Евангелие от Матфея 27 глава 46 стих

Ср. Пс. 21:2: «Боже мой! Боже мой! для чего Ты оставил меня? Далеки от спасения моего слова вопля моего». Цитата отсылает к псалму в целом и постольку не должна быть однозначно понимаема как возглас отчаяния.

Но скорбь души, отягченной сознанием грехов всего мира, возложенных на Искупителя мира, не всегда так легко разрешалась сознанием ожидающей Его славы. Приближаясь к последней, торжественной минуте умиротворения, последний раз еще Он должен был почувствовать глубже весь ужас этого состояния – грешника, отчужденного от Бога. Погрузившись в это море скорбей, Он воскликнул: «Боже мой, Боже мой – почто Ты Меня оставил». Его вопль отозвался даже в душах бесчувственных Иудеев, Его окружавших.

+++Горский А. В. прот. История Евангельская и Церкви Апостольской. Свято-Троицкая Сергиева Лавра, 1902. С. 227++

107. Не на Свой Крест взошел Христос, а на наш, и смерть Его была смертью не Божества, а человека, как Он Сам сказал: Боже Мой, Боже Мой, внемли Мне! Для чего Ты Меня оставил? (Пс. 21:2; Мф. 27:46; Мк. 15:34).
127. Это слова Человека, ожидающего смерти, так как божественная природа удалится от него. Божество свободно от смерти, и не смогла бы прийти смерть, если бы жизнь не отступила, потому что Божество — это и есть жизнь Ср. у Илария Пиктавийского: in Matt. 33:6. .

Никто не должен ни надмеваться, будто он никогда не может быть оставлен, ни печалиться, оттого что однажды он может быть оставлен, если даже Сам Сын говорит о Себе, что Он был оставлен, как ты читаешь в Писании: Боже, Боже Мой, вонми Мне! Для чего Ты Меня оставил? (Пс. 21:1; Мф. 27:46; Мк. 15:34). И, конечно, никогда не был оставлен Отцом Тот, с Кем Отец пребывает всегда, ибо написано: Вот, настал уже час, что вы рассеетесь каждый в свою сторону и Меня оставите одного; но Я не один, потому что Отец со Мною (Ин. 16:32). Но слова эти были сказаны по плоти, в которой Он был предан на страдания, потому что, когда мы оказываемся в опасности, нам кажется, что мы оставлены. Поэтому и Павел говорит о Боге Отце: Он Сына Своего не пощадил, но предал Его за всех нас (Рим. 8:32). Кажется, что оставил Сына Тот, Кто предал Его смерти, потому что не пощадил. Однако не оставил Его совсем Тот, Кому говорится: Ибо Ты не оставишь души моей во аде и не дашь святому Твоему увидеть тление (Пс. 15:10).

  Когда появились патрипассиане, даже кафолики посчитали, что в этом месте должно быть добавлено “невидимого” и “бесстрастного”, словно Сын Божий прежде был видимым и подверженным страданию. Хотя Он и стал видимым во плоти, но видимой была эта плоть, а не Божество, и страдала плоть, а не Божество. Наконец, слушай, что сказано: Боже, Боже Мой, вонми Мне, почему Ты Меня оставил? (Пс. 21:2; Мф. 27:46). Так говорит Господь наш Иисус Христос страдая. Так сказано по человечеству, так сказано по плоти, словно плоть говорит Божеству: “Почему Ты Меня оставил?”. 

Последние слова Иисуса

И среди этой тишины, в девятом часу (в третьем часу пополудни), когда страдания Христа достигли высшей степени, Он возопил... громким голосом... Боже Мой! Боже Мой! для чего Ты Меня оставил?

«Этот вопль не был воплем отчаяния; в нем выразилась только глубокая скорбь растерзанной души Богочеловека. Связь между Иисусом и Отцом Его неразрывна. Они суть едино. Но для того, чтобы Искупительная Жертва до дна испила чашу человеческих скорбей, непостижимая воля Божия требовала, чтобы Иисус на Голгофе не чувствовал радости единения Своего с Отцом; почему из груди Его и исторгся скорбный вопль: Боже Мой! Боже Мой! для чего Ты Меня оставил?» (из соч. Дидона «Иисус Христос»).

