Евангелие от Матфея 27 глава 4 стих

94.Согрешил я, — говорит Иуда, — предав кровь невинную. Хотя сожаление предателя остается втуне, потому что согрешил он против Духа Святого, он не настолько бесстыден, чтобы не признавать свой грех. Хотя он не прощен, но им обличается наглость иудеев. Признание того, кто продал им Христа, делает явной их вину, однако они беззастенчиво оправдывают свое участие в преступной сделке и объявляют себя свободными от обвинения, говоря: Что нам до того? Смотри сам. Воистину безумные, они уверены, что освобождены, а не осуждены вместе с предателем. В делах купли- продажи по возвращении денег человек освобождается от законного долга, они же принимают деньги и не отступают от святотатства и в своем упрямстве признают за собой преступную продажу крови, когда продавший возвращает им цену святотатства.

В истории суда над И. Христом ев. Матфей передает о погибели Иуды. Когда именно приходил предатель к первосвященникам и старейшинам во храм и бросил здесь тридцать сребреников, полученных им за предательство, и когда последовала его погибель, мы не знаем. Евангелист указывает только, что раскаяние Иуды последовало тотчас после того, как духовная власть осудила Иисуса на смерть и связаннаго повели Его к Пилату (27:1—3). Упомянув о раскаянии предателя, ев. здесь же разсказывает и о всем последующем, что касается Иуды, представляя из этого цельную, законченную историю. Очень может быть, что пришествие Иуды к первосвященникам в храм последовало в тот же день, в пятницу; очень может быть, что во время суда над И. Христом, когда первосвященники находились то около претории Пилата, то около дворца Ирода, были промежутки, во время которых они могли удаляться в храм (на это можно находить и указание в словах ев. Луки, Лк. 23:13. „Пилат же, созвав первосвященников и начальников, и народ» и проч.). Одним из таких случаев и воспользовался Иуда, чтобы возвратить первосвященникам мзду неправедную, после чего вскоре могла последовать и смерть его.

Появление Иуды, его раскаяние и смерть

Но не успели они еще выйти из зала суда, как вошел туда Иуда-предатель. При виде осужденного и связанного Иисуса раскаяние стало мучить его, и он торжественно заявил первосвященникам и старейшинам: согрешил я, предав кровь невинную.

Казалось бы, что раскаяние Иуды должно было тронуть судей и доказать им их судебную ошибку в только что произнесенном приговоре; на самом же деле они, вполне соглашаясь с Иудой, что намереваются пролить кровь невинную, спешили как можно скорее пролить ее; и потому, преодолев невольное смущение от такого неожиданного объявления предателем невиновности Того, Кого они единогласно осудили, они с холодным презрением ответили Иуде: «Какое нам дело до твоего греха? ты согрешил, ты и отвечать будешь. Что нам до того? смотри сам».
См. также толкование на стих 5.

Евангелист приводит этот рассказ об Иуде не столько из интереса к фигуре предателя, сколько ради того, чтобы подчеркнуть невиновность Иисуса. Ведь сам Иуда-предатель, толкнувший своего Учителя на смерть, теперь во всеуслышание заявляет, что Иисус невиновен. А ведь совсем недавно он «пошел к первосвященникам и сказал: “Что вы дадите мне, и я вам предам Его?” Они предложили ему тридцать сребреников» (Мф. 26:14-15). Теперь он раскаивается в содеянном, возвращает эти тридцать серебряных монет и говорит: «Согрешил я, предав кровь невинную».

Как бы ни толковались мотивы, толкнувшие Иуду на предательство, – об этих предположительных мотивах у нас уже шла речь, – теперь ясно одно: Иуда испытал страшные угрызения совести. Деньги, полученные им за предательство жгли его руки, ибо он помнил слова Закона Моисея: «Проклят, кто берет подкуп, чтоб убить душу и пролить кровь невинную!» (Втор. 27:25). И вот он, «раскаявшись, возвратил тридцать сребренников первосвященникам и старейшинам». Иуду охватывает ужас от содеянного. Священники, в отличие от Иуды, не испытывают никакого раскаяния и на слова Иуды реагируют равнодушно: «Что нам до того? смотри сам», то есть «это твое дело, твои проблемы». Деньги же из рук Иуды они не берут: дело сделано, сделка состоялась, и они ее вовсе не хотят расторгнуть.

