Евангелие от Матфея 26 глава 25 стих

Смущенный тайным разговором Иисуса с Иоанном, Иуда и сам с наглостью спросил: не я ли? Господь отвечал: ты сказал.

+++Горский А. В. прот. История Евангельская и Церкви Апостольской. Свято-Троицкая Сергиева Лавра, 1902. С. 210++

В повествовании об открытии в Иуде предателя между евв. находится следующее различие: ев. Лука, который передает эту историю очень кратко, говорит, что после предсказания И. Христа о предателе ученики „начали спрашивать друг друга, кто бы из них был, который это сделает»; на это обстоятельство указывает и ев. Иоанн, говоря, что „тогда ученики озирались друг на друга, недоумевая, о ком Он говорит (22); евв. же. Матфей и Марк, не указывая сего обстоятельства, утверждают, что ученики весьма опечалились и начали говорить Ему, каждый из них: „не я ли Господи?" на что получили ответ: „опустивший со Мною руку в блюдо, этот предаст меня"; ев. Матфей один прибавляет, что после того и Иуда спросил Господа: „не я ли Равви?" на что и получил утвердительный ответ; наконец, ев. Иоанн, не передавая ничего о вопросах каждаго из учеников Господу, разсказывает, как Иоанн, возлежавший в это время на груди у Иисуса, по знаку Петра, спросил Господа и получил ответ: „тот, кому Я, обмакнув кусок хлеба, подам». Конец этой истории принадлежит одному Иоанну. Очевидно, что евв. передают различныя обстоятельства этого события: ев. Лука, сокращая разсказ, передает лишь предсказание о предателе и предостережение ему со стороны И. Христа, а об учениках — их первоначальное смущение и взаимные переговоры; евв. Матфей и Марк—последовавшие затем вопросы каждаго из них Господу и первое, пока общее я неясное указание на предателя, вместе с предостережением последнему. (Исполнение этого указания, можно думать, последовало одновременно с исполнением указания Иоанну). Иуда, стараясь быть или показать себя развязным я смелым, обращается к Господу с вопросом: „не я ли, Равви? и получает тихий ответ: да, ты. Последняго ответа ученики, вероятно, не разслышали, я слова Господа: „опустивший со мною руку в блюдо", поняли в самом общем смысле, как: „один из двенадцати", или: „рука предающаго Меня со Мною за столом» (Луки 21). Тогда Петр обращается к Иоанну и дает ему знак, чтобы тот спросил Иисуса, кто это? Если это случилось во время той части вечери, когда домохозяин, раздробив хлеб, разделял его присутствующим, то открытие в Иуде предателя, можно предполагать, последовало таким образом: Иисус Христос ответил Иоанну: „тот, кому Я, обмакнув кусок хлеба, подам; это был момент, когда Он, передавая по порядку части хлеба, должен был подать часть Иуде. Возбужденное состояние Иуды, старание замаскировать это свое душевное состояние заставляют его сделать движение рукою к блюду слишком рано, когда Господь еще только опускал свою руку в блюдо с предназначенным ему куском хлеба.

Снова этот загадочный оборот: «ты говоришь». Зачем он употреблен? Обратим внимание на еще одно параллельное место, но уже в самом Евангелии от Матфея, в той же главе (26:25). Иисус предсказывает, что один из учеников предаст Его, и они, ошарашенные этой новостью, стали спрашивать: «Не я ли?». Как ответил им Иисус, и ответил ли вообще, Матфей нам не сообщает, но он добавляет: «При сем и Иуда, предающий Его, сказал: не я ли, Равви́? Иисус говорит ему: ты сказал». Это явно не случайное совпадение, два одинаковых ответа на два разных вопроса в пределах одной и той же главы – при том, что в Новом Завете больше нигде такая краткая фраза не встречается. С Иудой всё намного понятнее. Он уже решился на предательство, и об этом знает Иисус, но не знают еще другие ученики. И вот когда они, охваченные волнением, спрашивают «не я ли?», Иуда присоединяется к ним – видимо, не хочет раньше времени обнаруживать себя, да и вообще как-то неловко бывает в такой момент промолчать. Иисус отвечает ему, и в этом ответе звучит: «Да, именно ты, как сам ты и сказал, но это не Я объявляю тебе об этом. Ты сам знаешь ответ, и сам примешь решение, как тебе поступить». У Иуды свои расчеты, свои планы – но при этом получается так, что его уста произносят истину, даже помимо его желания. Так получилось и с первосвященником. Иисус, казалось бы, мог бы ухватиться за эти слова, ответить Иуде: «да, именно ты и замыслил предательство», и первосвященнику тоже мог заявить о Себе как Сыне Божьем, и немедленно призвать Каиафу последовать за Ним, как призывал Он апостолов. Но Христос уважает чужую свободу, Он оставляет человеку право не просто на заблуждение, но на предательство, и Он Сам готов заплатить за это предательство полную цену. Как и Иуда, первосвященник строит свои собственные расчеты и планы, и Христос оставляет ему свободу выбора – но при этом отмечает, что произнесенные им слова действительно что-то значат. «Не я вынуждаю тебя говорить такие слова, ты сам сказал их – так решай же, как поступить теперь, что значат они в твоей жизни, будешь ли ты вести себя в соответствии с ними» – так говорит Он не только Иуде или Каиафе, так, наверное, может Он обратиться и ко многим христианам, которые слишком легко говорят слишком правильные слова. А что же получится в итоге? Увидим… когда Сын Человеческий явится во славе. Это Он нам ясно сообщил.   

