Евангелие от Матфея 27 глава 5 стих

93.Слезы, лившиеся от теплого чувства, были у Петра, но не было плача у Иуды, чтобы омыть свой грех О смерти Иуды Искариота см.: Мф. 27:3-10; Деян. 1:15-20. . У него были муки совести, язвившие его за попрание святыни. Собственным судом осуждает себя предатель и добровольно принимает кару за свое злодеяние. В нежелании мстить за Себя проявляется благость Господа, а Его божественная природа ясно действует в испытании совести невидимой властью.

В истории суда над И. Христом ев. Матфей передает о погибели Иуды. Когда именно приходил предатель к первосвященникам и старейшинам во храм и бросил здесь тридцать сребреников, полученных им за предательство, и когда последовала его погибель, мы не знаем. Евангелист указывает только, что раскаяние Иуды последовало тотчас после того, как духовная власть осудила Иисуса на смерть и связаннаго повели Его к Пилату (27:1—3). Упомянув о раскаянии предателя, ев. здесь же разсказывает и о всем последующем, что касается Иуды, представляя из этого цельную, законченную историю. Очень может быть, что пришествие Иуды к первосвященникам в храм последовало в тот же день, в пятницу; очень может быть, что во время суда над И. Христом, когда первосвященники находились то около претории Пилата, то около дворца Ирода, были промежутки, во время которых они могли удаляться в храм (на это можно находить и указание в словах ев. Луки, Лк. 23:13. „Пилат же, созвав первосвященников и начальников, и народ» и проч.). Одним из таких случаев и воспользовался Иуда, чтобы возвратить первосвященникам мзду неправедную, после чего вскоре могла последовать и смерть его.

Иуда мог бы броситься к ногам Иисуса и со слезами молить о прощении своего тяжкого греха, и наверное Всепрощающая Любовь простила бы искренно кающегося. Но или Иисуса успели уже увести из судилища до прихода Иуды, или же Иуда не посмел молить о прощении Того, Кого предательски выдал врагам, — как бы то ни было, однако Иуда ограничился принесением покаяния лишь перед первосвященниками и прочими членами синедриона. Он надеялся получить от них хотя малейшее облегчение своего отчаяния и повлиять на судейскую совесть в смысле немедленной отмены только что объявленного приговора; но цели своей он не достиг: силы приговора он не поколебал нисколько, сам же был презрительно и холодно отвергнут. Не зная, что делать, на что решиться, он вспоминает про полученные тридцать сребренников и бросает их первосвященникам, сам же бежит вон из судилища, нигде не находит покоя от угрызений совести и кончает жизнь самоубийством: он повесился, удавился. Из книги Деяний Апостолов, написанной Евангелистом Лукой, мы знаем, что мертвое тело Иуды сорвалось и упало, при чем расселось чрево его, и выпали все внутренности его (Деян. 1:18).

Евангелист Матфей не поясняет, куда именно вошел Иуда с изъявлением своего раскаяния; но так как повествование об этом он начинает вслед за рассказом об окончании суда над Иисусом, и начинает его словами — тогда Иуда... — то с большой вероятностью можно полагать, что Иуда вошел в самое судилище и в то именно время, когда синедрион находился еще там. В другое время, когда первосвященники и старейшины были отвлечены судом Пилата и Ирода, а также распятием Иисуса, Иуда едва ли мог принести им свое покаяние.

Но где Иуда бросил сребренники? Евангелист Матфей говорит, что в храме. Несомненно, что он должен был бросить их там же, где так холодно отвергли его покаяние; не в храме же он каялся? Ведь там в то время, кроме очередных священников, никого не было; все первосвященники были заняты судом, а он каялся именно перед первосвященниками. А так как синедрион заседал в одном из храмовых зданий, а все здания храма, притворы и дворы его назывались общим именем храма, то можно полагать, что бросить сребренники в одном из зданий храма означало то же, что и бросить их в храме. С другой стороны, если сопоставить слова стиха 3-го главы 27-й Евангелия Матфея — и, раскаявшись, возвратил тридцать сребренников, — со словами 5-го стиха той же главы — и, бросив сребренники в храме, — то можно допустить предположение, что возвращаемые Иудой сребренники не были приняты от него в зале синедриона, и потому Иуда подошел к самому храму и бросил их в него. Как бы то ни было, но первосвященники подобрали брошенные сребренники и после, на досуге, обсудили вопрос, что с ними делать.