Этот вопль Евангелисты приводят на том языке, на каком произнес его Иисус, то есть на арамейском, дабы читателям понятнее было, почему присутствовавшие тут евреи подумали, что Он зовет Илию: Элой! Элой! ламма савахфани? (Мк. 15:34).

«Около девятого часа, – то есть в третьем часу дня по нашему времени, – возопил Иисус громким голосом: «Или, Или! лама савахфани?». Евангелист Матфей передает вопль Иисуса по-арамейски, приспосабливая его к греческому написанию, и тотчас дает перевод: «Боже Мой, Боже Мой! для чего Ты Меня оставил?». Эти последние приведенные Матфеем слова Иисуса на Кресте, являются первыми словами. 21-го Псалма, в котором говорится о муках невинного страдальца, взывающего к Богу. Этот вопль Иисуса еще раз засвидетельствовал Его солидарность со всеми гонимыми, мучимыми и убиваемыми праведниками.

Псалом 21 проходит через все повествование о Страстях Господних. Можно сказать, что предание о Страстях во многих своих чертах построено на мотивах из этого псалма, как и некоторых других псалмов Давида. Начинается псалом именно этими словами: «Боже Мой, Боже Мой! для чего Ты Меня оставил?». Далее в этом же псалме говорится:

«Все видящие Меня, ругаются надо мною;

         говорят устами, кивая головою:

“Он уповал на Господа, – пусть избавит его;

         пусть спасет, если он угоден Ему”» (Пс. 21:8.9).

И далее:

«Делят ризы мои между собою,

         и об одежде моей бросают жребий» (Пс. 21:19).

Однако, вспомним, чем завершается этот. 21-й Псалом. В нем скорбный вопль боли и богооставленности в конце сменяется радостным гимном о спасении и хвалой Спасителю Богу,

«ибо Он не презрел и не пренебрег

         скорби страждущего,

не скрыл от него лица Своего,

         но услышал его, когда сей воззвал к Нему» (Пс. 21:25).

Следовательно, Иисус, мысленно обратившийся к Псалму надежды в предельной скорби, громко кричит не о богооставленности, как может показаться на первый взгляд. Нет, вслед за псалмопевцем Давидом Он утверждает Свою веру в спасение несмотря на близкую страшную смерть. – Именно такое объяснение дают многие толкователи. Но… когда мы задумываемся о реальности Креста с его непереносимыми физическими страданиями, то очень трудно себе представить, что в таком мучительном состоянии человек станет цитировать поэзию, хотя бы и библейскую. Однако, оставим все наши сомнения и предположения как суетные и доверимся тому преданию, которое воспроизводит Евангелист. А тот факт, что это предание не было, разумеется, воспроизведением хроники события на Голгофе, – думаю, – понятно каждому читателю. Не было ни кинокамер, ни магнитофонных записей. Но предание, говоря об историческом событии Креста, наполняет это событие ссылками на исполнение великих ветхозаветных пророчеств, тем самым осмысляя Страсти Христовы и наполняя историю богословским содержанием. Это мы наблюдаем во всем Евангелии от Матфея, от первой до последней строчки.

Возглас Иисуса «Боже Мой, Боже Мой! для чего Ты Меня оставил?» мог смущать слушателей и читателей Евангелия. Вероятно, по этой причине евангелисты Лука и Иоанн этот возглас опускают, заменяя его другими словами. Так, у евангелиста Луки Иисус произносит предсмертные слова веры и благочестия: «Отче! в руки Твои предаю дух Мой» (Лк. 23:46). У евангелиста Иоанна последнее слово Иисуса – крик победы: «Свершилось!» (Ин. 19:30).

Услышав вопль «Или, Или!», то есть «Боже Мой, Боже Мой!», некоторые из присутствовавших, плохо расслышав, поняли по-своему и начали издеваться, говоря: «Илию зовет Он», имея в виду пророка Илью, который не умер, а был взят живым на небо и, по народным представлениям, «был скорым помощником и заступником всех, кто попал в беду» В. Н. Кузнецова. Евангелие от Матфея. Комментарий. – М. 2003, с. 546..

