Евангелие от Иоанна 20 глава 25 стих

Остальные дни праздника пасхи и следующую за тем субботу апостолы провели в Иерусалиме и вероятно готовились уже оставить сей город, чтобы идти в Галилею, куда Господь звал их чрез первую вестницу Своего воскресения. Но так как между ними оставался один неуверенный в Его восстании: то наперед Господь хочет разрешить его от тяжкого бремени неверия, чтобы легче ему было идти туда.

Увидев пред собой Господа, с Его язвами, – пришедшего только для того, чтобы удостоверить его в Своем воскресении – Фома в радости и благоговении забыл свое желание осязать своими руками Божественные язвы и только мог исповедать: Господь мой и Бог мой. А Господь в лице его имея в виду всех, которые будут с его времени обращаться к Его церкви и вступать в число Его последователей, уже не имея возможности лично обращаться с ними, сказал Фоме: блаженны не видевшие и уверовавшие, – не те только, которые не видели Его воскресения, но и те, которые вовсе Его не видели, но будут веровать в Него.

То, что Иисус прошел сквозь закрытые двери, даёт Фоме повод усомниться в реальности увиденного апостолами¹. Он хочет удостовериться, что это действительно была плоть Распятого: «...если не увижу на руках Его следа от гвоздей и не вложу пальца моего вместо гвоздей и не вложу руки моей в бок Его, никак не поверю». Впоследствии пробитые гвоздями руки подтверждают Его страдания, а рана в боку – подлинность Его смерти.

Глубина любви измеряется страданиями и смертью. Как апостол Иоанн Богослов с Божией Матерью у Креста, как разбойник благоразумный, распятый рядом с Господом, стоит апостол Фома в добром, как говорит святая Церковь, неверии перед Воскресшим Спасителем. Раньше он, услышав о смерти Лазаря, и решив, что пришло время жизнь положить за Господа, говорил: «Пойдем и мы, умрем с Ним!» а теперь говорит: «Если не увижу на руках Его ран от гвоздей, и не вложу перста моего в раны от гвоздей, и не вложу руки моей в ребра Его, не поверю». И это звучит, как исповедание апостола Павла: «Если Христос не воскрес, то и проповедь наша тщетна, тщетна и вера ваша. Станем есть и пить, ибо завтра умрем!» (1 Кор. 15, 14; 15, 32). Если это не то же самое тело, которое соткано было во чреве Девы Марии, если не в этом теле сидел Он, утрудившись, у колодца, говоря с самарянкой, если прикосновением не этих рук отверз Он глаза слепому и сердце погибающей от отчаяния Марии Магдалины, изгнав из нее семь бесов, — если это не то же самое тело, это не мой Господь, и не мой Бог. Если это не то же самое тело трепетало от ужаса смерти в Гефсиманском саду и истекало кровью от бичеваний — не побеждает, не может никогда победить жизнь на земле, где она была побеждена. Если это тело мертво, то душа моя — труп. Никогда, ни за что, никакому призраку не поверю, — это будет другой христос, лжехристос, антихрист.

Блаженный Августин пишет в своей «Исповеди», что прежде чем стать христианином, он исследовал все философии, и нашел у языческих мудрецов почти все, что говорит христианство. Но ни у кого и нигде он не нашел того, что мы слышим в пасхальную ночь в Евангелии от Иоанна: «Слово стало плотью». Вся ложь от начала мира в тысячах несогласных друг с другом сект, древних и новых, восточных и западных религий, заполняющих сегодня пустоту неверия, сводятся к одному этому различию, и едины в своей ненависти к Фомину неверию. Как древние еретики учили, что сущность Христа была нематериальной, и когда Он ходил, не оставалось отпечатков от Его ног на земле, так сегодняшние лжеучителя претендуют на такую высокую духовность, которая вся устремлена в небо и не касается нашей грешной земли: «Какое значение имеет тело! Главное — дух, и необходимы такой пост и такая аскеза, чтобы прорваться в невидимый мир». Как во времена апостола Павла, они запрещают вступать в брак и вкушать мясо, но Слово Божие называет их вчера и сегодня сожженными в совести своей.

