Евангелие от Матфея 6 глава 1 стих

Обобщающее толкование

Святые отцы единодушно объясняют, что Христос не запрещает творить милостыню или другие добрые дела в присутствии людей. Он запрещает другое — делать их ради человеческой похвалы. Главным предметом этого стиха становится не внешний способ совершения добрых дел, а внутреннее намерение человека. Именно оно определяет, угодно ли дело Богу и получит ли человек награду от Него.

Основная линия толкования представлена свт. Иоанном Златоустом, блж. Феофилактом, Евфимием Зигабеном, свт. Афанасием Великим, прп. Исидором Пелусиотом, свт. Иларием Пиктавийским и блж. Иеронимом Стридонским. Все они подчёркивают, что опасность заключается в тщеславии — желании приобрести славу у людей. Эта страсть незаметно примешивается к добрым делам и лишает их духовной ценности. Если человек ищет человеческого одобрения, то именно оно и становится его единственной наградой.

Другая линия толкования раскрывает положительный смысл заповеди. Добрые дела должны совершаться ради Бога, из любви к Нему и сострадания к ближнему. Даже если милостыня оказывается на виду у людей, она не осуждается, когда целью остаётся помощь нуждающемуся, а не собственная слава. Поэтому святые различают внешнее действие и внутренний мотив: Бог судит прежде всего сердце человека.

Все святые также согласны, что эта заповедь открывает вторую часть Нагорной проповеди, посвящённую милостыне, молитве и посту. Христос показывает не только что следует делать, но и как совершать добродетель, чтобы она сохранила свою духовную ценность.

Частные замечания Святых Отцов

Свт. Афанасий Великий приводит пример бедной вдовы, показывая, что Богу особенно дорого доброе расположение сердца, а не величина дара.

Блж. Иероним Стридонский расширяет понятие лицемерия: лицемер не только показно подаёт милостыню, но и вообще совершает любое добро ради человеческой славы. По его словам, Бог оценивает прежде всего побуждение к добродетели.

Прп. Исидор Пелусиот замечает, что невозможно всегда скрыть милостыню от людей, но можно не стремиться к её разглашению. Он также отмечает, что даже добро, сделанное из честолюбия, лучше полного отказа от помощи ближнему, хотя и лишает человека высшей награды.

Свт. Иоанн Златоуст и блж. Феофилакт обращают внимание на слово «внемлите»: Христос говорит так, словно предупреждает о скрытом и опасном враге. Тщеславие незаметно похищает плод уже совершённых добрых дел.

Евфимий Зигабен подчёркивает, что Христос начинает именно с милостыни, молитвы и поста, потому что этим добродетелям тщеславие угрожает особенно часто.

Не менее закона тогда имел влияние на общую жизнь пример наружного благочестия фарисейского (милостыня, молитва, пост). Господь дал наставление своим последователям, как они должны смотреть и на это: творить милостыню, совершать молитвы, поститься , – но не по фарисейски (для молитвы дал Свой образец, в котором означил главные предметы всегдашних желаний и прошений христианина) и не питать привязанности к сокровищам земным, что не считали грехом фарисеи (Лк. 16:13–14), и вообще не связывать себя житейскими заботами; – впрочем, избегая пороков, не осуждать людей, им подверженных, но с другой стороны и не давать святое на попрание.

Утвердив сии правила жизни для своих последователей, Господь тем положил существенные черты различия их праведности от праведности фарисейской и твердое основание внутреннему образованию своего избранного общества. Но не только для тогдашнего времени и для известных лиц, они должны были служить законом и руководством для всех вообще последователей Его, поелику основывались на вечных законах святости Божественной и на коренных началах нравственности, утвержденных Творцом в природе человеческой.

Избранные нигде прежде не учились, исключая только того, что некоторые несколько времени находились в числе учеников Иоанна: таковы были Андрей, Иоанн. Господь избрал доказавших Ему свою любовь и привязанность к Нему, доверчивых, как детей, не зараженных мечтами ложного просвещения и предоставил Себе уже их образование, и учил их не только словом, но и делом, одних и пред народом, в доме и на пути, на суше и на море: что было темного для других, то им объяснял: имел их постоянными свидетелями своей жизни и деяний, постепенно изглаждал предрассудки, принесенные из учения Иудейского, не устранял от них все случаи ошибки, но обращал оные им самим в урок, позволял им рассуждать друг с другом о предметах, близких к их знанию, но не оставлял замечать, что Ему известны не только их беседы между собой, но и тайные помышления человеческие, умерял их сердечные движения и приводил в согласие с их обязанностями. Одним словом – очищал и просвещал их ум и сердце, приготовлял к полнейшему излиянию в них Духа истины и освящения. Сперва они были в отношении к Господу, как ученики; при конце своего поприща Он уже назвал их своими друзьями (Ин. 15:14–15), потому что ничего не скрывал от них; наконец братьями.

+++Горский А. В. прот. История Евангельская и Церкви Апостольской. Свято-Троицкая Сергиева Лавра, 1902. С. 110-111++

«Не творите милостыни перед людьми». Господь показывает, что даже добрые дела могут совершаться с недобрыми мотивами. Наше служение должно быть ради праведности, иначе говоря, ради общения с Богом. Если наша цель — добиться признания мира, мы можем добиться этого, но, поступая так, мы утратим вечное измерение воздаяния — Божественное. То, чем мир воздает, — от мира, а то, чем Бог воздает, — от Царства Небесного. Говоря о будущем воздаянии для тех, кто уклоняется от похвалы теперь, Господь как бы напоминает Своим ученикам то, что они уже знают из Писания: «Милостыня избавляет от смерти и собирает сокровища на небесах». Кто мудр, тот должен относиться к нищим, как к членам своей семьи. Милостыню надо давать от чистого сердца.

 Не является совершенной щедрость и в том случае, если ты даешь ради похвальбы, а не из милосердия См. ниже: off. 2:2–3, 76, 102, 109–111; а также: paenit. 2:84; exp. Luc. 1:18; uid. 27. Ср. у Цицерона: off. 1:44. Твое внутреннее состояние дает имя твоему поступку: каким от тебя исходит, так и оценивается; ты видишь перед собой судью своей совести. Он советуется с тобой, как ему воспринять твой поступок, сначала обращаясь к твоему уму. Пусть левая рука твоя не знает, что делает правая (Мф. 6:3). Писание говорит не о теле! Пусть твой близкий друг или родной брат не знают о твоих делах, чтобы ты, стремясь здесь к награде, там не утратил плода воздаяния. Щедрость совершенна, когда молчат о своих деяниях и скрытно помогают людям в их нуждах. Щедрого восхваляют уста бедняков, а не его собственные. 

В предыдущем И. Христос раскрывал Свое новозаветное законодательство чрез прогивоположеиие ветхозаветному закону, как его понимали современные Христу книжники. С шестой же главы Он начинает раскрывать Свое учение чрез противоположение жизнифарисеев и книжников, их ложной лицемерной праведности. Стих 1-й образует как бы вступление, высказывает общую мысль, какова должна быть истинная добродетель (δικαιοσύνη) Далее эта мысль раскрывается в частных примерах.