 «И тотчас побежал один из них, взял губку, наполнил уксусом и, наложив на трость, давал Ему пить». Как тут снова не вспомнить ветхозаветное пророчество. 68-го Псалма:

«И дали мне в пищу желчь,

         и в жажде моей напоили меня уксусом» (Пс. 68:22).

Однако, как и в случае с. 21-м Псалмом, мы знаем, что эта жалоба в конце псалма сменяется радостью надежды и хвалой Богу о спасении:

«Я беден и страдаю:

         помощь Твоя, Боже, да восставит меня.

Я буду славить имя Бога (моего) в песни,

         буду превозносить Его в славословии, …

Да восхвалят Его небеса и земля,

         моря и все движущееся в них» (Пс. 68:30-35).

Другие из присутствующих иудеев или из охранников-солдат пытались остановить издевательство с уксусом и говорили: «Постой, посмотрим, придет ли Илия спасти Его». 

Преподавая утешение другим, Господь Сам имел величайшую нужду в утешении. Со времени распятия протекло около трех часов (Мф. 27:46); боль от ран, тяжесть в голове, томление в сердце, пламень во всех внутренностях усилились до крайней степени. Никогда пророчества не исполнялись с такой силой, как теперь исполнялись на Нем слова св. Давида о Мессии: «излияхся, яко вода, и рассыпашася вся кости моя, сердце мое бысть яко воск, таяй посреде чрева моего; изсше яко скудель крепость моя, и язык мой прильпе гортани моему, и в персть смерти свел мя еси. Ископаша руце мои и нозе мои; исчетоша вся кости моя. Обыдоша мя пси мнози; смотриша и презреша мя» (Пс. 21:15-18).
   Божественный Страдалец, вероятно, Сам остановился мыслью на этом пророчестве… Сила уходила вместе с жизнью… Угасающий взор все еще стремился к небу, но оно было мрачно — ни одного луча света, ни одного утешения… Правосудный Отец как будто оставил Сына, страждущего за грехи людей… Мысль эта довершила меру страданий, и без того ужасных: человеческая природа изнемогла…
   «Елои, Eлoи, — воскликнул Божественный Страдалец, — лама савахфани!» (Боже Мой, Боже Мой, вскую Мя еси оставил?)
   Ответа не было… Он заключался в наших грехах: Господь, по замечанию св. Киприана, для того вопросил Отца, чтобы мы вопросили самих себя и познали свои грехи. «Ибо, — продолжает священномученик, — для чего оставлен Господь? Дабы нам не быть оставленными Богом; оставлен для искупления нас от грехов и вечной смерти; оставлен для показания величайшей любви к роду человеческому; оставлен для доказательства правосудия и милосердия Божьего, для привлечения нашего сердца к Нему, для примера всем страдальцам».
   Это единственное толкование жалобной молитвы Иисуса, которое надо знать и всегда помнить Его последователям. Полный смысл этой молитвы есть и должен быть для нас тайной… Впрочем, в ней не видно никакого сомнения или огорчения. Уже повторение слов: Боже Мой, Боже Мой, — показывает противное. Видна только жалоба на тяжесть мучений — и внешних, и внутренних, а особенно на видимое как бы затмение Божественного единства Его со Отцом, которое заменяло доселе все утешения, и теперь, нарушившись, составило последний предел внутренних страданий и верх креста; то есть видно такое чувство, которое столь же свойственно человечеству, сколько Божеству прилично бесстрастие.
   Молитвенное восклицание Господа для врагов Его послужило новым поводом к насмешкам. Изверги притворились, это не поняли Его слов, и, основываясь на некотором сходстве звучания Елои с именем Илии, придали им смысл обращения к этому пророку: «Смотрите, — кричали один другому, — Он зовет Илию на помощь», то есть смотрите, как Он, и умирая, продолжает представляться Мессией: ибо все верили, что Илия вместе с другими пророками должен явиться перед появлением Мессии и быть Его предтечей и слугой; верили также, что этот пророк является иногда, чтобы помочь тем, которые его призывают.