Если тело не имеет значения — допустимо оправдание какого угодно разврата, и познание глубин жизни должно происходить через познание зла до конца. Так открываются глубины сатанинские Апокалипсиса в «новом мышлении» — главном, всепобеждающем учении XXI века. В этой лжи — опасность для Церкви, более страшная, чем любое гонение на Церковь. Здесь покушение на самое существо христианской веры, на жизнь всякого человека, душа которого по природе своей — христианка.
Но если последние времена действительно принадлежат нам, разве не видим мы в сегодняшнем мраке на горизонте зарю восьмого дня! Первые лучи ее коснулись нас в пасхальную ночь, пред вкушением нового мира, и мы узнали тайну нового человечества, у которого будет новое тело, как у воскресшего Господа, но это при условии, что наши души уподобятся через исполнение заповедей блаженства Его душе. Вся сущность веры — остаться верным той правде и той чистоте, которую Господь открывает в Своей благодати. 

Не поверил ученик Христа Фома, когда сказали ему другие ученики, что они видели воскресшего Учителя. Если не увижу на руках Его ран от гвоздей, и не вложу перста моего в раны от гвоздей, и не вложу руки моей в ребра Его, не поверю. И, конечно, то же самое вот уже веками повторяет человечество.

Разве не на этом — увижу, прикоснусь, проверю — основана вся наука, все знание? Разве не на этом строят люди все свои теории и идеологии? И не только невозможного, но как будто и неверного, неправильного требует от нас Христос: Блаженны невидевшие, — говорит Он, — и уверовавшие. Но как же это так — не видеть и поверить? Да еще во что? Не просто в существование некоего высшего Духовного Существа — Бога, не просто в добро, справедливость или человечность, — нет.

Поверить в воскресение из мертвых — в то неслыханное, ни в какие рамки не укладывающееся благовестие, которым живет христианство, которое составляет всю его сущность: «Христос воскрес!»

Откуда же взяться этой вере? Разве можно заставить себя поверить?

Вот с печалью или же с озлоблением уходит человек от этого невозможного требования и возвращается к своим простым и ясным требованиям — увидеть, тронуть, ощутить, проверить. Но вот что странно: сколько он ни смотрит, ни проверяет и ни прикасается, все столь же неуловимой и таинственной остается та последняя истина, которую он ищет. И не только истина, но и самая простая житейская правда.

Он как будто определил, что такое справедливость, но нет ее на земле — все так же царят произвол, царство силы, беспощадность, ложь.

Свобода... Да где она? Вот только что, на наших глазах, люди, утверждавшие, что они владеют настоящим, всеобъемлющим научным счастьем, сгноили в лагерях миллионы людей, и все во имя счастья, справедливости и свободы. И не убывает, а усиливается гнетущий страх, и не меньше, а больше ненависти. И не исчезает, а возрастает горе. Увидели, проверили, тронули, все рассчитали, все проанализировали, создали в своих ученых лабораториях и кабинетах самую что ни на есть научную и проверенную теорию счастья. Но вот выходит так, что не получается от нее никакого, даже самого маленького, простого, реального житейского счастья, что не дает она самой простой, непосредственной, живой радости, только все требует новых жертв, новых страданий и увеличивает море ненависти, преследований и зла...

А вот Пасха, спустя столько столетий, и это счастье, и эту радость — дает. Тут как будто и не видели, и проверить не можем, и прикоснуться нельзя, но подойдите к храму в пасхальную ночь, вглядитесь в лица, освещенные неровным светом свечей, вслушайтесь в это ожидание, в это медленное, но такое несомненное нарастание радости.

Вот в темноте раздается первое «Христос воскресе!». Вот гулом тысячи голосов прокатывается в ответ: «Воистину воскресе!» Вот открываются врата храма, и льется оттуда свет, и зажигается, и разгорается, и сияет радость, которой нигде и никогда нельзя испытать, как только тут, в этот момент. «Красуйся, ликуй...» — откуда же эти слова, откуда этот вопль, это торжество счастья, откуда это несомненное знание? Действительно, блаженны невидевшие и уверовавшие. И вот тут-то это как раз и доказано и проверено. Придите, прикоснитесь, проверьте и ощутите и вы, маловерные скептики и слепые вожди слепых!