Когда Он исцелил прокаженного, читаем мы: «И, посмотрев на него строго, тотчас отослал его и сказал ему: смотри, никому ничего не говори Мк. 1:43-44).
С одной стороны, Иисус хотел избежать человеческой славы, которая больше всего препятствовала Его мессианскому служению. Он не хотел прослыть чудодеем, и не чудесами думал Он привлекать к Себе сердца людей. Но, с другой стороны, эта скромность доброделания, это стремление сохранить тайну духовной жизни имеют и другие причины. В этой тайне лежит одно из условий сохранения и развития духовной силы.
Это же завещает Господь и Своим последователям.
«Смотрите, не творите милостыни вашей пред людьми с тем, чтобы они видели вас... Когда творишь милостыню, пусть левая рука твоя не знает, что делает правая, чтобы милостыня твоя была втайне; и Отец твой, видящий тайное, воздаст тебе явно» Мф. 6:1, 3-4).
«Когда молишься, войди в комнату твою и, затворив дверь твою, помолись Отцу твоему. Который втайне; и Отец твой, видящий тайное, воздаст тебе явно» Мф. 6:6).
«Когда постишься, помажь голову твою и умой лице твое, чтобы явиться постящимся не пред людьми, но пред Отцом твоим, Который втайне; и Отец твой, видящий тайное, воздаст тебе явно» Мф. 6:17-18).
Таким образом, доброделание в христианстве должно быть скромно, а духовная, внутренняя жизнь окружена тайной, непроницаемой для людей и открытой только Богу. Только тогда Господь благословляет внутреннее делание успехом и дает плод духовной жизни. Духовные силы, выношенные и развернувшиеся в тайниках души, становятся тогда настолько могущественными, что сами собой проявляются вовне и скрыть их от других становится уже невозможным. «Отец твой, видящий тайное, воздаст тебе явно».
Почему так? Почему духовная жизнь, открытая для других, оскудевает неизбежно и не приносит ни плода, ни награды?
Прежде всего потому, что Бог, Который Один должен быть центром духовной жизни, в этом случае легко может быть подменен и действительно почти всегда подменяется каким-нибудь кумиром, чаще всего кумиром тщеславия и славолюбия, а это уже ослабляет духовную силу человека, как это мы видели в предшествовавшей беседе. Когда человек делает свои дела напоказ, чтобы прославляли его люди, он уже, строго говоря, перестает думать о Боге и служить Ему Единому. Он служит тогда себе, своей гордости, своему самолюбию. Но, служа себе, он и не вправе требовать награды от Бога, ибо то, что ему надо – славу и похвалу, он уже получает как награду от людей.
Если даже, начиная служить Богу, человек вполне честен в своих намерениях и совершенно не заботится о собственной славе и похвале от людей, но искренно ищет только славы Божией, тем не менее и в этом случае фимиам мирской славы туманит голову, рукоплескания толпы возбуждают к ним вкус и тщеславную любовь, и, сам почти не замечая того, человек начинает их желать и искать, все время пытаясь уверить себя, что он служит только Богу. Нужно большое нравственное мужество и устойчивость воли, чтобы не поддаться соблазну и оттолкнуть от себя эту славу мира сего, которая назойливо преследует тех, кто от нее бежит.
Особенно следует это помнить молодым и неопытным, но горячим и увлекающимся людям, вступившим на путь служения Богу. На первых порах ничем так не искушает их диавол, как дурманом славы. Молодость, необыкновенность явления, особенно в наше время, когда среди молодежи почти иссякла и самая вера в Бога, ревность к подвигу, еще не умеренная опытом, успехи первых порывов – все это невольно возбуждает и привлекает внимание толпы. За вниманием следует одобрение, уважение, почтение, порой преклонение, и под гипнозом такого отношения юный служитель Божий, самый искренний и скромный, начинает невольно чувствовать себя каким-то необыкновенным героем, который стоит выше толпы. Рождается гордость, которая услаждается достигнутым почетом и уже начинает искать и требовать его как должную дань уважения к своим высоким качествам, которых в действительности еще и нет. Людской молве соблазнительно легко поверить и вообразить себя достойным похвал, забывая, что толпа обыкновенно является самым плохим ценителем нравственных качеств и достигнутой высоты души. Потом наступает момент, когда пробудившаяся жажда славы и людского почета уже перестает удовлетворяться достигнутыми результатами. Начинает казаться, что уважение толпы слабеет, слава идет под уклон, общее внимание уже не возбуждается. Тогда человек сам бежит за славой, стараясь остановить ее закат, и в этой погоне забывает чистое служение Богу, уже не заповеди и не волю Божию ставит законом своей жизни, но подделывается под вкусы толпы, чтобы сорвать хотя бы минутный взрыв рукоплесканий, опьяняющее наслаждение, которые стали уже привычкой, пускается в фокусничество, иногда в чистое шарлатанство. Сколько крупных нравственных сил, сколько горячих искренних порывов погибло таким образом! Сколько обманщиков и шарлатанов выработалось вместо подвижников чистого христианства! О, диавол хорошо знает силу этого соблазна, и, вероятно, нет ни одного честного служителя Божия, которого он не провел бы через огонь этого испытания.
Я помню одного странника. Высокий, сухой, но еще крепкий, жилистый старик. Он носил под рубашкой на голом теле страшно тяжелую двойную цепь, наглухо заклепанную на груди и на спине. Его шапка представляла собой тяжелую свинцовую чашку фунтов в пятнадцать, обшитую вылезшим мехом. Длинная, выдолбленная внутри палка была тоже налита свинцом. Всегда он носил на себе не менее двух пудов. Его тяжелая, мерная походка под аккомпанемент звякающих цепей была слышна издалека. Плечи до кости были проедены тяжелыми цепями, и носить их было, несомненно, настоящим мучением. В народе он пользовался громадным уважением. Но одна черта ставила его подвиг под сомнение: он любил, когда останавливался в крестьянских избах, чтобы его почитатели ощупывали его цепи, взвешивали на руках его шапку и посох, и если никто не догадывался этого сделать, он приглашал сам: «Подь-ка, посмотри, какие на мне вериги!» Уважение и удивление людей доставляли ему несомненное удовольствие.
Он умер без покаяния, скорбною смертью. Конечно, у него могли быть другие заслуги перед Богом. Никто не смеет и не может судить чужую душу, кроме Всеведущего Господа, Которому открыты все тайны сердца. Но сам по себе подвиг, таким образом афишированный, выставленный напоказ, несмотря на всю свою трудность и мучительность, уже терял всякое нравственное величие. В нем было не более достоинства, чем в фокусах странствующего комедианта, который на потеху толпе ест резиновые калоши и толченое стекло.
И в том и в другом случае люди стремятся разными средствами возбудить удивление толпы и заставить о себе говорить.
«Аминь, глаголю вам: они уже получают награду свою» Мф. 6:2), – говорит Господь.
Служение Господу должно быть безукоризненно чисто. Чисто должно быть и побуждение к нему. Таким чистым побуждением является любовь к Богу, и никакая посторонняя примесь, особенно если в ней есть грязь эгоизма и гордости, не может быть здесь допущена. Ради собственной любви к Богу и ради того, чтобы приобрести взаимно благоволение Божие, трудились святые подвижники. Но когда человек, служа Богу, стремится этим путем достигнуть личной выгоды или славы, тогда ценность его служения или уменьшается, или сводится к нулю, в зависимости от количества эгоистической примеси. Награда служения, которая в первую очередь получается в форме новых духовных дарований или роста духовной силы, может быть достигнута. Поэтому необходимо все время строго и зорко следить, чтобы ничто в духовной жизни не делалось из-за посторонних побуждений и чтобы червячок тщеславия, который прекрасно умеет прятаться за внешне благовидными предлогами и софизмами, не заполз в душу; иначе он легко разовьется в змею, которая высосет все духовные силы.
Вот почему святые отцы так остерегались в своей жизни даже случайного любопытного постороннего взора и окружали свой подвиг глубокой тайной.
В один из суровых восточных монастырей в Панеро к преподобному Иосифу, великому постнику и подвижнику, пришел однажды некий пресвитер Евагрий со свитой. В старину знаменитые своею жизнью монастыри часто посещались благочестивыми паломниками, которые искали у опытных старцев-иноков уроков и наставления. Эту же цель имел и Евагрий, сам уже начинавший упражняться в подвижничестве и несколько в этом успевший. Ему хотелось лично видеть подлинную иноческую жизнь, которую он мог бы взять как пример для подражания. Для этого и пришел он к святому Иосифу, монастырь которого славился своею строгостью.
Путники были приняты очень радушно, но каково было разочарование Евагрия, когда в образе монастырской жизни он не заметил ни тени строгого подвижничества, ничего особенного, что оправдывало бы репутацию обители. Богослужения были непродолжительны, рукоделия и послушания казались легкими, а трапеза, к которой был приглашен Евагрий со свитой и которую разделял с ними преподобный Иосиф, совсем не говорила о строгом постничестве. Стол был прост, но питателен и разнообразен. Подали овощи, фрукты – все, что только имелось в монастыре, даже вино.
Один из спутников Евагрия не вытерпел.
– Наш пресвитер, – сказал он, – вкушает только хлеб с солью!..
Преподобный Иосиф как будто не слыхал этого замечания, в котором слышалось осуждение, и спокойно продолжал трапезу.
С тяжелым сердцем ушел Евагрий из монастыря, жалея о потерянном труде и времени. Ему казалось, что он ничего не приобрел для души, и он спешил в другие обители. Но дорогой их застал густой утренний туман. В песчаной пустыне, где все так ровно и однообразно, определить направление вообще трудно. В тумане это оказалось невозможно. Путники заблудились. Пришлось вернуться назад в монастырь святого Иосифа.
Когда они подошли к монастырским стенам, до них донеслось пение. Видимо, шло богослужение. Это их удивило: раньше в этот час службы в монастыре не совершалось.
Евагрий со спутниками решили обождать у ворот, чтобы не нарушать своим появлением молитвы иноков. Им пришлось ждать очень долго – несколько часов.
– Что это они распелись? – подумал Евагрий. – Никогда ничего подобного не было...
Потеряв терпение, он постучался. Их впустили и тотчас провели в общую трапезную, куда вскоре пришла и монастырская братия, закончившая богослужение.