Боже Мой, Боже Мой! вскую (почто) Мя еси оставил? Эти слова — из 21-го псалма царя Давида, где пророк за 1000 лет изобразил крестныя страдания Спасителя с необыкновенною точностью. (Чит. объясн. 43 ст.). „Весь гнев Божий, который должен был излиться на все человечество за грех, пишет епископ Михаил, теперь сосредоточился, так сказать, на одном И. Христе, приносящем Своею смертию искупительную жертву за грехи всего мира, и Бог как бы оставил Его теперь, чтобы принять благоволительно жертву сию в искупление всех грехов". „Господь принял на Себя грехи мира, и несет их, как свои собственные, пишет один из духовных писателей (Воскр. Чт. 1876 г.). К наказанию же за грехи наши принадлежит, вместе с телесными муками, чувство богооставленности, отлучения от Бога; и вот теперь, когда Он висит на кресте, чувствует произведенную нашими грехами между Богом и Им пропасть, не чувствует близости любви Божией, чувство Богосыновства как бы не существовало для Него, Он чувствует Себя только Сыном человеческим". — „Если и ты, христианин, чувствуешь великость грехов своих, отдаляющих тебя от Бога, поучает один из архипастырей по поводу слова Господа: Боже Мой, Боже мой и пр., то не забывай, что и твои грехи взял на Себя Спаситель твой и не отчаивайся в своем спасении, как бы ни казалось оно тебе далеким по причине твоих грехопадений». И это оставление было самым тяжким для Господа, среди страшных мучений Его на кресте — и телесных, и душевных, и оно вызвало Его восклицание: Боже Мой, Боже Мой! почто Ты Меня оставил? „Богочеловек испил полную чашу страданий и был оставлен Отцем, чтобы нам не быть оставленными Богом, пишет преосвященный Иннокентий.

Богообразные существа, люди, с ума сшедшие грехолюбием, распинают Бога, осмеивают распятого Бога. Может ли быть большее падение? А природа? Она всем существом своим протестует против этого. От шестаго же часа тьма была по всей земле до часа девятаго (стих 45). Что же случилось с природой? Наверняка в ней есть нечто, чем она ощущает Бога, служит Богу, имеет страх перед Богом, почтение и любовь к Богу. Это какие-то чувства, непохожие на человеческие чувства, но, может быть, и похожие. Тьмой покрывает себя вся земля от стыда перед тем, что люди сделали с Богом во плоти. Как бы желая скрыть это постыдное зрелище от неба и небесных Сил. Да и от себя самой. Что-то потрясло землю, ее существо; что-то распространило по ней небывалое чувство. Мы говорим о чувстве земли? Да, да, да; ибо и она логосна; ибо и она «произошла чрез Него», и «для Него создана» (Ин. 1:3; Кол. 1:16). Таковая, она имеет и своеобразные чувства и своеобразное сознание, причем логосные чувства и логосное сознание. В этом и заключается ее христолюбие, и христоверие, и христопочитание. Она знает своего Творца и чувствует; знает и чувствует той логосной силой, которая ее создала и которой она держится и удерживается в бытии и жизни. Отсюда ее скорбь и мука по распятому Богу Логосу. Отсюда и ее необыкновенная жалость и траур, в который она облекается в виду смерти Богочеловека. Действительно святой апостол почувствовал эту чувствительность всякой природы, эту ее способность скорбеть и страдать, радоваться и веселиться: с нами, детьми Божиими (Рим. 8:19-22), стенает и мучится из-за греха, который уничтожает ее, нападая на нее из рода человеческого богоборческого.

Около трех часов Иисус испустил громкий крик, который Матфей приводит по‑арамейски, заменяя лишь арамейское «элахи» (в греческом «элои́») на еврейское «эли́», а затем дает перевод на греческий. Это не транслитерация греческого оригинала («Эли, Эли, лема сабахтани?»), а реконструкция арамейского прототипа, который звучит примерно так: «Эли, Эли, льма швакта́ни?» Это начальные слова Пс 22(21), говорившего о невыносимых муках невинного страдальца, взывающего к Богу.