 Слух об осуждении синедрионом Иисуса Христа на смерть привел, без сомнения, в содрогание весь Иерусалим и, может быть, даже некоторых из врагов Его; но самое сильное действие произвел в том человеке, от которого в настоящем случае всего менее можно было ожидать чувствительности — в Иуде! Будто от какого-то чуда предатель переменил свои мысли и чувства. Раскаяние самое сильное и мучительное наполнило всю его душу и овладело им так, что он, не зная, что делать, решился на самый отважный поступок — идти к первосвященникам, возвратить гибельные сребреники и всенародно свидетельствовать, что он согрешил тяжко — предал кровь неповинную! Трудно было надеяться тронуть этим поступком (хотя он сам по себе был весьма трогателен) сердце судей — врагов Иисусовых: но ученик-предатель хотел, по крайней мере, облегчить хоть сколько-нибудь нестерпимое бремя греха, подавлявшее его душу.  Первосвященники приняли раскаяние Иуды и его свидетельство о невиновности Иисуса с презрительной холодностью людей, которые, якобы занимаясь только исполнением законов, не имеют времени обращать внимания на порывы мечтательной чувствительности. Ни один не захотел спорить с Иудой о невиновности его Учителя (всего менее признаваемой личными врагами Иисуса), но ни один не взялся пролить капли елея на растерзанное сердце предателя. «Что нам, — отвечали, — до твоего поступка? Смотри сам! Ты согрешил (если согрешил), ты и должен отвечать!» — Так холодно говорили уста, хотя сердце кипело злобой на Иуду за его всенародное раскаяние и свидетельство о Иисусе, которые, служа к оправданию Осужденного, были вместе с тем нестерпимым упреком неправедным судьям Его.
    Но кто укажет следы нрава и жизни несчастного стяжателя, обозначит истинный характер сына погибельного? проникнет тайну его лица и предательства? — Лицо, на первый взгляд, ужасное и вместе таинственное, состоящее в какой-то особенной, разительной противоположности с достопоклоняемым лицом Сына Человеческого! Каиниты, конечно, жестоко заблуждались, почитая Иуду за его предательство, совершенное якобы потому, что он один из апостолов обладал прозрением в тайну спасения человеческого смертью Сына Божьего; но несогласно с истиной поступил бы и тот, кто захотел бы видеть во всей прошедшей жизни бывшего апостола одно мрачное и преступное. За противоположное ручается уже его почти четырехлетнее пребывание с Иисусом среди напастей и искушений (Лк. 22:28), когда многие оставляли Его (Ин. 6:65-67). Такое постоянство достается в удел не всякому. Сильное раскаяние во грехе, всенародное признание в нем во храме и торжественное свидетельство о невиновности осужденного уже Иисуса, подвергавшее Иуду многим серьезным неприятным последствиям, — также громко свидетельствуют, что в душе предателя еще была совесть, что рука его умела не принимать только, а и повергать сребреники. Все это и многое другое заставляло еще отцов Церкви думать, что душа Иуды не чужда была многих добрых чувствований; почему он и был принят в апостолы и причислен к лику двенадцати. Но вместе с тем, в душе Искариота был зародыш гибельной страсти сребролюбия, этого, по замечанию св. Павла, корня всех зол (1 Тим. 6:10). То и другое — и похвальная, и предосудительная стороны его характера могли равно расположить его следовать за Иисусом. Где еще, как не в Его святом обществе, как не в Его Божественных беседах, была пища для всех благих помыслов и чувствований? При ком, как не при Нем — Мессии, Царе всего мира — удобнее казалось удовлетворить и свою жажду денег? И вот Искариот — в числе учеников Иисусовых и причтен к лику дванадесяти. Быть не может, чтобы Иисус, избравший Своих апостолов после всенощной молитвы, среди собеседований с Отцом, не ведал, что Он избирает Своего предателя. Ведяше искони, кто есть предаяй Его, — и однако же избрал его! Избрал, да сбудется писание, яко никто же от них погибе, токмо сын погибельный (Ин. 17:12). Неизбранный, Искариот, конечно, не совершил бы предательства в настоящем его виде, но мог совершить в тысяче других видов: ибо Сын Божий, ипостасная Истина и Благо, предается всякий раз, когда мы злонамеренно изменяем истине и добродетели. Напротив, смертельный недуг, которым заражена была душа Искариота, нигде не мог найти скорейшего и прямейшего исцеления, как в святом обществе Иисусовом, если бы несчастный захотел восстановить здравие души своей! В этом отношении включение Иуды в число учеников было для него милостью величайшей…