Пришел и преподобный Иосиф, благословивший трапезу и пригласивший утомленных путников разделить братский обед. Но какой обед! Маленький кусочек хлеба и горсть сушеных фиников! Вина не было и в помине. Вместо него – соленая вода, взятая, очевидно, из какой-нибудь приморской лужи. Евагрий не мог скрыть своего удивления.
Преподобный Иосиф посмотрел на него с доброй, спокойной улыбкой.
– Ты удивляешься, брат? – сказал он. – Но это наша обычная жизнь, а то, что ты видел раньше, было делом любви: так принимаем мы гостей. Свою настоящую жизнь мы обыкновенно не открываем...
И возблагодарил Бога Евагрий, что Он не оставил его в первоначальном заблуждении и удостоил видеть истинно монашескую жизнь и смирение.
Так умели преподобные отцы скрывать свою подвижническую жизнь, боясь человеческой славы.
Но не только эта святая боязнь обусловливала скромность и тайну их жизни. Были и другие внутренние, более глубокие причины, требовавшие того же, прежде всего – их великая любовь к Богу.
Любовь к Богу требует внутреннего одиночества, внутреннего отчуждения от людей, от мира. «Хочу быть только с Богом! И никто более мне не нужен!» – таково желание растущей и развивающейся любви. На известных ступенях она становится ревнивой и исключительной. Люди уходили в пустыни, лесные чащобы, на необитаемые острова, прятались в недоступных горных ущельях и пропастях с единственной целью – быть только с Богом, наслаждаться полным единением с Ним, не смущаемым человеческим шумом и суетою. Искренняя любовь чуждается и не допускает посторонних в свой заповедный круг. В мысли – «меня и Бога объединяет тайна» – кроется великое обаяние любви, и каждый лишний человек, каждый нескромный взор, проникший в эту тайну, нарушает это обаяние и чувствуется любящей душой почти как оскорбление. Постепенно, по мере развития любви, единение с Богом, слияние с Ним, или, как выражается преподобный Исаак Сирин, «почитие в Боге» становится все полнее и исключительнее, и в этом «почитии» душа находит и свою награду, и свое блаженство. Ничего другого не надо. Погремушки человеческой славы, убогая мишура мирской роскоши, преклонение раболепствующей толпы – все-все отходит вдаль и кажется таким ничтожным, мелким, ненужным в этом захватывающем, ослепительно сияющем, горящем восторгом потоке Божественной любви.
Этот подъем к Богу и единение с Ним вовсе не означает, однако, полный разрыв с людьми, тем менее – пренебрежение или враждебное отношение к ним, в чем часто несправедливо обвиняют подвижников христианства. Нет, здесь сказывается лишь внутреннее отчуждение от их суетной, мирской жизни, от их дурной стороны, от их грешных привязанностей, страстей и пороков. Лучшая сторона человека, неизгладимый образ Божий, запечатленный даже и в грешной душе, неизменно привлекает и восхищает подвижника и никогда не теряет его любви, полной удивления и преклонения пред совершенством Божиим, отразившимся в творении: Бога он любит и в людях, но он их избегает не только потому, что любящая душа, ревниво хранящая свою тайну, страдает от их назойливости и нескромности, но также и потому, что в общении с ними, по крайней мере до тех пор, пока подвижник не утвердился окончательно в любви Божией и не приобрел устойчивости твердой, как скала, кроется для него великая опасность соблазна. Забытые образы прошлого, отвергнутые приманки мирской жизни, старые привязанности могут легко воскреснуть с прежней силой и, если даже окажутся бессильными оторвать от Бога и вернуть к былому, все же неизбежно взволнуют душу, лишат ее покоя, затуманят в сознании мысль о Боге, нарушат полноту единения с Ним, ослабят стремление к Нему и вместе с тем духовные силы подвижника. Воспоминания прошлого для человека, отрекшегося от мира, – всегда кандалы в его стремлении к совершенству, и чем более любви и нежности было связано с ними, тем они тяжелее. Этим объясняется то упорство, с каким пустынники и затворники часто отказывались видеть самых близких людей. Но когда подвижник уже утвердился в любви к Богу и когда мир потерял для него всякую прелесть как негодная ветошь и уже не волнует душу соблазнами, тогда он нередко, повинуясь воле Божией, возвращается к людям, неся им свой духовный опыт, свою любовь и благодатные силы, воспитанные одиночеством. В душе человека он видит тогда только лучшую ее сторону, видит Бога, которого он безгранично любит, а пороки и страсти уже бессильны вызвать в нем другой отзвук, кроме отвращения к ним и глубокой жалости к человеку, зараженному ими и страдающему от них. В общении с людьми для него уже нет такой опасности соблазна, как прежде.
Но и в этих условиях личная внутренняя жизнь подвижника остается закрытой для людей. Она всегда закрыта.
Людям открыта только мудрость духовного опыта, но не таинственные переживания души. Дверь в эту клеть всегда заперта наглухо, как требует Господь.
С этой стороны особенно интересен подвиг юродства, когда подвижники величайшей святости, находясь в постоянном общении с людьми, прячут чистоту и святость своей души под маской чудачества и диких выходок так искусно, что толпа нередко принимает их за сумасшедших и дарит презрением и насмешками, не умея рассмотреть в этой грубости и дикости золота духовной высоты и подвига.
На востоке, в одном из Тавеннских монастырей, жила когда-то одна женщина, имя которой сестрам обители было даже неизвестно. Всегда грязная, оборванная, с нечесаными, сбившимися, как войлок, волосами, она была предметом постоянных насмешек и оскорблений. Часто она казалась пьяной. Ее нередко видели валявшейся в грязных сточных канавах или в отхожих местах, храпевшей в непробудном сне. Ходила она шатаясь и спотыкаясь, бормоча про себя несвязные слова. Не раз сестры хотели удалить ее из монастыря, и только сердобольная игуменья, жалея несчастную, терпела ее в обители. Но однажды ночью одна любопытная монахиня подсмотрела за ней, когда та по обыкновению скрылась в отхожем месте, и была поражена: вместо грязной, пьяной потаскушки пред ней была святая в дивном величии молитвенного вдохновения. Юродивая коленопреклоненно молилась. Ее бледное, худое лицо сияло счастием и восторгом, и неземной свет струился от нее, освещая все кругом. Утром монахиня рассказала сестрам о том, что видела ночью. Бросились искать подвижницу, чтобы просить у нее прощения за нанесенные оскорбления, и не нашли. Она исчезла. Оставаться там, где подвиг ее был открыт и где с этих пор ее ожидали слава и почет, она не могла и не хотела.
Такой страшной ценой покупают юродивые тайну своей жизни. Даже перед теми, кому они хотят сделать добро, они умеют замаскировать свой добрый порыв и таким путем избежать благодарности.
Святой Андрей, византийский юродивый, обыкновенно все, что получал от своих почитателей, раздавал нищим, но делал это очень своеобразно. Когда он встречал особенно нуждавшегося бедняка, которому он хотел отдать свои деньги, он начинал с ним перебранку. Перебранка скоро переходила в ссору, которая, казалось, вот-вот кончится дракой. В порыве гнева Андрей выхватывал вдруг из кармана пригоршню монет, медных, золотых, серебряных и с размаху бросал их в своего соперника. Потом поворачивался, как будто взбешенный до последней степени, и убегал без оглядки, не желая иметь с ним больше никакого дела. Это была его милостыня.
Хранение тайны внутренней жизни имеет и воспитательное значение. Этим путем религиозное чувство человека и его любовь к Богу становятся сосредоточеннее и горячее. Открытая печь жара не держит, или, как говорила преподобная Синклитикия, «если в бане часто отворяют двери, то скоро выпустят весь пар». Так и душа, слишком открытая для посторонних взоров, скоро теряет свою сосредоточенность; чувство, доступное многим, легко распыляется, духовная сила тратится и исчезает бесполезно. Физики знают этот закон: пар имеет силу и упругость только в герметически закрытом помещении.
Говоря о тайне духовной жизни, следует прибавить два замечания о пределах необходимой скрытности.
Во-первых, необходимо все время помнить, что скрытие внутренней жизни имеет целью пользу души, предохраняя ее от славолюбия, тщеславия, от посторонних примесей в чувстве любви к Богу, от распыления духовной силы и т. д. Следовательно, там, где этих опасностей нет, там скрытность не нужна. Поэтому само собой понятно, что в отношениях, например, к духовному лицу или к духовному руководителю о скрытности не может быть и речи. Здесь она не только ничем не оправдывается, но прямо вредна. Духовный опытный руководитель на первых порах совершенно необходим, ибо без посторонних указаний и беспристрастной оценки явлений духовной жизни легко уклониться на ложный путь и впасть в прелесть, и, конечно, душа начинающего подвижника должна быть перед ним вся открыта, тем более, что диавол, обыкновенно, намеренно возбуждает недоверие к духовнику или к старцу и требует закрыть от него тайники сердца, опасаясь, что опытный взгляд последнего легко различит те козни, которыми он собирается опутать новоначального инока.
Во-вторых, опасение открыть тайну своей жизни не должно останавливать человека от делания добрых дел. Иногда, например, на глазах людей не хотят творить милостыню и оставляют бедняка без помощи под тем предлогом, что желают избежать славы и похвалы людской. Конечно, это неправильно. Важно, чтобы ты не думал и не искал славы, а если она достается на твою долю без твоего желания, за это Господь не осудит. Даже в том случае, если в твоем сердце есть действительно червячок тщеславия и, делая добро, ты не прочь этим привлечь внимание людей и заслужить их одобрение, все-таки лучше не отказываться сделать доброе дело.
К одному старцу пустыннику пришел молодой инок.
Авва, – сказал он, – когда я делаю добро, помысел говорит мне, что я хорошо делаю, и это меня смущает. Я боюсь, как бы не развился дух гордости.
Сын мой, – отвечал старец, – было два земледельца, у которых для посева была только плохая пшеница, смешанная с разным мусором и семенами сорных трав. Один из них совершенно отказался сеять, не желая свой труд тратить для плохого урожая, который неизбежно должен был получиться от посева такого зерна. Другой посеял и собрал немного пшеницы, хотя и плохого сорта и засоренной. Был голодный год; он все-таки пропитался, хотя и с трудом. Первый же оказался в безвыходном положении. Который из них поступил лучше?
Думаю, что тот, который посеял, – сказал инок.
Так и мы, – заключил старец, – будем сеять пшеницу добрых дел, хотя бы к ней и был примешан мусор дурных побуждений!