Существуют две точки зрения на то, каков смысл этого восклицания. По мнению одних, Иисус, отождествив себя с греховным человечеством, в этот страшный предсмертный час действительно ощутил богооставленность, пережил весь ее ужас и мрак. Вероятно, это имеет в виду апостол Павел, говоря о том, что Христос принял «проклятие вместо нас на себя» (Гал. 3:13) и «Того, кто не ведал греха, Бог ради нас сделал грехом» (2 Кор. 5:21). С этим согласуется и евангелие от Петра, в котором Иисус восклицает: «Сила Моя, Сила Моя, Ты оставила Меня!» В нескольких рукописях и древних переводах другое чтение: «Почему Ты опозорил Меня?»

Согласно второй точке зрения, Иисус, начав читать псалом, из‑за физической слабости смог произнести лишь первый стих, имея в виду все содержание псалма, который заканчивается на радостной ноте надежды: «Он Бог не презрел и не пренебрег скорби страждущего, не скрыл от него лица Своего, но услышал его, когда тот воззвал к Нему» (Пс. 21:25). Следовательно, это не вопль богооставленности, а свидетельство веры. Возглас опущен у Луки и Иоанна, вероятно почувствовавших, что эти слова могут смутить слушателей и читателей. У Луки, например, Иисус произносит благочестивые слова: «Отец! В руки Твои предаю Мой дух!» (Лк. 23:46), у Иоанна Иисус издает крик победы: «Свершилось!» (Ин. 19:30).

Но еще страшнее этой внешней тьмы был ужас, объявший душу Христа, несшего теперь на Себе все бремя грехов человечества, и Он в девятый час дня громко воскликнул на народном языке: «Или, Или, лама савахвани!» т. е. «Боже мой, Боже мой, для чего Ты Меня оставил?»

Около девятого, или, по нашему счислению, третьего часа пополудни, мучения Господа достигают своей высшей степени. «Боже мой, Боже мой! для чего Ты Меня оставил?» Мф. 27:46. Мк. 15:34. – вылетает из Его груди и потом, когда мучительнейшее из страданий на кресте, ни с чем несравнимое томление страшной жажды овладевает всем Его существом, Его уста произносят первое и единственное слово, вызванное физическими страданиями. «Жажду!» Ин. 19:28. шепчут эти умирающие уста.

для чего Ты Меня оставил? Пророчество Пс. 21:1 исполняется в этом отчаянном крике Иисуса; в нем — бездна страдания из-за оставленности Отцом. Лишь позже апостолы поняли, что Иисус претерпел проклятие суда Божия за человеческие грехи. Это было особенно тяжело Тому, Кто всю вечность пребывал у Отца в радости и любви.

В большинстве манускриптов "Эли", "Или" (евр.: "Бог мой"), а не "Элои" (арам.), но в нескольких лучших — "Элои" (как, напр., у Марка).

Христос был Богочеловек, в Котором без какого-либо изменения соединились природы Божественная и человеческая. Поэтому, будучи реальным Человеком, Он во всей силе переживал тягчайшие страдания и ужас наступающей смерти. Отсюда и этот вопль, естественный в предсмертной агонии угасающего сознания, обращенный, как у любого верующего, к Богу. Но здесь не было никакой богооставленности. Ее и не могло быть, поскольку Божественная и человеческая природы во Христе были соединены нераздельно и неразлучно, как определили отцы IV Вселенского Собора.

Предсмертный крик Иисуса обращен к Не­бесному Отцу: «Боже Мой, Боже Мой, почему Ты Меня оставил?» Безгрешный Агнец, Кото­рым является Христос Спаситель, принимает на Себя весь ужас богооставленности как послед­ствия греха. Святые отцы Церкви называли это «великим таинством Божественного истощания» — то есть Божественного самоумаления.