   Постоянная, непосредственная близость Искариота к Иисусу должна была, по свойству сердца человеческого, сделать одно из двух: или подавить совершенно страсть сребролюбия в сердце Иуды и сделать его совершенно чистым, подобно прочим ученикам; или произвести в нем тайную, постепенно возрастающую скуку от святого общества Иисусова, заставить его, избегая света, так ярко сиявшего перед очами и освещавшего все шаги его, более и более погружаться в собственную тьму, предаться совершенно страсти. К несчастью, над Иудой, по его собственной воле, сбылось во всей силе последнее. Тогда как прочие ученики, вступив в святое общество Иисусово, оставляли, так сказать, свою собственную жизнь и со дня на день более и более начинали жить божественной жизнью своего Учителя и Господа, — Иуда остался со своей гибельной самостоятельностью. В его уме продолжался мрак неверия; в его сердце лежал нетронутый лед самолюбия; он продолжал жить собственной нечистой жизнью, противоположной жизни Учителя. Средоточием этой противоположности была страсть к деньгам, столь противная духу нищеты и самоотвержения Сына Человеческого. Носимый Искариотом ящик сделался ковчегом завета для сребролюбца, из которого сатана посылал ему свои откровения: вся область тьмы обратилась на эту душу, находя в ней убежище и мнимую твердыню против Того, Кто пришел разрушить дела диаволя (1 Ин. 3:8). Когда Сын Человеческий восходил от одного подвига к другому — несчастный сын погибели ниспадал от лукавства к лукавству, от измены к измене. Все злое настолько глубоко внедрялось в душу Иуды, что должно было оставаться тайной его совести: внешне он был апостол, как и другие.
   Учитель, без сомнения, употреблял все средства к излечению недугующего ученика. Свидетельство тому — последняя вечеря. Сколько трогательных и сильных намеков на покаяние! В Евангелии Иоанновом сохранились и другие следы особенного внимания Иисусова к состоянию души Иудиной (Ин. 6:70). Но по причине заключения чувств сердца, занятого страстью, все доброе оставалось на его поверхности — не было принято И не могло обратиться в силу и жизнь духовную. Прикосновение — самое легкое и дружеское — врачующей руки к ране производило одно внутреннее содрогание и боль.
   Терзаемый своей страстью, может быть, не раз Искариот, подобно другим, думал оставить Иисуса (Ин. 6:66). Но невидимые узы все еще держали его до предопределенного времени; внутренний голос сильно еще говорил за Учителя. Могла говорить в пользу пребывания с Иисусом и самая страсть, все еще не терявшая совершенно надежды видеть Иисуса Мессией. Иуда, — как ни тяжело было принуждать себя непрестанно, — принуждал и оставался!..
   Последние события, возбудившие и в других учениках чаяние о близком воцарении Учителя (Лк. 19:11), вИуде должны были потрясти всю душу надеждой и страхом. «Теперь, — думал Иуда, — не позже, должна решиться Его, — по крайней мере, моя участь! Время подумать решительно о своем будущем состоянии». — Что же слышит сребролюбец от Учителя в продолжение всех последних дней? Частые предсказания о Его будущих страданиях и — ни слова о Его царстве и земных наградах ученикам! «Первосвященники и фарисеи собираются для совещаний, принимают все меры, осуждают нас на смерть, а мы ходим туда и сюда без дела, проводим дни и ночи ни над чем… Прекрасное общество — но оно не по Иуде, которому нужно чем жить. Я не их, и они не мои! Каждый пойдет своим путем!» — «Но нельзя ли извлечь, — шептал демон сребролюбцу, — последней пользы из твоего почти четырехлетнего пребывания с этими людьми? Синедрион весьма дорожит знанием местопребывания Иисусова: почему не употребить в свою пользу этого вызова?.. Указание местопребывания не причинит большого вреда Учителю, а тебе послужит на пользу. Посмеют ли стражи наложить руки на Иисуса! Не в первый раз возвращаться им от Него без успеха. Даже если бы они захватили Его, то во время праздника, боясь народа, не посмеют причинить Ему ничего худого; дело окончится чем-то неважным — по всей вероятности, изгнанием Иисуса в Галилею; а ты можешь получить награду как патриот и отличишь себя в глазах фарисеев, что может быть весьма полезно для твоей дальнейшей судьбы…»
   Адская мысль принята — и ученик-предатель весь занят сатаной! Не ищите теперь логики в его действиях — это значило бы искать порядка в аду. Пусть Каиафа не будет обещать ему ничего более 30 сребреников — эти сребреники покажутся ему горами золота. Вырваться скорее из рая, обратившегося в темницу, кончить, кончить дело — вот чего хочет душа Иудина, дьявол, в ней живущий!..
   Но дело кончено! Учитель в руках книжников! С неимоверной поспешностью они успевают в продолжение ночи провести два собрания, выслушать лжесвидетелей, произнести осуждение, предать Осужденного Пилату на распятие… Вести о всех этих событиях, подобно громовым ударам, раздаются в душе Иудиной. Разродившись предательством, исполнив внушение сатаны, душа предателя сделалась как бы праздной и потому доступной чувству забытого долга. Какой ужасный голос раздается теперь в этой пустыне! Все доброе, на время забытое, в тысяче видов возникает снова, теснится в сердце, подавляет, разрывает его. Иуда видит одно, слышит одно: смерть Учителя! Для него нет более стыда и тайны; все расчеты, сама страсть исчезла, как адское привидение: осталась одна совесть с мучениями! Дружеское участие в этом положении какого-либо священника, какого-либо человека, может быть, остановило бы душу, готовую провалиться в ад. От нескольких минут зависело все. Что же слышит самоосужденный предатель? «Смотри сам», — говорят ему с презрением. — «О, я хорошо вижу, — думает он в отчаянии, — чего стоит подобное мне чудовище: око за око, кровь за кровь — говорит сам закон», — и первое дерево служит ему орудием казни над самим собой.
   После этого уже стократ унее было, дабы не родился ужасно несчастный человек сей!