Итак, согласно синоптическим Евангелиям, последняя трапеза Иисуса с Его апостолами была Пасхальным сéдером Еврейское слово сéдер означает «чин, порядок»., или Пасхальной трапезой, которую в нашей традиции принято называть Тайной Вечерей, а в западной традиции «Последней Вечерей» (The Last Supper, Das letzte Abendmahl) Несколько иное мы читаем в Евангелии от Иоанна. Там суд над Иисусом и Его распятие произошли в день перед Пасхой. В таком случае и Тайная Вечеря не могла быть пасхальной трапезой. Этот вопрос о различии календарных дат у разных евангелистов – предмет размышлений и обсуждений историков. Им эти вопросы и оставим. .

Когда наступил пасхальный вечер, Иисус «возлег с двенадцатью учениками». Отметим этот глагол «возлег». Некогда Пасху ели поспешно и стоя, в готовности немедленно отправиться в бегство: «Пусть будут чресла ваши препоясаны, обувь ваша на ногах ваших и посохи ваши в руках ваших, и ешьте с поспешностью: это – Пасха Господня» (Исх. 12:11). Тогда, в древности, эта спешка была знаком того, что они, иудеи, были рабами, бежавшими из рабства и находившимися в опасности. В эпоху Иисуса Христа Пасху уже вкушали лёжа за столом – это было признаком свободного человека, имевшего свой дом и свою страну. Надо заметить, что за обычным обедом или ужином иудеи не возлежали, но сидели перед низенькими столами, как это принято на Востоке, – на корточках, или, как мы говорим, «по-турецки». Обычай есть лежа стал для Пасхи обязательным: это было символом, знаком свободы. Возлежали также за праздничными обедами с приглашенными гостями.

О том, как совершалась Пасхальная трапеза, мы поговорим несколько позже, так как в прочитанном отрывке речь идет о специфическом случае. В самом начале праздничного ужина Иисус, «когда они ели, сказал: “Истинно говорю вам, что один из вас предаст Меня”». Эти слова должны были поразить учеников: «они весьма опечалились». И понятно, почему они опечалились. Ведь совместная трапеза, – тем более Пасхальная, – считалась заверением в близости, дружбе, любви. А тут говорится о предательстве! – Ученики не стали возмущенно спрашивать, кого Учитель имеет в виду. Они, один за другим, стали оправдываться. В Синодальном переводе, который мы прочитали, их оправдание звучит несколько странно: «начали говорить Ему, каждый из них: “Не я ли, Господи?”». На самом деле их вопрос буквально звучал иначе: «Но ведь это не я, Господи?!». Каждый отметал от себя всякое подозрение в возможном предательстве.

Иисус прямо не отвечает, не указывает на предателя, но повторяет Свои слова, несколько их уточняя: «Опустивший со Мною руку в блюдо, этот предаст Меня». Речь идет о том, что пучки горьких трав обмакивались в блюде с харóсетом, то есть с кашицей из сладких фруктов с орехами. Но это мог сделать любой из присутствовавших: все пользовались одним блюдом, все вместе с Иисусом макали в нем пучки горьких трав. Так что до времени вопрос о предателе повисает в воздухе. Слишком общий ответ оставляет открытой возможность того, что в принципе предателем мог бы быть каждый из ближайшего окружения Иисуса, а если говорить о Церкви, – каждый христианин. И это – важное предостережение.