Постичь это почти невозможно. Но при всей ущербности любых образов и сравнений хотелось бы привести следующую аналогию. Представим себе, что у некоего правителя государства вдруг исчезает единственный любимый сын и наследник. В результате по­исков открывается страшный факт: ребенок в бандитской группировке, куда посторонне­му человеку попасть абсолютно невозможно. Единственный вариант увидеть сына, кото­рый и сам успел стать отъявленным головоре­зом, — самому погрузиться в преступную сре­ду. Единственная надежда на то, что глаза род­ного отца затронут в глубинах помраченной души светлые детские воспоминания и сын захочет вернуться в отчий дом. Отец с риском для жизни идет на этот шаг, потому что его любовь больше всего остального. В отличие от сына, он внутренне остается чуждым преступ­ности, свободным от ее установок — и благода­ря этому у него получается донести до чада то благородство и красоту, радость полноценной жизни и честь, понятие о которых у ребенка давно стерлось.

Бог, потеряв Своего «ребенка», Адама, в его грехопадении, не перестает заботиться о том, чтобы его вернуть. Он Сам становится челове­ком, приходит на землю, принимает формат обычной жизни смертных, чтобы проникнуть во ад и вырвать из плена смерти и диавола Адама и Еву, а вместе с ними и остальное человечество.

Замечательная православная икона Сошествия во ад образно показывает это: Богочеловек Иисус прорывается сквозь толщу миров, пред­ставленную в виде сине-голубой мандорлы, в преисподнюю, к Адаму, где крепко берет его за руку, чтобы вывести к свету и к Жизни.

Да, наш Бог — Он такой: неотступный в Своей любви, непреклонный в Своей верно­сти даже тем, кто по сей день не прекращает Его предавать.

Ходатай Новаго Завета (Евр. 9:15), изливая на алтаре крестном кровь свою во оставление наших грехов и принося себя самого в жертву (ст. 28), страдал так, как никто не мог страдать, перенес то, чего не могли перенести ни все человечество совокупно, ни каждый человек порознь: крестом своим, в неизмеримой и недомыслимой тяжести его, наш искупитель без всякой помощи и утешения – земного и небесного – совершал величайшую тайну нашего искупления, сокровенную от век и родов (Кол. 1:26), и совершал ее Един, да явится лицу Божию о нас – не с кровью прообразовательных жертв, но Своею кровию, вечное искупление обретый (Евр. 9:12, 24). Среди смертного томления и ужаснейших мук, «изображая в себе наше» (свт. Григорий Богослов) и «болезнуя не о себе, но о нас» (свт. Афанасий Александрийский), Богочеловек возопил громким голосом, повторяя слова пророчественного псалма (21:2), в котором изображены задолго до события главнейшие обстоятельства крестной смерти Его: Или, Или! лима савахфани, т. е. Боже Мой, Боже Мой! вскую еси Мя оставил. Мы были оставлены Богом как чада гнева (Еф. 2:3), согрешившия в своем прародителе (Рим. 5:12), и за нас наш Ходатай был оставлен отцом своим, оставлен, «дабы нам не быть оставленными Богом, оставлен для искупления нас от грехов и вечной смерти, оставлен для показания величайшей любви к роду человеческому, оставлен для доказательства правосудия и милосердия Божия» (свт. Киприан).

К третьему часу дня страдания Спасителя достигли предела. Переживая глубину скорби человечества, отторгнутого от Бога грехом и подвластного смерти, Господь воскликнул: «Боже Мой, Боже Мой, для чего Ты Меня оставил?»(Мф. 27:46). В словах Христа исполняется пророчество Псалтири: «Боже Мой! Боже Мой! внемли мне для чего Ты оставил меня?» (Пс. 21:2). «Истолковывая вопль Христа, св. Григорий Богослов говорит, что ни Отец не покинул Христа, ни Его Христово Божество не испугалось страданий и не отошло от страждущего Христа. Но этим воплем Христос «в Себе изобразил нас», то есть в то мгновение Христос говорил вместо нас. Мы были оставлены и презираемы, а затем восприняты и спасены страстями Бесстрастного. Толкуя эти слова, св. Кирилл Александрийский говорит: «Постигнешь оставление, постигнешь и страсти отпущение». Начавшееся с воплощения уничижение Христа достигло высочайшего предела, и это есть оставление» Там же. С. 259..