Видев Иуда, предавый (предавший) Его (И. Христа), яко осудиша Его (что Христос осужден). Из этого нельзя заключить, что Иуда, предавая Христа, не ожидал, что предательство окончится осуждением Его на смерть, тем более, что Господь прямо и не один раз говорил о Своей близкой смерти ученикам, и притом смерти насильственной от властей иудейских. Вероятно, ослепленная и омраченная сребролюбием, совесть его, как скоро совершилось осуждение Господа, мгновенно проснулась, и пред нею предстал весь ужас его безумнаго поступка (Мих.). Раскаялся, т. е. сознал, какой тяжкий грех сделал он, предав своего Учителя и Господа. Но каково же было его раскаяние? Ему следовало бы обратиться прямо к Богу с своим раскаянием, с мучениями своей совести, повергнуться пред Его безпредельным милосердием и излить свою душевную скорбь в молитве о помиловании и в слезах покаяния; потому что истинное раскаяние в злодеянии не может быть без молитвы и слез: и если нет этих проявлений покаяния, то простое пробуждение совести, мучение ея бывает безплодно и может окончиться самоубийством. Так и случилось с Иудою: у него не было молитвы и слез покаяния пред Богом, и он удавился (ст. 5). Каялся апостол Петр в своем отречении от Христа — он плакал в чувстве искреннняго раскаяния о своем грехе, плакал горько, и — был помилован Богом. Горе и муки падшей и кающейся души — пропуск букваются и облегчаются слезами покаяния и молитвы; душа умягчается и делается пропуск слова способнее плакать и молиться. И милосердие Божие, касаясь больной души Своею благостию, полагает начало внутренняго мира, примирения с совестию (Воскр. Чт.). Иуда, вместо Бога, обратился с своими чувствами раскаяния, с мучениями своей совести, к архиереям, которые подкупали его на зло — возврати (возвратил) тридесять сребренники архиереем и старцем (первосвященникам и старейшинам), глаголя (говоря): согреших (я согрешил), предав кровь неповинную, т. е. предал на пролитие крови, на смерть невиннаго человека. „Это признание Иуды пред иудейскими начальниками, конечно умножает вину как предателя, так и начальников, перваго потому, что он раскаялся, но уже поздно, а вторых потому, что они, тогда, как могли раскаяться и переменить свои мысли, не сделали этого". Они же реша (сказали): что есть нам (что нам до того)? Ты узриши (смотри сам), т. е. отнеслись с презрением и равнодушием к раскаянию Иуды. „Что нам за дело до тебя, до твоих чувств, до твоего положения и до невинности Иисуса? Сам смотри, что выйдет из твоего поступка", как бы так сказали первосвященники Иуде. „Это холодное и даже насмешливое отношение к страшному душевному состоянию Иуды и к свидетельству о невинности Господа Иисуса, замечает еписк. Михаил, показывает крайне нравственное загрубение и нераскаянность врагов Господа".

