Евангелие от Матфея 27 глава 47 стих

Но скорбь души, отягченной сознанием грехов всего мира, возложенных на Искупителя мира, не всегда так легко разрешалась сознанием ожидающей Его славы. Приближаясь к последней, торжественной минуте умиротворения, последний раз еще Он должен был почувствовать глубже весь ужас этого состояния – грешника, отчужденного от Бога. Погрузившись в это море скорбей, Он воскликнул: «Боже мой, Боже мой – почто Ты Меня оставил». Его вопль отозвался даже в душах бесчувственных Иудеев, Его окружавших.

+++Горский А. В. прот. История Евангельская и Церкви Апостольской. Свято-Троицкая Сергиева Лавра, 1902. С. 227++

На еврейском языке слово Илия произносилось Елиагу. Поэтому вследствие сходства этого слова со словом Элой некоторые из стоящих близ Креста, не расслышав всего возгласа, слышали лишь начало его и подумали, что Иисус зовет на помощь пророка Илию.

Немногие, которых особенно поразили кротость Иисуса, Его молитва за распинателей и внезапное наступление тьмы среди дня, с недоумением и страхом говорили: вот, Илию зовет (Мк. 15:35). Евреи верили, что Илия должен явиться перед пришествием Мессии; мысли о Мессии и Илии были для них неразрывны, и потому вопрос, не придет ли Илия по зову Иисуса, был тесно связан с вопросом, не Мессия ли распятый Иисус? Эти мысли и заставили некоторых призадуматься и сказать: вот, Илию зовет.

Но так рассуждали немногие, очевидно, не принадлежащие к правящей партии.

«Около девятого часа, – то есть в третьем часу дня по нашему времени, – возопил Иисус громким голосом: «Или, Или! лама савахфани?». Евангелист Матфей передает вопль Иисуса по-арамейски, приспосабливая его к греческому написанию, и тотчас дает перевод: «Боже Мой, Боже Мой! для чего Ты Меня оставил?». Эти последние приведенные Матфеем слова Иисуса на Кресте, являются первыми словами. 21-го Псалма, в котором говорится о муках невинного страдальца, взывающего к Богу. Этот вопль Иисуса еще раз засвидетельствовал Его солидарность со всеми гонимыми, мучимыми и убиваемыми праведниками.

Псалом 21 проходит через все повествование о Страстях Господних. Можно сказать, что предание о Страстях во многих своих чертах построено на мотивах из этого псалма, как и некоторых других псалмов Давида. Начинается псалом именно этими словами: «Боже Мой, Боже Мой! для чего Ты Меня оставил?». Далее в этом же псалме говорится:

«Все видящие Меня, ругаются надо мною;

         говорят устами, кивая головою:

“Он уповал на Господа, – пусть избавит его;

         пусть спасет, если он угоден Ему”» (Пс. 21:8.9).

И далее:

«Делят ризы мои между собою,

         и об одежде моей бросают жребий» (Пс. 21:19).

Однако, вспомним, чем завершается этот. 21-й Псалом. В нем скорбный вопль боли и богооставленности в конце сменяется радостным гимном о спасении и хвалой Спасителю Богу,

«ибо Он не презрел и не пренебрег

         скорби страждущего,

не скрыл от него лица Своего,

         но услышал его, когда сей воззвал к Нему» (Пс. 21:25).

Следовательно, Иисус, мысленно обратившийся к Псалму надежды в предельной скорби, громко кричит не о богооставленности, как может показаться на первый взгляд. Нет, вслед за псалмопевцем Давидом Он утверждает Свою веру в спасение несмотря на близкую страшную смерть. – Именно такое объяснение дают многие толкователи. Но… когда мы задумываемся о реальности Креста с его непереносимыми физическими страданиями, то очень трудно себе представить, что в таком мучительном состоянии человек станет цитировать поэзию, хотя бы и библейскую. Однако, оставим все наши сомнения и предположения как суетные и доверимся тому преданию, которое воспроизводит Евангелист. А тот факт, что это предание не было, разумеется, воспроизведением хроники события на Голгофе, – думаю, – понятно каждому читателю. Не было ни кинокамер, ни магнитофонных записей. Но предание, говоря об историческом событии Креста, наполняет это событие ссылками на исполнение великих ветхозаветных пророчеств, тем самым осмысляя Страсти Христовы и наполняя историю богословским содержанием. Это мы наблюдаем во всем Евангелии от Матфея, от первой до последней строчки.