Шестая глава Евангелия от Матфея начинается с трех поучений, объединенных одним важным вопросом: в чем состоит истинная праведность? До этого в Нагорной проповеди речь тоже шла о праведности, о том, что совершенная праведность состоит не в тщательном следовании Закону Моисея, но в постижении и исполнении изначальной воли Божией о человеке как совершенном творении, воли Божией, которая выше всякого Закона. В Законе тоже выражена воля Божия, но не изначальная, а сообщенная людям в их греховном состоянии. Все это обобщалось в высказывании Иисуса: «Говорю вам, если праведность ваша не превзойдет праведности книжников и фарисеев, то вы не войдете в Царство Небесное» (Мф. 5:20). В 6‑й главе вопрос о праведности ставится в ином ключе. Здесь противопоставляются ложная и истинная праведность на примерах религиозной практики, то есть набожности, благочестия. У иудеев высшими делами так понимаемой праведности считались милостыня, молитва и пост. Об этих трех важнейших проявлениях благочестия далее и пойдет речь. Три поучения построены по одному типу: не поступай как лицемеры, которые красуются перед людьми, но проявляй свою набожность тайно, и Бог, видящий тайное, воздаст тебе явно.

Милостыня, молитва и пост – три благие дела праведности – выше всего ценились еще в Ветхом Завете: «Делайте добро – и зло не постигнет вас. Доброе дело – молитва с постом, и милостынею, и справедливостью» (Тов. 12:7–8). Первый стих (6:1) евангельского отрывка как бы обобщает все три последующих высказывания Иисуса Христа о милостыне, молитве и посте. Но к этому стиху надо сделать текстологическое примечание. Синодальный перевод выполнен по поздней рукописной традиции: «Смотрите, не творите милостынивашей пред людьми». В наиболее ранних рукописях, которые современная наука считает стоящими ближе к оригинальному тексту Евангелия, в первом стихе говорится не о милостыне, а о праведности, включающей в себя и милостыню, и молитву, и пост: «Смотрите, не творите праведности вашей пред людьми». Это буквальный перевод. Сегодня мы бы сказали по‑русски несколько иначе: «Смотрите, не показывайте перед людьми свою праведность»¹. Так объявляется общая тема дальнейших высказываний о добрых делах. По вере иудеев, эти добрые дела, хотя и не требуются Законом, четко не сформулированы в нем, тем не менее превосходят все прочие заповеди Закона. Они (милостыня, молитва и пост) составляют особую заслугу праведника и даже способны искупить чужие преступления Закона. Все это хорошо: и сами дела праведности, и даже ожидание справедливой награды от Отца Небесного. Но плохо только, если «праведность творится» перед людьми, как показательный спектакль: смотрите, мол, какой я праведный.