Вероятно, рассказ о смерти Иуды приведен в Евангелии не из интереса к предателю, а для того, чтобы еще раз подчеркнуть невиновность Иисуса. Иуда сам во всеуслышание заявил о том, что Иисус невиновен и что деньги, полученные им за предательство, греховны (Втор. 27:25). Вторая же причина – усугубить грех религиозных лидеров народа, которые в конце концов взяли эти деньги.

Ст. 3‑4 – Из этого стиха нельзя точно узнать, когда именно раскаялся Иуда: до того, как был распят Иисус, или после. В любом случае его раскаяние выразилось и на словах (он открыто объявил о своем грехе), и на деле (вернул деньги за предательство).

Употребленный здесь глагол «раскаялся» вызывал смущение в умах многих толкователей. Ведь из этого следовало, что Иуда мог быть прощен, а в это как‑то не хочется верить. Поэтому, с одной стороны, было приложено много усилий, чтобы подвергнуть сомнению искренность его раскаяния. Одни утверждали, что, поскольку евангелист употребил здесь глагол «метаме́ломай», а не «метаноэ́о», это якобы говорит об угрызениях совести, но не о настоящем раскаянии. Это неверно: Матфей и раньше дважды употребил этот глагол без каких‑либо изменений значения (ср. 21:29, 32). Кроме того, указывали на то, что самоубийство – непростительный грех. Но, как оказалось, в Писании нет ни одного места, где бы самоубийство ясно и недвусмысленно осуждалось и запрещалось. Еврейская традиция того времени тоже никак не высказывалась по этому поводу, а в некоторых случаях даже оправдывала самоубийство (например, Саула, Самсона, защитников Масады во время Иудейской войны). Господь сам решит конечную участь Иуды, и Его решение будет верным и вечным.

В отличие от Иуды, священники не испытывали никакого раскаяния и не согласились взять деньги назад. Ведь если бы они это сделали, это бы означало, что сделка расторгнута. Иуда оказался лишь пешкой в их игре. Он больше им не нужен.

Иуда сослужил нужную им службу, и теперь он потерял для них всякое значение. В ужасе своего мучительного исступления он проник в самый дверь священников, куда никто не смел вступать из непосвященных, и дрожащей рукой совал обратно кошелек с ценою крови невинного человека, лепеча несвязные упреки и мольбы. Но он скорее пробудил бы отзвук сострадания в гранитной мостовой храма, чем в этих закоснелых в своем фанатическом ожесточении сердцах. «Что нам до того? Смотри сам», – получил он сатанинский по своему бессердечию ответ.

Совершенно иначе (чем Петр) отнесся к своему проступку Иуда. Когда он узнал об осуждении Христа на смерть, совесть заговорила в нем, и он сознал, что «предал кровь неповинную», и возвратил первосвященникам тридцать сребреников, полученных за предательство. Но вместе с тем он не нашел в черствой душе своей благотворных чувств искреннего раскаяния и не обратился к Богу с молитвой о прощении; он впал в мрачное отчаяние и, под влиянием страшных угрызений совести, удавился, повесившись на дереве.

Иудеи не могут выказать равнодушия — они ведь заплатили за "кровь невинную". Их попытка снять себя ответственность так же тщетна, как и Пилата (ст. 24).

Слово раскаявшись может иметь смысл как покаяния, так и отчаяния гордости.

Покаяние — это акт осознания человеком неправильности своих поступков, своей жизни. Оно всегда является определенной победой человека над своим «я», актом смирения перед Богом и людьми. Напротив, отчаяние гордости — это протест против очевидного провала своего «я», потеря того фундамента, на котором оно стояло. Об этом пишет преподобный Иоанн Лествичник: «есть отчаяние... которое бывает от гордости и возношения, когда падшие думают, что они не заслужили сего падения» (Лествица. Слово 26. 88).

Апостол Павел указал на закономерные последствия этих двух состояний человека: печаль ради Бога производит неизменное твердое покаяние к спасению, а печаль мирская производит смерть (2 Кор. 7:10). Это и произошло с Иудой.

Преподобный Иоанн Пророк, сподвижник Варсонофия Великого, так ответил на вопрос о покаянии Иуды: «Иуду тогда бы можно было считать покаявшимся, если бы он покаялся Господу, ибо сказано: шед, прежде смирися с братом твоим (Мф. 5:24), с тем, против которого согрешил, а не с иным. А он сделал еще хуже и, удалясь, погубил себя отчаянием, посему и не был принят» (Руководство к духовной жизни в ответах на вопросы учеников. Ответ 462).