Различные мнения о личности Иуды

О личности Иуды высказано много разнообразных мнений. Секта каинитов, например, считала, что из всех двенадцати апостолов один только Иуда вполне понимал назначение своего Учителя, — только он один и знал, что слава Иисуса — в Его страданиях и смерти за род человеческий; поэтому своим предательством он содействовал спасению людей, и за это его надо почитать, а не презирать. Мнение это настолько не согласуется со всем, что нам известно из Евангелия об Апостолах вообще и об Иуде в частности, что едва ли надо и возражать против него. Но раскаяние Иуды, его убеждение в том, что за предательство нет ни прощения, ни спасения, осуждение самого себя на смерть за этот грех и приведение самоубийством в исполнение этого приговора — все это доказывает, что голос совести не был окончательно подавлен в Иуде его сребролюбием; настало время, когда и его совесть вступила в свои права, когда начались и его страдания. Но тут-то он и обнаружил полное непонимание своего Учителя: он был убежден, что для него нет прощения, между тем Христос притчами Своими о немилосердном должнике и о блудном сыне старался внушить всем Своим слушателям вообще и в особенности Апостолам, что нет такого положения в греховной жизни человека, когда бы прощение было невозможно. Да, и Иуда мог бы получить прощение, если бы в своем покаянии обратился к Богу. Если он почему-либо не мог тогда же со слезами пасть к ногам Иисуса и молить о прощении, то ничто не могло мешать ему постоянно и неотступно молить о том же Отца Небесного. Но он не прибег к этому средству, он забыл слова блудного сына притчи — встану, пойду к отцу моему и скажу ему: отче! я согрешил против неба и пред тобою (Лк. 15:18). Он не пошел к Отцу (и в этом его ужасная, пагубная ошибка), а хотел уйти от своей совести, от ее преследований; но куда бы он ни уходил, куда бы ни убегал, всюду преследовал его призрак креста; совесть все громче и громче обличала его, угрызения ее становились все мучительнее... он не выдержал этой пытки и с отчаяния повесился.

Думаю, что Иуда повесился не вслед за осуждением Иисуса, а несколько позднее. Он мог еще надеяться, что Пилат оправдает Невинного, и потому мог ждать окончания его суда. Когда же Пилат отдал Иисуса во власть синедриона и Иисуса повели на Голгофу, тогда только Иуда мог потерять всякую надежду на освобождение своего Учителя, тогда только он мог с отчаяния покончить с собой. Но об этом будет сказано в следующей главе:
Смерть Иуды
Вон, вдали от Голгофы, бежит, оглядываясь, Иуда. Первосвященники отвергли его раскаяние, и он бросил им их сребренники, которые были в руках его безмолвными свидетелями гнусного предательства. Он думал освободиться от этого обличителя и тем успокоить свою совесть, но, увы! Совесть, вступившая в свои права, все более и более терзала его и незаметно для него влекла его туда, где он мог бы найти себе действительное успокоение и прощение тяжкого греха: она влекла его к Невинной Жертве его предательства. Он наверное стоял в толпе, окружавшей преторию Пилата; он прислушивался к словам римского правителя, подававшим надежду на оправдание Неповинного; он почти успокоился, когда Пилат властно сказал злобному синедриону: «Я не нахожу никакой вины в Этом Человеке!» Но последовавшие затем колебания Пилата, его уступчивость, боязнь доноса кесарю, приказание подвергнуть Христа бичеванию — все это должно было невыразимой болью терзать сердце Иуды. Когда же первосвященники крикнули и народ подхватил: «Кровь Его на нас и на детях наших!» — то Иуда понял, что принял на свою душу не только свой грех предательства, но и грех народный, призываемое на себя народом проклятие. И побежал Иуда от претории, потеряв теперь всякую надежду на оправдание Христа Пилатом; побежал он за город, думая там, в одиночестве, найти себе успокоение. Но вот, он видит, как из городских ворот выходит толпа народа, предшествуемая и сопровождаемая римскими войсками; впереди толпы несут кресты, орудия мучительной казни. «Теперь (думает Иуда) все кончено; теперь ничем уже не изгладишь своего греха». Останавливается он и смотрит на Голгофу; ждет, что будет дальше, хотя прекрасно знает, как римляне распинают осужденных на казнь. Когда же свершилось все, когда Невинный Страдалец был пригвожден ко кресту, Иуда очнулся от оцепенения и побежал в противоположную от Голгофы сторону, оглядываясь назад. Но куда же он бежит? И зачем? Терзаемый совестью, он решил, что такому человеку, как он, жить нельзя, что надо прекратить эти мучения. И вот, взору его предстало засохшее дерево, на котором можно окончить расчеты с жизнью. Он стремится к нему, подходит, становится на большой камень, судорожными движениями рук накидывает на дерево свой пояс, привязывает один конец его ко стволу, а петлю надевает на шею и, взглянув последний раз на Голгофу, бросается с камня. Петля туго затянулась на его шее, и, после нескольких судорожных движений, мертвое тело его повисло, а затем сорвалось и упало. Так осудил себя на казнь предатель, и сам был своим палачом!