Далее Иисус говорит о Своем предназначении: «Впрочем Сын Человеческий идет, как писано о Нем». То, что с Ним должно произойти, произойдет по воле Бога Отца – в том числе предательство одного из Его учеников. Не потому, что Бог внушит Иуде быть предателем. Нет, но Бог хорошо знает людей и заранее знает, что Иуда впустит сатану в свое сердце. Но даже это зло, как бы отвратительно они ни было, будет обращено Богом людям во благо, ибо через зло предательства, неправедного суда и крестной смерти Иисуса Христа люди обрели спасение Воскресения и вечной жизни. Да, страдания и смерть Господа были по Промыслу Божию неизбежными. Однако всё это не снимает ответственности с предателя Иуды. Бог знает о нем всё, но сам Иуда – не безвольная марионетка, но человек со своей свободной волей. Его предательство останется его поступком, фактом его биографии, даже если этот поступок будет ему прощен по милости Божией. – Вообще же всякие попытки оправдать благим Промыслом Божиим человеческое зло – лукавая казуистика. Вспомним, что ответил апостол Павел тем, кто, ссылаясь на Предопределение Божие, спрашивал: «Не делать ли нам зло, чтобы вышло добро?». Он ответил: «Праведен суд на таковых!» (Рим. 3,8). – Поэтому: «Горе тому человеку, которым Сын Человеческий предается: лучше было бы этому человеку не родиться».

Иуда не внял этому предостережению. Он, зная о том, что он – известный Иисусу предатель, вслед за прочими учениками без стыда восклицает: «Но ведь это не я, Равви?!». Иисус ответил ему утвердительно: «Ты сказал». Несколько непривычное для нас высказывание по-русски лучше прозвучало бы так: «Что ж, ты сам это сказал».

Евангелист Иоанн описывает всю сцену несколько подробнее и замечает, что после слов Иисуса Иуда «тотчас вышел; а была ночь» (Ин. 13:30). Он отправился делать свое темное, ночное дело в полной тайне. Разумеется, если бы другие. 11 учеников знали о его подлом замысле, он вряд ли остался бы в живых. Но свои планы он не мог скрыть от Иисуса, Который видел тайны человеческого сердца. Можно себе представить, с какой горечью Иисус наблюдал поведение Своего ученика Иуды! И что же Иисус предпринял, чтобы остановить коварные планы предателя? – Можно сказать, ни-че-го, никаких публичных разоблачений, никаких насильственных действий. Единственное оружие, которое применил Иисус – это понятное Иуде предостережение, больше похожее на призыв сокрушенного сердца: «Горе тому человеку, которым Сын Человеческий предается: лучше было бы этому человеку не родиться».

Немного остановимся на этих словах Иисуса. – Несут ли они в себе вечное осуждение Иуды или проклятие в его адрес? Нет, в этих словах нет ни проклятия ни обещания вечной погибели и адских мук.

Прежде всего, мы должны понимать, что на языке Священного Писания существует четкая разница между проклятием и провозглашением горя.

Проклятие – противоположность благословению, которое дается тому или иному человеку. Например, у пророка Иеремии читаем:

«Проклят человек, который надеется на человека…,

и которого сердце удаляется от Господа…

Благословен человек, который надеется на Господа,

и которого упование – Господь…» (Иер. 17:5.7).

Через проклятие на виновного призываются гибельные последствия его вины. Длинный ряд из. 12-ти проклятий читаем в книге Второзакония:

«Проклят, кто сделает изваянный или литый кумир, мерзость пред Господом,…и поставит его в тайном месте! Весь народ возгласит и скажет: аминь.

Проклят злословящий отца своего или матерь свою! И весь народ скажет: аминь….

Проклят, кто слепого сбивает с пути! И весь народ скажет: аминь». И так далее и так далее (Втор. 27,15-26).

Что же касается провозглашений «Горя» (в оригинале «Увы»), то таковые не призывают на виновного погибели. В Священном Писании возгласы «Горе!» встречаются, во-первых, в жалобах и сокрушенных плачах о покойниках, и, во-вторых, в серьезных предупреждениях об опасных последствиях наших злых или недостойных поступков. Провозглашения «горя» не навлекают на другого погибели, не проклинают его, но прискорбно, с сокрушением утверждают, сколь опасные последствия грозят человеку в результате его деяний или поведения. Да вспомним хотя бы все эти «горе вам книжники и фарисеи, лицемеры!» (Мф. 23). Разве в этих словах звучит проклятие на вечную погибель? Нет, конечно. – Так же и слова Иисуса Христа «Горе тому человеку, которым Сын Человеческий предается» не проклинают Иуду Искариота. Но при этом и не говорится, что такое дело пройдет без последствий. Это – абсолютно серьезное предостережение. Что же касается вечной погибели, то никому не дано право предвосхищать решения Суда Божия. Поэтому, когда, например, мы читаем в великой поэме Данте об Иуде, погруженном в глубины Ада, мы должны воспринимать это как поэтическую вольность, отражающую наше понятное нравственное чувство отвращения к греху предательства. Но не забудем при этом и того, о чем мы уже сказали: стремления Евангелия предостеречь, что в той или иной мере предателем Христа может стать каждый из тех, кто именует себя Его учеником и последователем! Да не случится такового!