Сознательное самоубийство — не случайный акт, совершаемый человеком в результате какого-то тяжелого события, ибо и у многих в жизни бывают трагедии, но лишь единицы так кончают жизнь. Оно является результатом всей духовной и нравственной жизни, взращенной на гордости. Поэтому, когда такому человеку вдруг открывается его моральное ничтожество, он не может этого вынести, не может смириться, и приходит в отчаяние, доходящее до самоубийства. Случай с Иудой-предателем — яркий пример именно такого психологического состояния.

Игумен Никон (Воробьев), комментируя публичное отречение от Христа профессора Ленинградской духовной академии протоиерея Александра Осипова (см. номер газеты «Правда» от 5 декабря 1960 года), писал: «Когда Иисус Христос, после насыщения пяти тысяч, стал говорить о хлебе жизни, многие отошли от него, потому что не могли принять Его слов. Они поступили честно. Их плотское мудрование не могло возвыситься до Духа Истины. Но Иуда не покинул Иисуса Христа, потому что носил ящик с деньгами и пользовался ими для себя. Он надеялся и на большее. Наравне с другими он ожидал воцарения Мессии со всеми выгодами для себя. Когда же узнал, что Иисус Христос не собирается на земле устроить Свое царство, узнал, что его ожидает смерть, то использовал для себя и это: он перешел в лагерь врагов Его, предал Христа и получил тридцать сребреников. Ведь все равно Ему умирать!

Недаром отрекающихся в настоящее время от Христа сравнивают с Иудой. Делается это не для оскорбления отпадших (они достойны великой жалости), а потому что в обоих случаях есть общее душевное устроение: без веры, а лишь по выгоде шли за Христом, по выгоде и продали. Однако предатели никогда и нигде не пользовались доверием, а тем более уважением. „Мавр сделал свое дело, мавр может уйти“» (Нам оставлено покаяние. Письмо 230).

Явившись в то отделение храма, где, обыкновенно происходило собрание первосвященников и старейшин для рассуждения о текущих делах, он сказал присутствовавшим в заседании: согреших, предав кровь неповинную, и с этими словами бросил им те тридцать сребренников, которыми теперь уже не хотел воспользоваться. Не думал ли он таким решительным поступком хотя немного облегчить тяжкое бремя свое и вместе с поверженными сребренниками возложить долю его на главных винов ников преступного дела, или, быть может, такое искреннее сознание было последней потухающей искрой пред непроглядной тьмой, – приготовлением к задуманному расчету с жизнью. Не облегчив положения Иуды, признание невинности осужденного пред Иудейскими начальниками, по замечанию святителя Иоанна Златоуста, умножило вину их и предателя, – предателя потому, что «он не раскаялся, или раскаялся, но уже поздно и медленно, и сам над собою произнес осуждение, исповедав, что предал Его», – начальников Иудейских потому, что «они, тогда как могли раскаяться и переменить свои мысли, не раскаялись». С бессердечной холодностью людей, уверенных в безусловной правоте своих действий, они встретили признание Иуды насмешкою: что есть нам? – ты узриши. Нет и намека на возможность ошибки, нет ни малейшего желания соблюсти справедливость по существу дела, а не по внешней только стороне. «Мы рассмотрели и решили дело, – как бы так говорили неправедные судьи, – не иначе, как на основании закона, и перевершать его не имеем ни досуга, ни охоты, если же ты признаешь себя виновным, то это нас ни мало не касается, и ты сам должен отвечать за себя!» отвергнутый всеми, даже главными виновниками и соучастниками погибельного дела, предатель почувствовал новые, жесточайшие терзания совести; мрак, наполнявший душу его, сгущался более и более, и среди этого мрака не светил уже ни малейший луч надежды и отрады.

Когда Иуда Искариот увидел, что Иисуса, избитого и осужденного на смерть, выводят из дома первосвященника, он понял, до чего довело его сребролюбие. Обличаемый совестью, он поспешил к старейшинам: «Согрешил я, предав кровь невинную». Но старейшины и первосвященники, уже получившие то, что хотели, оставили его отчаяние без внимания: «Что нам до того? смотри сам» (Мф. 27:4). Тогда Иуда бросил к ногам первосвященников тридцать сребреников, вышел от первосвященников и от неверия в милосердие Божие повесился (Мф. 27:3–10; ср.: Деян. 1:16–19).