Если кто оправдывается в том, что сделал худого с ведением, но не вводит в соблазн другого, и грешит не с тем, чтобы вовлечь кого в грех, то скоро приводит Судию в жалость. Судия знает совесть каждого и берет во внимание не только число, но и качество грехов. Исав покаяния бо места не обрете (Евр. 12:17), потому что хитростью домогался греха, и согрешил, не чужим примером увлекшись, не по заблуждению, но с ведением, потому что и родителей огорчил, и Бога не устыдился. И Иуда предатель не нашел места покаянию, потому что согрешил, будучи вместе с Господом, и из пренебрежения к Богу предал Праведного.

Тогда Иуда бросил им тридцать сребреников в святилище, а сам пошел и повесился. Теперь у этих нечистых денег нет владельца: Иуда от них отказался, священники их не приняли. Что-то с ними надо было делать, на что-то надо было израсходовать. Тогда священники подняли брошенные деньги и, понимая, что они грязные, «цена крови», – не осмелились положить их в храмовую сокровищницу. В этой реакции священников евангелист видит их лицемерие. Те самые люди, которые только что без угрызений совести решили отправить невинного Человека на казнь, теперь находят неудобным принять деньги, которыми сами же и оплатили предательство. Какая щепетильность! Проглотив верблюда, они теперь отцеживают комара.

Посовещавшись, они «купили на них землю горшечника, для погребения странников», то есть для захоронения нечистых язычников, которые умерли в Иерусалиме и не имели родственников. Таких хоронили на общественный счет. В данном случае «священники поступили так, как это было принято в те времена: поскольку деньги…, добытые предосудительным путем…, нельзя было использовать на нужды Храма, то их расходовали на какие-нибудь общественные нужды» В. Н. Кузнецова. Евангелие от Матфея. Комментарий. – М. 2003, с. 530.. Купленный участок земли для кладбища, на котором хоронились нечистые (то есть, с точки зрения иудеев, язычники), тоже считался нечистым. «Посему и называется земля та “землею крови” до сего дня». А если переводить точнее, – место то называется Кровавое Поле (Ἀγρὸς Αἵματος). Речь идет, конечно, о крови Иисуса, о цене Его жизни.

В Книге Деяний святых Апостолов купленная земля называется так же – «Акелдама, то есть Кровавое Поле» (Деян. 1:19). – Вообще говоря, вся эта история с Иудой и с приобретенным участком земли в Книге Деяний рассказана несколько иначе, чем в Евангелии от Матфея. Там не священники, а сам Иуда купил землю за свои неправедные тридцать сребреников, а потом на той же земле и повесился. «И это сделалось известно всем жителям Иерусалима, так что земля та на отечественном их наречии названа Акелдама, то есть земля крови» (или, если переводить точнее, Кровавое Поле) (Деян. 1:19).

Мы не можем достоверно судить о причинах расхождения между рассказами евангелистов Матфея и Луки. Существуют разные объяснения. «Многие ученые высказывают предположение, что рассказ Матфея основан не на достоверной информации, но представляет собой творческую переработку какой-то народной легенды, восходящей к Зах. 11:12-13» Там же, с. 529..

   Огорченный упреком священников, бедный предатель действительно обратил весь взор на себя самого, но взор отчаяния, перед которым так скоро является и такой кажется приятной — смерть!.. В смятении чувств он повергает полученные сребреники в храме, спешит в уединенное место и там на древе душит в себе жизнь телесную, давно задушив духовную. Но ужасная картина эта, начатая рукой отчаяния, как бы с намерением продолжается перстом карающего Провидения; висящее тело падает с дерева стремглав вниз, чрево его разрывается от падения, и выпадают внутренности (Деян. 1:18)…
  

Бросил (поверг) сребренники, т. е. с досадою и презрением отверг то, из-за чего предал своего Учителя. Может быть, Иуда думал успокоить этим мучения своей совести, но — напрасно: нужно бы было соединить с этим истинное раскаяние, подобное раскаянию ап. Петра (чит. Ст. 4). Шед удавися (пошел и удавился). Еваиг. Лука в книге Деяний Апостольских словами ап. Петра дополняет сказание о позорной смерти предателя Господня следующими подробностями: он низринулся, т. е. повесился и потом упал С той высоты, на которой висел, разселось чрево ею и выпали все внутренности его (Деян. 1:18).