Первое наставление – о милостыне, считавшейся одним из столпов иудейской набожности. Давать милостыню – то же, что собирать себе сокровище на небе. Когда нищий стоит возле твоих дверей, справа от него стоит Бог, Который вознаграждает за каждое доброе дело. Даже бедняки и нищие должны подавать милостыню. Милостыня – ходатай перед Богом, она – подобно жертвоприношению – искупает грехи, продлевает жизнь, спасает от смерти, уберегает от ада и вводит в жизнь вечную. Нет конца похвалам милостыни в иудейской традиции.

В принципе, наставление Иисуса Христа о милостыне понятно. Требуют пояснения лишь некоторые моменты. Что значит «когда творишь милостыню, не труби перед собою , как делают лицемеры в синагогах и на улицах»? В синагогах по субботам собирали пожертвования, и публично назывались имена самых щедрых жертвователей (собственно, так же и в христианских храмах – на стенах и на мраморных досках «увековечиваются» имена щедрых благотворителей, чтобы все видели, хвалили их и по возможности подражали им). Но маловероятно, что в синагогах или на улицах при этом кто‑то трубил перед собою в трубу. Скорее всего, Иисус здесь использует ироническую метафору. Так понимал это место еще святой Иоанн Златоуст, писавший: «Так говорит Спаситель не потому, что лицемеры имели трубы, но <…> этим иносказанием осмеивая и осуждая их»². Так считает и большинство современных исследователей. Очень яркая карикатура!

Далее надо разобраться с «лицемерами». В современном языке это слово обозначает неискренних, двуличных и лживых людей. В Евангелиях от Матфея и от Луки в лицемерии многократно обвиняются книжники и фарисеи: «Горе вам, книжники и фарисеи, лицемеры!». Однако этот упрек смущает не только иудеев, но и многих христиан, которые ближе знакомятся с иудейством и его богатой литературой. В самом деле, можно ли всерьез говорить о том, что фарисеи были неискренними и двуличными людьми? Наверное, среди них было немало и таковых. Но в своей массе во времена Иисуса Христа фарисеи были людьми серьезными, честными, старавшимися следовать воле Божией, которая для них была выражена в Законе Моисея. Так что отождествлять фарисейство и лицемерие, как это произошло в европейских языках, – не очень‑то справедливо. Но такая уж сложилась традиция. На самом же деле греческое слово ύπόκρισις, переведенное как «лицемерие», означает не двуличность, но актерство, и, соответственно, υποκριτής («лицемер») – это актер в театре, человек, который играет роль и своим поведением на сцене стремится произвести впечатление на публику. Но так уж произошло, что в греческом переводе Ветхого Завета этим словом нередко называются безбожники, нечестивые, злодеи и вообще неверующие, язычники. Со временем смысл слова «лицемер» изменился. Разумеется, Иисусу Христу и в голову не приходило считать фарисеев нечестивыми безбожниками. В Новом Завете слово «лицемер» приблизилось к своему изначальному значению – «актер», то есть человек, входящий в роль, создающий перед публикой иллюзию праведности и ожидающий аплодисментов. Так что фарисеи, о которых речь, – праведники и в собственных глазах, и в глазах общества. Да только вот в глазах Иисуса Христа их праведность несовершенна, ибо она основана на ожидании вознаграждения, и не столько на небе, сколько уже здесь, на земле. Против такой «рабской праведности» возражали уже некоторые мудрые раввины. Так, основатель фарисейства, Антигон из Сохо, еще в III веке до Р. X. учил: «Не будьте подобны рабам, прислуживающим своему господину с целью получить вознаграждение, но будьте похожи на тех, которые прислуживают своему господину бескорыстно, и да будет страх Божий (небесный) на вас» (Абот, I, 3.). Здесь выражена возвышенная мысль, что добро должно твориться во имя самого добра, а не ради награды. Позднее иудаизм в лице философа, богослова и врача XII века Рамбама, или, как его чаще называют, Маймонида, создал целое учение о милостыне как пути к высшей праведности. По Маймониду, одна из последних ступеней этого пути – это когда подающий милостыню и получающий ее не знают друг друга. В качестве модели этого типа милостыни он указывает на анонимную кассу, существовавшую в Иерусалимском храме: в нее праведники вкладывали деньги тайно, а бедные также в тайне брали (Рамбам. Мишне Тора. Зраим, халахот аниим 10:8). Так заповедали некоторые иудейские мудрецы. Но для простого человека с его слабостями все это довольно трудноисполнимо, и практика милостыни сильно отличалась от заповеданной. Как всегда, успех приобрело более наивное представление о служении Богу, которое господствовало в Ветхом Завете. Благоволение Божие, а вместе с ним земное счастье и благоденствие, не говоря уже о награде в будущей жизни, можно, мол, приобрести своими добродетельными поступками. И совсем неплохо, если бы не только Бог, но и все видели, какой я добродетельный. Такая позиция приводила к тому, что фарисеи вольно или невольно старались выделиться, быть лучше других. Это прекрасно изображено в притче о фарисее и мытаре (см.: Лк. 18:9‑14). Так что в нашем случае слово «лицемер» означает не безбожника, как в Ветхом Завете, но и не лживого и двуличного человека, как в современном языке, а человека определенного религиозного настроя, глубоко чуждого Иисусу Христу. Таких людей скорее можно было бы назвать «святошами» или «ханжами».

И в Евангелии от Матфея суровые слова Христа направлены не только против фарисеев, но и против тех Его учеников, которые ожидали вознаграждения и спорили, кому из них достанется первое место в Царствии Божием. Критика Христа направлена и в адрес того показного ханжества, которое существовало и в Древней Церкви, существует и поныне. Иначе какой смысл было Ему предупреждать Своих учеников «не труби перед собою»? Наверное, «трубили».