Возглас Иисуса «Боже Мой, Боже Мой! для чего Ты Меня оставил?» мог смущать слушателей и читателей Евангелия. Вероятно, по этой причине евангелисты Лука и Иоанн этот возглас опускают, заменяя его другими словами. Так, у евангелиста Луки Иисус произносит предсмертные слова веры и благочестия: «Отче! в руки Твои предаю дух Мой» (Лк. 23:46). У евангелиста Иоанна последнее слово Иисуса – крик победы: «Свершилось!» (Ин. 19:30).

Услышав вопль «Или, Или!», то есть «Боже Мой, Боже Мой!», некоторые из присутствовавших, плохо расслышав, поняли по-своему и начали издеваться, говоря: «Илию зовет Он», имея в виду пророка Илью, который не умер, а был взят живым на небо и, по народным представлениям, «был скорым помощником и заступником всех, кто попал в беду» В. Н. Кузнецова. Евангелие от Матфея. Комментарий. – М. 2003, с. 546..

 «И тотчас побежал один из них, взял губку, наполнил уксусом и, наложив на трость, давал Ему пить». Как тут снова не вспомнить ветхозаветное пророчество. 68-го Псалма:

«И дали мне в пищу желчь,

         и в жажде моей напоили меня уксусом» (Пс. 68:22).

Однако, как и в случае с. 21-м Псалмом, мы знаем, что эта жалоба в конце псалма сменяется радостью надежды и хвалой Богу о спасении:

«Я беден и страдаю:

         помощь Твоя, Боже, да восставит меня.

Я буду славить имя Бога (моего) в песни,

         буду превозносить Его в славословии, …

Да восхвалят Его небеса и земля,

         моря и все движущееся в них» (Пс. 68:30-35).

Другие из присутствующих иудеев или из охранников-солдат пытались остановить издевательство с уксусом и говорили: «Постой, посмотрим, придет ли Илия спасти Его». 

Преподавая утешение другим, Господь Сам имел величайшую нужду в утешении. Со времени распятия протекло около трех часов (Мф. 27:46); боль от ран, тяжесть в голове, томление в сердце, пламень во всех внутренностях усилились до крайней степени. Никогда пророчества не исполнялись с такой силой, как теперь исполнялись на Нем слова св. Давида о Мессии: «излияхся, яко вода, и рассыпашася вся кости моя, сердце мое бысть яко воск, таяй посреде чрева моего; изсше яко скудель крепость моя, и язык мой прильпе гортани моему, и в персть смерти свел мя еси. Ископаша руце мои и нозе мои; исчетоша вся кости моя. Обыдоша мя пси мнози; смотриша и презреша мя» (Пс. 21:15-18).
   Божественный Страдалец, вероятно, Сам остановился мыслью на этом пророчестве… Сила уходила вместе с жизнью… Угасающий взор все еще стремился к небу, но оно было мрачно — ни одного луча света, ни одного утешения… Правосудный Отец как будто оставил Сына, страждущего за грехи людей… Мысль эта довершила меру страданий, и без того ужасных: человеческая природа изнемогла…
   «Елои, Eлoи, — воскликнул Божественный Страдалец, — лама савахфани!» (Боже Мой, Боже Мой, вскую Мя еси оставил?)
   Ответа не было… Он заключался в наших грехах: Господь, по замечанию св. Киприана, для того вопросил Отца, чтобы мы вопросили самих себя и познали свои грехи. «Ибо, — продолжает священномученик, — для чего оставлен Господь? Дабы нам не быть оставленными Богом; оставлен для искупления нас от грехов и вечной смерти; оставлен для показания величайшей любви к роду человеческому; оставлен для доказательства правосудия и милосердия Божьего, для привлечения нашего сердца к Нему, для примера всем страдальцам».
   Это единственное толкование жалобной молитвы Иисуса, которое надо знать и всегда помнить Его последователям. Полный смысл этой молитвы есть и должен быть для нас тайной… Впрочем, в ней не видно никакого сомнения или огорчения. Уже повторение слов: Боже Мой, Боже Мой, — показывает противное. Видна только жалоба на тяжесть мучений — и внешних, и внутренних, а особенно на видимое как бы затмение Божественного единства Его со Отцом, которое заменяло доселе все утешения, и теперь, нарушившись, составило последний предел внутренних страданий и верх креста; то есть видно такое чувство, которое столь же свойственно человечеству, сколько Божеству прилично бесстрастие.
   Молитвенное восклицание Господа для врагов Его послужило новым поводом к насмешкам. Изверги притворились, это не поняли Его слов, и, основываясь на некотором сходстве звучания Елои с именем Илии, придали им смысл обращения к этому пророку: «Смотрите, — кричали один другому, — Он зовет Илию на помощь», то есть смотрите, как Он, и умирая, продолжает представляться Мессией: ибо все верили, что Илия вместе с другими пророками должен явиться перед появлением Мессии и быть Его предтечей и слугой; верили также, что этот пророк является иногда, чтобы помочь тем, которые его призывают.