«Фомой неверным», неверующим, называет Церковь усомнившегося апостола, и как примечательно то, что вспоминает она о нем и нам напоминает сразу же после Пасхи, первое воскресенье после нее называя Фоминым. Ибо, конечно, и вспоминает, и напоминает не только о Фоме, а о самом человеке, о каждом человеке и обо всем человечестве. Боже мой, в какую пустыню страха, бессмыслицы и страдания забрело оно при всем своем прогрессе, при своем синтетическом счастье! Достигло Луны, победило пространства, завоевало природу, но, кажется, ни одно слово из всего Священного Писания не выражает так состояния мира, как вот это: «Вся тварь совокупно стенает и мучится» (Рим. 8:22). Именно стенает и мучается, и в этом мучении ненавидит, в этих потемках истребляет самое себя, боится, убивает, умирает и только держится одной пустой бессмысленной гордыней: если не увижу, не поверю.

Но Христос сжалился над Фомой и пришел к нему и сказал: подай перст твой сюда и посмотри руки Мои; подай руку твою и вложи в ребра Мои; и не будь неверующим, но верующим. И Фома упал перед Ним на колени и воскликнул: Господь мой и Бог мой! Умерла в нем его гордость, его самоуверенность, его самодовольство: я, мол, не так, как вы, меня не проведешь. Сдался, поверил, отдал себя — и в ту же минуту достиг той свободы, того счастья и радости, ради которых как раз и не верил, ожидая доказательств.

В эти пасхальные дни стоят перед нами два образа — воскресшего Христа и неверующего Фомы: от Одного идет и льется на нас радость и счастье, от другого — мучение и недоверие. Кого же мы выберем, к кому пойдем, которому из двух поверим? От Одного, сквозь всю человеческую историю, идет к нам этот никогда не пресекающийся луч пасхального света, пасхальной радости, от другого — темное мучение неверия и сомнения...

В сущности, мы и проверить можем теперь, и прикоснуться, и увидеть, ибо радость эта среди нас, тут, сейчас. И мучение тоже. Что же выберем мы, чего захотим, что увидим? Может быть, не поздно еще воскликнуть не только голосом, но и действительно всем существом своим то, что воскликнул Фома неверующий, когда наконец увидел: Господь мой и Бог мой! И поклонился Ему, сказано в Евангелии.

Фома, проявивший любознательность сверх меры, порицается за то, что посчитал Воскресение невозможным. Поэтому он сказал не только: Если не увижу, но и: «если не коснусь и не пойму, не призрак ли видимое». Услышав от учеников, что Господь получил рану от копья, он поверил, не видев, а в слова о Воскресении не поверил, как в превосходящее разум. Он сказал это не столько от неверия, сколько от печали, потому что сам не был удостоим этого созерцания. И Фома проявил неверие домостроительно, чтобы все через него познали, что распятое тело воскресло. Ибо через стремление увидеть плотские раны он стремился увидеть, воскресла ли сама плоть.

Ученики удостоверились, во-первых, что Христос поистине воскрес, во-вторых, что Он — не дух, а что Он воскрес и человеческой Своей душой, и телом Своим человеческим. Одного не было среди них — Фомы, которого мы называем всегда обидным словом «неверный», то есть который не сумел поверить. И тут себе надо поставить вопрос об этом. Фома пришел, вернулся, и они в ликующей радости ему говорят: мы видели Христа, Он воскрес! Фома, вероятно (так мне представляется), окинул их взором, ожидая, что, встретив воскресшего Христа, они должны были стать совершенно иными людьми, и, глядя на них, он этого не увидел. Они были теми же людьми, каких он оставил, когда ушел из дому. И поэтому весть о Воскресении до него не дошла. А вместе с этим он не был человеком сомневающимся, он не был Фомой «неверным». О Фоме мы знаем одно из Евангелия. Когда Христос ушел из Иерусалима для того, чтобы избежать преждевременной смерти, и до Него дошла весть, что умер Лазарь,

Он сказал Своим ученикам: вернемся! Ученики Ему сказали: как же Ты хочешь вернуться в Иерусалим — Тебя там хотели убить! И один только ученик поднял голос и сказал: пойдем и мы умрем с ним (Ин. 11:16), это был Фома. Поэтому говорить о том, что он был учеником сомневающимся, колеблющимся, неуверенным, — грех, неправда. Однако глядя на других учеников, он не увидел в них никакой перемены, кроме этой ликующей радости, но эта ликующая радость не могла быть для него доказательством Воскресения Христова.