И еще одно выражение не совсем понятно: «когда творишь милостыню, пусть левая рука твоя не знает, что делает правая». Это парадоксальное высказывание, конечно, нельзя понимать буквально и гадать, что бы оно могло значить. Как сказано Златоустом, «здесь Он не руки разумеет, но усиливает Свою мысль: если возможно, говорит, и себя самого не знать, и если возможно скрыться от самых служащих тебе рук, то постарайся об этом» (Беседа 19 на Мф.). Вот она – высшая праведность. Она подразумевает делание добра непроизвольное, без раздумий, без оглядки на публику, как бы идущее от природы. Мы ведь не задумываемся о том, как мы дышим, как у нас бьется сердце. И мы не считаем вдохи и выдохи нашей заслугой, ожидая за них вознаграждения. Вот так должно быть и с милостыней, понимаемой, конечно, в широком смысле, а не только как подача мелочи в протянутую руку. На практике трудно избежать публичности наших действий. Но скромность, сдержанность и тактичность – вот тот урок, который необходимо извлечь из наставления Иисуса Христа о милостыне, так же как из последующих наставлений о молитве и посте.

Ищущие за свою добродетель земного успеха и похвалы от людей «уже получают награду свою». В подлиннике стоят греческие слова, которые использовались в коммерческой деятельности, и буквально их можно перевести так: «Аминь, говорю вам, они сполна получают свою зарплату». Такие люди работают за плату – ее они и получают. С ними Бог расквитался, и на большее им рассчитывать уже нечего. Так обстоит дело с милостыней. Теперь речь пойдет о втором высшем долге практической праведности – о молитве.

*1 В еврейском языке слова «милостыня» и «праведность» звучат почти одинаково. В основе еврейского слова «цедака» («милостыня») лежит корень «цедек» («праведность»), то есть давать милостыню значило проявлять свою праведность.

*2 Иоанн Златоуст, сет. Толкование на святого Матфея Евангелиста. Беседа 19.

Следующая часть Нагорной проповеди посвящена делам благочестия и включает разделы о милостыне, молитве и посте. В качестве рефрена в этих трех разделах повторяется сравнение с лицемерами: трижды употребленное выражение «как лицемеры» (ύποκριταί) указывает на практику фарисеев. Именно в контексте жесткой критики этой практики Иисус разворачивает Свое учение о милостыне, молитве и посте. Трижды повторенный рефрен «истинно говорю вам» подчеркивает непримиримое отношение Иисуса к фарисеям, которые (это также трижды повторяется) «уже получают награду свою», то есть лишаются небесной награды за свои дела.

Слово «лицемеры» многократно встречается в Евангелии от Матфея, нередко в связке с «книжниками и фарисеями». В одной только 23-й главе семь раз повторяется присловие: «Горе вам, книжники и фарисеи, лицемеры» (Мф. 23:13, 14, 15, 23, 25, 27, 29). К этому добавляются другие эпитеты в адрес фарисеев: «вожди слепые» (Мф. 23:24), «безумные и слепые» (Мф. 23:17, 19), «змии, порождения ехиднины» (Мф. 23:33). Иисус обличает фарисеев за то, что они «связывают бремена тяжелые и неудобоносимые и возлагают на плечи людям, а сами не хотят и перстом двинуть их». По Его словам, фарисеи все «дела свои делают с тем, чтобы видели их люди: расширяют хранилища свои и увеличивают воскрилия одежд своих; также любят предвозлежания на пиршествах и пред- седания в синагогах и приветствия в народных собраниях, и чтобы люди звали их: учитель! учитель» (Мф. 23:4-7). Фарисеи «лицемерно долго молятся» (Мф. 23:14), дают десятину с мяты, аниса и тмина, но при этом «оставили важнейшее в законе: суд, милость и веру» (Мф. 23:23), «очищают внешность чаши и блюда, между тем как внутри они полны хищения и неправды» (Мф. 23:23).

Евангелие от Матфея, как и другие Евангелия, наполнено рассказами о полемике между Иисусом и фарисеями. Что более всего возмущало в них Спасителя? То, что их благочестие было показным, наружным, не сопровождалось той внутренней работой над собой, которую Он ставит в центр Своего нравственного учения. Его возмущала в фарисеях их мелочность, неспособность и нежелание отделить в Законе Моисеевом главное от второстепенного. Они были зациклены на изучении закона, спорили об интерпретации тех или иных правил, навязывали людям свое толкование и требовали следования своим инструкциям. В результате вся религиозная практика сводилась к набору мелочных предписаний, выполняя которые человек, по мнению фарисеев, приближался к Богу. По учению Спасителя, такое благочестие лишь отдаляло человека от Бога, ставя преграды на пути к Богу: фарисеи, по Его словам, затворяют Царство Небесное человекам, ибо сами не входят и хотящих войти не допускают (Мф. 23:13).

Осуждение Иисусом фарисеев не было безоговорочным. Он осуждал прежде всего их практику, а не то учение, которое они проповедовали. Народу и Своим ученикам Он говорил: «На Моисеевом седалище сели книжники и фарисеи; итак все, что они велят вам соблюдать, соблюдайте и делайте; по делам же их не поступайте, ибо они говорят, и не делают» (Мф. 23:2-3). Не Закон Моисеев плох сам по себе, а то лицемерие, с которым фарисеи воплощали его в жизнь.

Именно в данном контексте следует понимать те слова из Нагорной проповеди, в которых Иисус обличает практику фарисеев. Если в предыдущем разделе Иисус комментировал Закон Моисеев и восполнял его, то теперь Он обращается к фарисейской интерпретации предписаний Закона.

Рассматриваемая часть Нагорной проповеди начинается в Синодальном переводе со слов:

Смотрите, не творите милостыни вашей пред людьми с тем, чтобы они видели вас: иначе не будет вам награды от Отца вашего Небесного (Мф. 6:1).

Однако в большинстве древних рукописей текст начинается со слов: «Смотрите, не творите праведности вашей пред людьми...», а милостыня появляется лишь во втором стихе. Созвучие греческих слов «праведность» (δικαιοσύνη) и «милость» (έλεημοσύνη) могло привести к тому, что более поздние переписчики решили откорректировать начальную фразу с тем, чтобы ее смысл более соответствовал тому, что за ней следует.

Если бы речь в первой фразе шла о «милостыне», она вводила бы только в раздел, посвященный этой теме. Если же в ней говорится о «праведности», то она должна восприниматься как преамбула ко всей той части Нагорной проповеди, где речь идет о милостыне, молитве и посте. Не только употребление слова «праведность» в большинстве древних манускриптов, но и сама конструкция фразы свидетельствует в пользу такого толкования. Выражение «с тем, чтобы они видели вас» равно применимо к разделам о милостыне, молитве и посте. То же относится к словам: «иначе не будет вам награды от Отца вашего Небесного». Эти слова предваряют троекратное «они уже получают награду свою», относящееся ко всем трем темам. Именно тема показной праведности скрепляет три раздела — о милостыне, молитве и посте — в единое целое.