Илию глашает Сей (Илию зовет Он). Со стороны понимавших, что слово или не значит Илия, это была новая насмешка над страждущим Господом. Иудеи ожидали с неба пророка Илию пред пришествием Мессии, и — насмехаются, что вот И. Христос, оставленный Богом и распятый, но все еще считающий Себя Мессиею, зовет Илию, помочь Ему теперь. Некоторые, быть может, и не разслышали слов Господа и действительно думали, что Он зовет Илию (Феоф.).

Богообразные существа, люди, с ума сшедшие грехолюбием, распинают Бога, осмеивают распятого Бога. Может ли быть большее падение? А природа? Она всем существом своим протестует против этого. От шестаго же часа тьма была по всей земле до часа девятаго (стих 45). Что же случилось с природой? Наверняка в ней есть нечто, чем она ощущает Бога, служит Богу, имеет страх перед Богом, почтение и любовь к Богу. Это какие-то чувства, непохожие на человеческие чувства, но, может быть, и похожие. Тьмой покрывает себя вся земля от стыда перед тем, что люди сделали с Богом во плоти. Как бы желая скрыть это постыдное зрелище от неба и небесных Сил. Да и от себя самой. Что-то потрясло землю, ее существо; что-то распространило по ней небывалое чувство. Мы говорим о чувстве земли? Да, да, да; ибо и она логосна; ибо и она «произошла чрез Него», и «для Него создана» (Ин. 1:3; Кол. 1:16). Таковая, она имеет и своеобразные чувства и своеобразное сознание, причем логосные чувства и логосное сознание. В этом и заключается ее христолюбие, и христоверие, и христопочитание. Она знает своего Творца и чувствует; знает и чувствует той логосной силой, которая ее создала и которой она держится и удерживается в бытии и жизни. Отсюда ее скорбь и мука по распятому Богу Логосу. Отсюда и ее необыкновенная жалость и траур, в который она облекается в виду смерти Богочеловека. Действительно святой апостол почувствовал эту чувствительность всякой природы, эту ее способность скорбеть и страдать, радоваться и веселиться: с нами, детьми Божиими (Рим. 8:19-22), стенает и мучится из-за греха, который уничтожает ее, нападая на нее из рода человеческого богоборческого.

Среди глухого движения толпы многие не расслышали все­го восклицания и уловив слово: «Или», вообразили, что Он призывает Илию, и в страхе ожидали, не придет ли действительно этот грозный мститель за правду.

Эти таинственные слова Господа, заключавшие в себе глубочайший смысл, некоторым из стоявших у креста дали новый повод к насмешкам. Они или не поняли восклицания распятого, или притворились непонявшими, и т. к. Между Иудеями времени Иисуса Христа, на основании буквального толкования пророчества Малахии (3:1; 4:5), было распространено верование, что пришествию Мессии будет предшествовать явление пророка илии (Мф. 16:14, 17; 17:10–11; Мк. 8:28; 9:11–12), то, пользуясь созвучием имени Божия с именем пророка, враги Христовы говорили: Илию глашает Сей, – «смотрите, да и на кресте, в виду смерти, он не отрекается от достоинства Мессии и призывает своего Предтечу».

К третьему часу дня страдания Спасителя достигли предела. Переживая глубину скорби человечества, отторгнутого от Бога грехом и подвластного смерти, Господь воскликнул: «Боже Мой, Боже Мой, для чего Ты Меня оставил?»(Мф. 27:46). В словах Христа исполняется пророчество Псалтири: «Боже Мой! Боже Мой! внемли мне для чего Ты оставил меня?» (Пс. 21:2). «Истолковывая вопль Христа, св. Григорий Богослов говорит, что ни Отец не покинул Христа, ни Его Христово Божество не испугалось страданий и не отошло от страждущего Христа. Но этим воплем Христос «в Себе изобразил нас», то есть в то мгновение Христос говорил вместо нас. Мы были оставлены и презираемы, а затем восприняты и спасены страстями Бесстрастного. Толкуя эти слова, св. Кирилл Александрийский говорит: «Постигнешь оставление, постигнешь и страсти отпущение». Начавшееся с воплощения уничижение Христа достигло высочайшего предела, и это есть оставление» Там же. С. 259..