Но что означают слова «лучше было бы этому человеку не родиться»? Это пожелание «не родиться» тоже нередко встречается в Писании. Достаточно вспомнить жалобные вопли многострадального Иова:

 «И начал Иов и сказал:

         «Погибни день, в который я родился,

         и ночь, в которую сказано:

“зачался человек!”» (Иов. 3:2-3).

Высказывание «лучше было бы тому человеку не родиться» выражает в принципе неисполнимое пожелание изменить прошлое: Мол, если бы человек задним числом мог выбирать между двумя возможностями: сделать (или испытать) нечто ужасное или вообще не родиться, то он выбрал бы лучше не родиться вовсе: так страшно для него то, что он сделал или пережил. Вот и предательство Иуды для предателя, – задним числом рассуждая, – так ужасно, что ему лучше было бы вовсе не родиться. Зная об этом, он мог остановиться, но… не остановился и пошел до конца.

Разобранный нами эпизод с опознанием предателя Иуды произошел на Тайной вечере. Однако, мы знаем, что это было не главное, что произошло во время этого Пасхального ужина. Гораздо важнее были слова, которые тогда были произнесены Господом Иисусом, которые сейчас принято называть «Установительными словами» и которые легли в основу главного таинства Церкви – Святой Евхаристии. Но прежде чем мы перейдем к изучению этих «установительных слов», нам, чтобы в дальнейшем не отвлекаться на менее существенные детали, следует кратко вспомнить о том, как совершался иудейский пасхальный ужин.

Мы знаем, что в Евангелиях не уделяется большого внимания бытовым подробностям жизни Иисуса Христа и Его апостолов. Высвечивая из обыденности лишь самое существенное, как это делают иконы, тем отличаясь от портретов и фотографий, Евангелия сообщают нам только то, что имеет вечное и непреходящее значение. Поэтому и описания Тайной Вечери у евангелистов скромно и кратко. Но, тем не менее, чтобы лучше понимать, что произошло за Тайной Вечерей, разберемся в том, как происходило в те времена иудейское пасхальное застолье. В отличие от наших Пасхальных трапез, которые представляют собою просто обильные, а иногда и сверхобильные столы с разнообразной пищей и напитками, иудейская Пасха, согласно Закону Моисея и установившимся традициям, была строго ритуализирована и символична. Все происходило в таком порядке:

1. Сначала пили первую чашу вина – Киддуш. Киддуш значит освящение, посвящение. Это выделяло пасхальную трапезу из обычных трапез. Глава семьи брал чашу, благословлял ее и все из нее пили.

2. После этого следовало первое омовение рук.

3. После этого брали ветку петрушки или лист салата, опускали в чашу с соленой водой и ели. Салат символизировал иссоп, которым в Египте мазали кровью агнца косяки дверей, а соленая вода, как мы уже упоминали прежде, символизировала слезы, пролитые в Египте, и воды Чермного моря, через которые безопасно прошел Израиль.

4. Далее шло преломление хлеба. При преломлении хлеба произносились два благословения: «Благословлен Господь, Бог наш, Царь вселенной, производящий все из земли» и «Благословлен Отец наш небесный, дающий нам хлеб насущный днесь». На столе лежали три пресных хлеба. Брали средний, преломляли его и съедали лишь небольшую часть его. Это должно было напомнить иудеям о горьком хлебе, который они ели в Египте, а преломляли хлеб в память о том, что рабы никогда не могли съесть целый каравай хлеба, а лишь краюшку. После преломления хлеба отец семейства, то есть хозяин дома, говорил: «Это горький хлеб, который праотцы наши ели в земле египетской. Пусть каждый, кто голоден, приходит и ест. Пусть нуждающиеся приходят и проводят с нами Пасху» (Сегодня при праздновании в иных землях и странах иудеи добавляют к этой молитве знаменитые слова: «Ныне мы проводим его здесь, а в будущем году – в земле Израиля. Ныне мы рабы, в будущем году – свободные»).