Еще одним скрепляющим звеном, также относящимся к этим трем темам, является рефрен: «И Отец твой, видящий тайное, воздаст тебе явно» (Мф. 6:4; 6:6}}}; 6:18}}}). В большинстве древних манускриптов во всех трех случаях выражение «явно» (έν τώ φανερώ) отсутствует. В более поздних рукописях оно появилось, по-видимому, в результате смысловой корректировки, в качестве антонима слову «тайное» (έν τώ κρύπτω в 6:4}}} и 6:6}}}, έν τώ κρυφαίω в 6:18}}}).

Оба позднейших чтения вошли в textus receptus, на основе которого был сделан русский Синодальный перевод.

Ранее в Нагорной проповеди Спаситель говорил: «Так да светит свет ваш пред людьми, чтобы они видели ваши добрые дела и прославляли Отца вашего Небесного» (Мф. 5:16). Слова «не творите праведности вашей пред людьми с тем, чтобы они видели вас» могут показаться противоречащими сказанному ранее. В обоих случаях, однако, слова Иисуса должны пониматься ситуативно. В первом случае речь идет о призвании христианской общины к свидетельству перед лицом внешнего мира: это свидетельство должно осуществляться не столько через слова, сколько через дела, через весь тот образ жизни и поведения, раскрытием которого служит Нагорная проповедь. Во втором случае речь идет о показном благочестии, лишенном внутренней, духовной сердцевины и направленном исключительно на внешний эффект.

Все три раздела — о праведности и милостыне (Мф. 6:1-4), о молитве (Мф. 6:5-8) и о посте (Мф. 6:16-18) — являются оригинальным материалом Евангелия от Матфея, не имеющим параллелей в других Евангелиях. В Евангелии от Луки мы находим в сокращенном виде только молитву «Отче наш», которую Иисус излагает в ответ на просьбу учеников научить их молиться (Лк 11:1-4), а у Марка — слова о прощении (Мк. 11:25-26), соответствующие комментарию Матфея к этой молитве (Мф. 6:14-15). Молитва «Отче наш», являющаяся композиционным центром Нагорной проповеди, выполняет в отношении раздела о милостыне, молитве и посте связующую функцию, находясь в центре этого раздела и как бы скрепляя собой то, что ей предшествует, с тем, что за ней следует.

.

Внемлите (смотрите), т. е. будьте особенно внимательны и осторожны. Милостыни. Под словом милостыня разумеются дела милостыни, благотворительности (5 гл. 7 ст.), и вообще добрыя дела. Милостыни вашея не творите пред человеки. В этих словах не запрещается творить добрыя дела и милосердия и пред людьми, когда это делается с чистою целью (Мф. 5:16.); но запрещается только в том случае, когда творящий имеет цель, чтобы другие видели его дела и, видя, хвалили (см. ст. 2 и 5 гл. 6): так как не везде и не для всех возможно творить тайно, особенно, напр., милостыню. С другой стороны, „и пред людьми делающий добро может делать не для того, чтобы его видели, равно как и не делающий пред людьми может сделать с тем, чтобы его видели" (Злат.). Аще ли же ни, мзды не имате от Отца, Иже есть на небесех (иначе не будет вам награды от Отца вашего небеснаго), т. е. когда будете делать добро с целью, чтобы видели и хвалили вас за это другие; то такия дела уже не будут делами истинной добродетели: потому что в основании их лежит не желание добра и помощи ближнему, а главным образом самолюбие и людская похвала. Видя таких благодетелей, обыкновенно хвалят, и таким образом награждают их люди; от Бога же они не должны ожидать награды: мзды не имате от Отца вашею, Иже есть на небесех. Бог любит и награждает только за чистое добро.

Милостыни - "праведность" (а не милость) - текст древних рукописей.

***

Гл. 6 в намеченном выше предварительном плане Нагорной проповеди была понимаема как учение об истинно-ценном.

Прямая связь ее с гл. 5 не подлежит сомнению. По учению Мф. 5:17–48, ветхозаветный закон получает свое исполнение в личной праведности христиан. Толкование отдельных заповедей Ветхого Завета, которое дает Иисус, естественно, противополагается формальному и внешнему их пониманию со стороны книжников и фарисеев. Цель – совершенство Отца Небесного. Тема гл. 6 есть тоже праведность, δικαιοδσύνη. Если учение о δικαιοδσύνη в толковании закона возвращает нас к ублажению взыскующих δικαιοδσύνη в начале Нагорной проповеди, то и гл. 6 открывается призывом: «Смотрите, не творите правды Русский перевод 6:1, где стоит: «не творите милостыни вашей», сделан с худших рукописей. Кодексы В и D и основной текст кодекса к имеют δικαιοδσύνη. 6дает общий заголовок, под который подходят и милостыня (έλεημοσύνη, ст. 2 и слл.), и молитва, и пост.4 вашей перед людьми…» (Мф. 6:1). Связь гл. 6 с гл. 5 в кодексах к, L и некоторых других подчеркивается даже внешне: частицей δέ («же»), которую они имеют в начале Мф. 6:1. Больше того. Мы уже отметили, что понятие праведности предполагает норму праведности и призыв Мф. 5получает свое естественное раскрытие в толковании ветхозаветного закона. То же и здесь. Для иудея праведность осуществлялась в милостыне, молитве и посте. О милостыне, молитве и посте говорит и Господь. И не только положительно. Учение о праведности под этим особым углом зрения сразу же приводит к противоположению христиан, с одной стороны, и лицемеров, с другой стороны (ср. Мф. 6:2, 5, 16). Тот же евангелист Матфей сохранил в гл. 23 обличение фарисеев как лицемеров. В Новом Завете, особенно у Матфея, «лицемер» есть почти что синоним фарисея. Мы возвращаемся к противоположению Мф. 5:20: праведность христианская и праведность книжников и фарисеев. И, наконец, последнее и самое главное. Сущность фарисейского лицемерия, против которого Господь предостерегает, – в том, что лицемеры делают свои дела не для Бога, а для людей. В гл. 6 учение об истинно ценном раскрывается как противоположение ценностям земным всецелого служения Богу (ср. ст. 1, 4, 6, 18, 19, 20). В этой связи существенно отметить, что гл. 6 совпадает с гл. 5 даже в терминологии. Бог есть Отец Небесный. В Нем – идеал совершенства (Мф. 5:48). К Нему – устремление взыскующего правды (Мф. 6и сл.). Торжественным призыванием Бога как Небесного Отца начинается и молитва Господня (Мф. 6:9). Но тут, несмотря на совпадение, чувствуется и различие. Различие – в ударении.

Теоцентрическим ударением определяется место гл. 6 в плане Нагорной проповеди. Учение о праведности христианской раскрывается в этом новом отделе под новым углом зрения.

Отрывок 6:1–18 распадается на три части, построенные по одному плану. Как уже указано, 6имеет значение общего заголовка. Господь предостерегает против показной праведности. Речь идет о выражении праведности в деле. Если дело совершается для людей, для снискания похвалы человеческой, – оно не дает награды от Бога.

С этим противоположением мы встречаемся и дальше, прежде всего, в случае милостыни (ст. 2–4). С одной стороны – милостыня показная, для людей; с другой стороны – тайная, для Бога. Господь призывает к милостыне тайной, ведомой только Отцу. За нее от Отца Он обещает награду.