Тогда Иуде ничего не оставалось как швырнуть деньги в святилище. Это могло быть как само святилище, так и Двор священников. Многие ученые высказывают предположение, что рассказ Матфея основан не на достоверной информации, но представляет собой творческую переработку какой‑то народной легенды, восходящей к Зах. 11:12‑13, потому что он противоречит сообщению об Иуде в Деяниях апостолов (1:18).

Но есть и другое мнение. Например, известно, что по законам того времени человек, продавший дом, имел право в течение года вернуть покупателю деньги и тем разорвать сделку. Поэтому иногда, перед истечением срока покупатель прятался от продавца, чтобы тот не смог вернуть ему деньги, и в таком случае продавец, желавший вернуть себе дом, приносил эти деньги в сокровищницу Храма и этим расторгал сделку¹. Здесь Иуда тоже кладет деньги в сокровищницу, объявляя сделку недействительной. Теперь у этих денег не было владельца, и священники вынуждены их как‑то израсходовать.

Иуда повесился – ср. 2 Цар. 17:23, где Ахитофел, человек, предавший Давида, тоже пошел и повесился. Есть параллели и с народными легендами о Пилате: согласно одной из них, Пилат, объявивший, что он неповинен в смерти Иисуса, потом все же повесился.

Тогда ни­чего не оставалось для Иуды, кроме невыносимого отчаяния. В порыве отчаянного исступления Иуда бросил злополучный кошелек и – сам бросился в бездну небытия, которая теперь, даже при всех ужасах ада, стала для него более желанным убежищем, чем жизнь на земле. Он повесился на первом попав­шемся дереве, но и дерево не хотело держать его преступного тела: сук обломился под ним, и оно «низринулось», от падения «чрево его распалось, и выпали все внутренности его».

Совершенно иначе (чем Петр) отнесся к своему проступку Иуда. Когда он узнал об осуждении Христа на смерть, совесть заговорила в нем, и он сознал, что «предал кровь неповинную», и возвратил первосвященникам тридцать сребреников, полученных за предательство. Но вместе с тем он не нашел в черствой душе своей благотворных чувств искреннего раскаяния и не обратился к Богу с молитвой о прощении; он впал в мрачное отчаяние и, под влиянием страшных угрызений совести, удавился, повесившись на дереве.

Слово раскаявшись может иметь смысл как покаяния, так и отчаяния гордости.

Покаяние — это акт осознания человеком неправильности своих поступков, своей жизни. Оно всегда является определенной победой человека над своим «я», актом смирения перед Богом и людьми. Напротив, отчаяние гордости — это протест против очевидного провала своего «я», потеря того фундамента, на котором оно стояло. Об этом пишет преподобный Иоанн Лествичник: «есть отчаяние... которое бывает от гордости и возношения, когда падшие думают, что они не заслужили сего падения» (Лествица. Слово 26. 88).

Апостол Павел указал на закономерные последствия этих двух состояний человека: печаль ради Бога производит неизменное твердое покаяние к спасению, а печаль мирская производит смерть (2 Кор. 7:10). Это и произошло с Иудой.

Преподобный Иоанн Пророк, сподвижник Варсонофия Великого, так ответил на вопрос о покаянии Иуды: «Иуду тогда бы можно было считать покаявшимся, если бы он покаялся Господу, ибо сказано: шед, прежде смирися с братом твоим (Мф. 5:24), с тем, против которого согрешил, а не с иным. А он сделал еще хуже и, удалясь, погубил себя отчаянием, посему и не был принят» (Руководство к духовной жизни в ответах на вопросы учеников. Ответ 462).

Сознательное самоубийство — не случайный акт, совершаемый человеком в результате какого-то тяжелого события, ибо и у многих в жизни бывают трагедии, но лишь единицы так кончают жизнь. Оно является результатом всей духовной и нравственной жизни, взращенной на гордости. Поэтому, когда такому человеку вдруг открывается его моральное ничтожество, он не может этого вынести, не может смириться, и приходит в отчаяние, доходящее до самоубийства. Случай с Иудой-предателем — яркий пример именно такого психологического состояния.