5. Затем следовал пересказ истории избавления из Египта. Этот пересказ называется Хаггада. Младший из присутствующих должен был спросить, почему этот день так отличается от других и для чего все это делается, после чего глава семейства должен был кратко пересказать историю Израиля вплоть до избавления из Египетского рабства, в память чего и праздновалась Пасха.

6. Затем пели так называемые Аллилуйные псалмы. 112 и. 113. Псалмы. 112 по. 117 назывались Халлелы – песни восхваления Бога, потому что они начинаются возгласом Аллилуия!, то есть Слава Тебе, Боже! Эти псалмы в православном богослужении поются за праздничным Полиелеем:

«Аллилуия.

Хвалите имя Господне, хвалите рабы Господа.

Да будет имя Господне благословенно

         отныне и вовек.

От восхода солнца до запада

         Славно имя Господне».

7. После этого выпивали вторую чашу вина. Она называлась чашей Хаггада, то есть чашей рассказа, чашей объяснения.

8. Все присутствующие второй раз омывали руки и готовились к трапезе.

9. Произносили благословение: «Благословлен Господь, Бог наш, Царь вселенной, рождающий все из земли. Благословлен Ты, о Боже, освятивший нас заповедями и позволивший нам есть опресноки». После этого участникам давались маленькие кусочки опресноков.

10. Между кусками опресноков клали горькие травы, обмакивая все это в кашицу из яблок, фиников, гранатов и орехов. Это напоминало о горечи рабства и о кирпичах из глины, которые когда-то заставляли делать иудеев.

11. Только теперь начиналась собственно трапеза. Все ели приготовленную Пасху, то есть зажаренного Агнца. Он должен был быть съеден весь. А остатки нужно было уничтожить и не употреблять в обычной трапезе.

12. В третий раз омывали руки и съедали остатки опресноков.

13. Произносили благодарственную молитву с просьбой о пришествии Илии, вестника Мессии, после чего выпивали третью чашу вина, называвшуюся чашею Благословения. Чашу эту благословляли следующими словами: «Благословен Бог наш, Царь вселенной, создавший плод вина».

14. Пели вторую часть Псалмов Халлел – Псалмы. 113-117.

15. Выпивали четвертую чашу вина и пели Пс. 135, известный как великий Халлел.

16. Возносились две короткие молитвы.

Так заканчивался праздник Пасхи.

Иуда не спросил ранее, вместе со всеми апостолами, потому что думал, что Христос не узнает его. Ты сказал, т. е. да. „Заметь, говорит при этом Златоуст, в обличении неизреченную кротость Господа. Даже и теперь Он не грозно, но милостиво беседует с предателем.

Матфей еще раз подчеркивает полное отсутствие стыда у Иуды, потому что даже после этих слов он решается обратиться к Иисусу с тем же вопросом: «Но ведь не я же?» Правда, в отличие от остальных учеников, он использует не титул «Господь», а «Рабби». Задавал ли он уже этот вопрос раньше, вместе с учениками? Если так, то вина его еще возрастает. Иисус отвечает ему словами: «Это ты говоришь ». В данном случае это утверждение. Никто из евангелистов, кроме Иоанна (13:30), не сообщает о том, что Иуда после этого покинул трапезу.

Чтобы не обнаружить пред собратьями своей винов­ности, Искариот также нехотя спросил: «не я ли, Учи­тель», и получил в ответ: «ты сказал». Но этот ясный ответ опять не замечен был апостолами, и Петр, с своею обычною нетерпеливостью, желал точнее знать, кто именно предатель (см. толк. Мф. 26:23)

Тогда Иуда, продолжая притворство и рассчитывая отклонить от себя всякие подозрения со стороны других учеников, с бесстыдством и наглостью, свойственными закоснелому злоумышленнику, также обратился к Иисусу Христу с вопросом: еда аз есмь, Равви? «Хотя, – замечает святитель Иоанн Златоуст, – и можно было бы сказать: о, скверный и всескверный, гнусный и нечистый человек, столько времени готовясь произвести зло, удалившись и сделав сатанинские совещания, согласившись взять сребро и быв обличен женою, ты дерзаешь еще спрашивать, – но Христос не сказал ничего такого». Тихо и кротко, внятно лишь для самого предателя, Господь отвечал ему: ты рекл еси.