно в сторону, противную закону, и он согрешает. После же греха духом опять сознает справедливость закона и свою неправоту.
 К чему же все это приводит человека? Приводит его к опытному (знаю, говорит Апостол) убеждению, что в его природе происходит разлад. Духом он желает добра, а сделать его не может, не имеет сил, потому что в душевно-телесной его природе, посредством которой делается дело, живут похоти, страсти (недоброе), которые и управляют поступками человека.

Ответственность человека перед Богом, по ап. Павлу, объясняется тем, что дух его всегда слышит голос Божий (Рим. 2:15). Это закон его сердца, закон совести, через который Бог обращается к нам. Закон совести есть семя божественной жизни в нас, которое Апостол называет «внутренним законом», «законом ума» (Рим. 7:23); он то и «находит удовольствие в законе Божием» (Рим. 7:22). Но во плоти (следует различать плоть – sarx и тело – swma. Swma – плоть, душевно-телесный состав человека. Это одушевленное тело, живущее особой от Бога жизнью, Sarx – тело людей и животных; тело мертвое – труп: Swma близко к eidoz (форме), т. е. это некий организующий принцип бытия, или жизни организма, раскрывающий Божественный замысел, идею его), т. е. в душевно-телесном организме живет пожелание греха, которое и склоняет нестойкую к добру волю и пленяет ее. И хотя в самом действии греха исчезает его сладость и прелесть, но всякий раз, когда он подступает к человеку, он прельщает и порабощает ум или дух наш.

Если ты спросишь: для чего-ж бы человеку не приити к Богу одною собственною волею, которая свободна? ответствую: в добрый час! Сделай опыт. Но если будешь внимателен: то, без сомнения, найдешь и признаешь то, в чем признавались лучшие нас с тобою: «еже хотети прилежит ми, а еже содеяти доброе, не обретаю; не еже бо хощу доброе, творю, но еже не хощу злое, сие содеваю» (Рим. 7:18-19). Как ни странно пред глазами разума сие противоречащее само себе явление в человеческой природе; но оно давно замечено даже и теми, которых сему наблюдению не научило Христианство: и если вникнуть глубже в причину онаго, то можно удостовериться, что так и должно быть при известных обстоятельствах. Источник добра и силы есть един Бог. Если человек стоит в добре, и чрез то в общении с Богом: то он непрестанно почерпает из Бога силу делать добро; и потому как свободен желать добра, так и силен делать оное. Но если он допустил себя до греха, и чрез то вошел в разлучение с Богом: то, по мере удаления от Бога, уменьшается для него удобность почерпать от В рукописи Автора: из...  Бога силу; и потому, когда воля его, по природной свободе своей, делает обратное движение к добру и к Богу, сила делать добро не отвечает хотению делать оное; и человек не может приити к Богу сам собою, без особеннаго, чрезвычайнаго низведения к нему силы Божией; – без такого посредства, которым бы разстояние между Богом и человеком было наполнено, разделение уничтожено, общение, ничем не пресекаемое, возстановлено; – без посредства, которое бы с совершенным единством касалось обеих разделенных сторон, – Бога и человека. И такое посредство есть Богочеловек.

В неисчислимости рода человеческого многие ли имеют так открытый и образованный разум, чтобы верно усматривать и отличать лучшее? И те, которые видят лучшее, всегда ли имеют довольно силы – решительно избрать оное и привести в действие? От лучших из человеков не слышим ли жалобы: «еже... хотети прилежит ми, а еже содеяти доброе, не обретаю» (Рим. 7:18)? Что сказать о свободе людей, которые хотя не в рабстве ни у кого, но покорены чувственности, обладаемы страстию, одержимы злою привычкою? Свободен ли корыстолюбец? Не закован ли в золотые оковы? Свободен ли плотоугодник? Не связан ли, если не жестокими узами, то мягкими сетями? Свободен ли гордый и честолюбивый? Не прикован ли, не за руки и за ноги, но головою и сердцем, не прикован ли к своему собственному истукану?
Таким образом, опыт и сознание, по крайней мере, некоторых людей, в некоторых случаях, не говорят ли того, что вообще говорит Божественная Истина: «всяк творяй грех, раб есть греха» (Ин. 8:34)?