Игумен Никон (Воробьев), комментируя публичное отречение от Христа профессора Ленинградской духовной академии протоиерея Александра Осипова (см. номер газеты «Правда» от 5 декабря 1960 года), писал: «Когда Иисус Христос, после насыщения пяти тысяч, стал говорить о хлебе жизни, многие отошли от него, потому что не могли принять Его слов. Они поступили честно. Их плотское мудрование не могло возвыситься до Духа Истины. Но Иуда не покинул Иисуса Христа, потому что носил ящик с деньгами и пользовался ими для себя. Он надеялся и на большее. Наравне с другими он ожидал воцарения Мессии со всеми выгодами для себя. Когда же узнал, что Иисус Христос не собирается на земле устроить Свое царство, узнал, что его ожидает смерть, то использовал для себя и это: он перешел в лагерь врагов Его, предал Христа и получил тридцать сребреников. Ведь все равно Ему умирать!

Недаром отрекающихся в настоящее время от Христа сравнивают с Иудой. Делается это не для оскорбления отпадших (они достойны великой жалости), а потому что в обоих случаях есть общее душевное устроение: без веры, а лишь по выгоде шли за Христом, по выгоде и продали. Однако предатели никогда и нигде не пользовались доверием, а тем более уважением. „Мавр сделал свое дело, мавр может уйти“» (Нам оставлено покаяние. Письмо 230).

По выражению блаженного Феофилакта, «поздно одумывается Иуда, и хотя раскаивается, но не на добро». Вместо того, чтобы «плакать и умолять Преданного», он весь отдался мертвящему чувству отчаяния, и, потеряв веру в Бога и милосердие Его, прежде смерти телесной, умер духовно. Диавол, ближайший советник и руководитель Иуды, «отвлек его от покаяния, дабы оно, наконец, осталось бесполезным; он же и умертвил смертью позорной и открытой, убедив его погубить себя самого» (свт. Иоанн Златоуст). Предатель пошел в уединенное место и там удавился, и, как дополняет повествование святого евангелиста апостол Петр, ниц быв, проседеся посреде, и излияся вся утроба его (Деян. 1:18).

Когда Иуда Искариот увидел, что Иисуса, избитого и осужденного на смерть, выводят из дома первосвященника, он понял, до чего довело его сребролюбие. Обличаемый совестью, он поспешил к старейшинам: «Согрешил я, предав кровь невинную». Но старейшины и первосвященники, уже получившие то, что хотели, оставили его отчаяние без внимания: «Что нам до того? смотри сам» (Мф. 27:4). Тогда Иуда бросил к ногам первосвященников тридцать сребреников, вышел от первосвященников и от неверия в милосердие Божие повесился (Мф. 27:3–10; ср.: Деян. 1:16–19).

Великое зло – грех, поскольку великое мучение приносит совести человеческой. Грехом совесть уязвляется, раздражается и согре­шившего тревожит, обличает, мучит и терзает. Бежит согрешивший, хотя и никто не гонит его: совесть, сильнее всякого гонителя, гонит его. Когда люди что говорят между собою, он думает, что о нем говорят и советуются; слы­шит слово о грехе, которому он повинен, по­мышляет, что ему то говорится, хотя и ко всем вообще простирается слово.
Это совесть злая в нем действует, которая грех его, как домашний судия и обличитель, судит и обличает, и его тревожит и мучит. Сие внутреннее и домашнее зло всегда и везде грешник с собою носит, пока истинным пока­янием и сокрушением сердца соделанного гре­ха не очистит. А у тех, которые грешат и не чув­ствуют мучительства совести (чему, кажется, быть невозможно), совесть спит до времени. Но когда пробудится и начнет их обличать, и соделанные ими грехи им представлять, тогда они узнают, сколь люто мучительство ее, и сколь горек плод греха. Сие мучительство так люто бывает, что бедный грешник идут на вся­кое зло, нежели то мучительство терпеть; а многие, не терпя этого, сами себе умерщвля­ют, как то сделал Иуда, предатель Христов (См. Мф. 27:5).
Видим это зло и ныне. В таковом мучитель­стве совести самым делом научается человек познавать грех и горький плод его. Если же здесь, в мире сем, так совесть за грех человека мучит и жжет, что же будет в будущем веке, где все его грехи, от первого возраста до смерти соделанные им, ведомые и неведомые, в сове­сти его откроются ясно и ему будут представ­ляться, обличать, мучить и терзать его?