Вероятно, этот стих вводит все три последующие раздела (о милостыне – 6:2‑4; о молитве – 6:5‑15; о посте – 6:15‑18), являясь своеобразным прологом, в котором изложен общий принцип: не выставлять свою набожность напоказ. Словом «набожность» здесь переведено любимое Матфеем слово «праведность», которая здесь понимается как исполнение религиозного долга, правильная религиозная практика: молитва, пост и милостыня (ср. Тов. 12:8‑9). Согласно еврейским верованиям, за них не только полагается особая награда от Бога, но они также искупают прегрешения и даже могут, в том случае, если таких добрых дел было очень много, так сказать, больше, чем требовалось одному человеку, искупать грехи других людей. На этом основана вера в заместительные заслуги патриархов, главным образом Авраама.

Каждый из разделов организован по одному принципу: сначала подвергается резкой критике существующая религиозная практика, затем высказывается требование: пусть вашу набожность видит только Бог.

Господь обличает тех, кто благотворит или молится напоказ, ради похвалы и славы человеческой. И призывает скрывать все свои добрые дела не только от людей, но и от себя, отвергая саму мысль о том, что мы имеем какую-то заслугу перед Богом, как этому учит католицизм. Напротив, говорит Христос: пусть левая рука твоя не знает, что делает правая.

Игумен Никон (Воробьев) писал: «Когда человек видит свои добрые дела, как фарисей, то он на ложном пути. Истинный путь — видеть грехи свои бесчисленные, как песок морской, и это видение есть признак начинающегося здравия души (преп. Петр Дамаскин)» (Нам оставлено покаяние. Письмо 162). «...фарисеи считали себя чадами Авраама, несомненными наследниками Царствия Божия, а Господь назвал их чадами дьявола и осудил, если не покаются, в геенну» (Письмо 71). «Так, отверг Господь и осудил еще на земле фарисеев, которые считали себя праведниками, даже примером для других. Страшно такое состояние. Избави Бог от этого каждого человека. Самооправдание и фарисейство ведут на дно адово» (Письмо 37).

4) О милостыне, молитве и посте Указав в заповедях закона высший, духовный смысл, Господь заповедал для всех обязанностей человека к Богу, ближнему и самому себе тайну смирения и удаление от всякой тени тщеславия и хвастовства. По учению Господа Иисуса Христа, искреннее нелицемерное смирение должно сопутствовать всем добрым делам человеколюбия, благочестия, самоотвержения и умерщвления плоти.

Внемлите милостыни вашея не творити пред человеки, да видимы будете ымы; аще лы же ны, мзды не ымате от Отца вашего, Иже есть на небесех, т. е. Господь наставлял «не искать и не домогаться от людей похвалы и славы за добрые дела, но ожидать сего от единого Бога, у Которого как слава истинна и вечна, так и бесчестие вечно» (прп. Ефрем Сирин). Егда убо творышы мылостыню, не вострубы пред собою, якоже лыцемеры творят в сонмыщах ы в стогнах, яко да прославятся от человек; аминь глаголю вам: воспрыемлют мзду свою. Тебе же творящу мылостыню, да не увест шуйца твоя, что творыт десныца твоя, яко да будет милостыня твоя в тайне, и Отец твой, видяй в тайне, Той воздаст тебе яве, – в день праведного воздаяния на Страшном суде. Изъясняя эти слова Господа, святитель Иоанн Златоуст замечает, что «здесь Он не руки разумеет, но усиливает Свою мысль, т. е. если возможно и себя самого не знать, и если возможно скрываться от самых служащих тебе рук, то постарайся о сем». Не воспрещается и явно подавать милостыню, только бы при этом не было желания выставить себя напоказ, потому что, как говорит тот же святой Отец, «Бог наказывает или увенчивает не самое дело наше, но намерение: и перед людьми делающий добро может делать не для того, чтобы его видели, равно как и не делающий перед людьми может делать с тем, чтобы его видели», или, как выражается преподобный Нил Синайский, «поступок тогда бывает тщеславным, когда сердце имеет в виду сделать это напоказ, а пока не обращает оно взоров на уловление человеческой славы, хотя добродетель сияет яснее света, дотоле в произволении остается желание быть неизвестным и незаметным и оно делает угодное только одному Богу».

Далее Христос предупреждает против актерства в духовной жизни на примере трех добродетелей – милостыни, молитвы и поста (Мф. 6:1–18). Совершение этих добродетелей напоказ, ради доброго мнения людей, есть род самообольщения: для таких людей будущая жизнь пустое понятие – они стремятся к вознаграждению за свои труды здесь и получают его, удовлетворяя свое тщеславие: «Итак, когда творишь милостыню, не труби перед собою, как делают лицемеры в синагогах и на улицах, чтобы прославляли их люди. Истинно говорю вам: они уже получают награду свою» (Мф. 6:2), «И, когда молишься, не будь, как лицемеры, которые любят в синагогах и на углах улиц, останавливаясь, молиться, чтобы показаться перед людьми. Истинно говорю вам, что они уже получают награду свою» (Мф. 6:5), «Также, когда поститесь, не будьте унылы, как лицемеры, ибо они принимают на себя мрачные лица, чтобы показаться людям постящимися. Истинно говорю вам, что они уже получают награду свою» (Мф. 6:17).

Помыслим, братия, сколь и неблагородно, и тягостно, и безполезно жить только на показ, как поступают многие и в нравственной, и в общественной, и в домашней жизни. Все показывают, все выставляют, о всем трубят, всякое ничтожное дело провозглашают, подобно как кокошь свое новорожденное яйцо. Но провозглашение кокоши основательнее; она возвещает яйцо, которое подлинно родилось и остается: а тщеславные возвещают то, чего нет, или провозглашением уничтожают провозглашаемое. Например: сделано дело благотворения: хорошо; до сих пор оно существует. Но если сделавший и хвалится оным: то доброе дело исчезает. Теперь открылось, что нет добраго в его сердце; там тщеславие. Нет добраго в его деле; произведение тщеславия не есть доброе дело. Нет добраго даже в глазах людей: ибо они проникают тщеславие, и если славят дело тщеславнаго, то в то же время разглашают и укоризны его тщеславию. Кольми паче нет здесь добраго пред Богом. Он отказался от тщеславных, когда сказал: «восприемлют мзду свою» (Мф. 6:2-6, 16).
Христианин! Будь, а не кажись: вот одно из важных для тебя правил. Познай несравненное достоинство скромной, тихой, сокровенной добродетели. Ей свойственно быть тайною для земли: потому что она небесной породы, и для неба существует. Совершай ее в тайне, и охраняй от глаз человеческих, часто нечистых и вредящих ея чистоте По Турк. сборн.: и храни от нечистых и изурочивающих глаз человеческих... , а представляй тщательно и непрестанно чистому и очищающему оку Божию. «И Отец твой, видяй в тайне, воздаст тебе яве». Аминь.

And he added, “Take heed that you do not your justice before people; otherwise, you shall not have a reward from your Father who is in heaven” Matt 6:1. The Lord wants us to be estranged from all boasting of vain glory and of human desire, that we do the duty of our justice not with that zeal by which we want to please others, but for God alone, from whom we await a meritorious wage. 2. For one loses the merit of his justice before God, who wants to live justly in order to obtain the glory of human praise. This is why the apostle says, “If I were still pleasing people, I would not be a servant of Christ” Gal 1:10.