Не смотря на сомнение Фомы столь резко высказанное, он пребывает с Апостолами и верными и Апостолы не отчуждают его от себя, не смотря на знаки неверия. Но Фома не был неверным, он был только упорный ум, требующий человеческих доказательств там, где нужна вера. Из самых слов его видно, что он внимательно и вероятно даже с горькими слезами слушал сказание Иоанна и жен мироносиц, видевших страдание Господа на кресте и прободение честнаго ребра Его, и это сказание оставило в нем глубокое впечатление. Посему Апостолы, объявившие ему, что они видели Господа, и видевшие любовь его, не считали его неверным, а ожидали в благоговейном спокойствии, чтобы Господь сам просветил его. Апостолам приказано было Мф. 28:7, 10; Мк. 16:7, через жен мироносиц. идти в Галилею, но они не считали себя в праве нарушить закон Лев. 23:5–8. и обычай, заставлявший праздновать праздник опресноков семь дней, и все это время оставаться в Иерусалиме. Но и кроме сего вероятно Апостолы и ученики со святыми женами с радостным трепетом ожидали следующего дня недельного, надеясь опять увидеть Господа; Апостолы же ожидали еще из уст Господних подтверждения приказания идти в Галилею, которое было передано им женами.

Собранные опять в день недельный верные, в той же горнице, ждут Господа и хотя с замкнутыми опять дверьми, но вероятно уже не из страха, а во избежание случайности, чтобы посторонний посетитель не нарушил благоговейное спокойствие собрания. С получением Духа Святого и увидев своего Господа, Апостолы получили мужество и твердость противостоять козням Иудейским, потому вероятно в ст. 26 сей главы и не сказано, чтобы двери были затворены «страха ради Иудейска» как в стихе 19, а только указано на то, что собрание Христова стада не хотело, чтобы кто-либо вторгся в это собрание, не принадлежа к стаду. Для Господа же не могло быть материальных препятствий.

И вот опять среди ожидающих в благоговейной тишине, но уже без страха, с одной любовью „Совершенная любовь изгоняет страх “ 1Ин. 4:18., Господь Иисус: «ста посреди их и рече: "мир вам".

Третья встреча Иисуса с учениками происходит через неделю. Неожиданно появившись перед ними, Иисус обращается к Фоме — апостолу, который в прошлый раз отсутствовал и который отказывался верить, что Учитель воскрес, пока сам не увидит ран на Его теле. Это ещё одно свидетельство недоверия, за которое Иисус упрекает учеников в Евангелии от Марка; здесь это изображено как недоверие Фомы. Иисус обращается к Фоме и показывает ему Свои раны на руках, ногах и рёбрах, то есть предъявляет ученику Себя Распятого. И Фома узнаёт в Распятом Воскресшего, узнаёт, прикоснувшись к реальности Его страданий, к той бесконечной боли, которую Он претерпел на Кресте.

В этом смысле опыт Фомы сравним с опытом жён-мироносиц. Женщины увидели Воскресшего, потому что шли к Умершему. Они не отреклись от Него, осмеянного и казненного, и поэтому первыми встретили Воскресшего. Фома, прикоснувшись к ранам Иисуса, понимает, что Иисус воскрес. Говорить о Воскресшем, забывая о Кресте, невозможно, хотя мы иногда пытаемся это делать. Пустая гробница неотделима от Креста, на котором Он был распят; одно без другого теряет смысл.

Фома, один из двенадцати Апостолов, называемый Близнец, не присутствовал при этом явлении Христа. Когда он пришел к ним, то они поспешили сообщить ему радостную весть: мы видели Господа! Фома, как и прочие Апостолы, не верил в возможность воскресения Иисуса, и потому сказал: если не увижу на руках Его ран от гвоздей, и не вложу перста моего в раны от гвоздей, и не вложу руки моей в ребра Его, не поверю.

Принято считать, что Фома обнаружил большее неверие, чем другие Апостолы. С тех пор всякого не верующего даже вполне достоверным свидетелям, но домогающегося лично, посредством чувств своих, удостовериться в истинности их слов, принято отождествлять с Апостолом Фомой, называть Фомой неверующим. Но так ли это? Не домогались ли того же самого и другие Апостолы? Не рассматривали ли и они раны Иисуса, и не осязали ли ребра Его? То же общее неверие выразил и Фома, но только в более точной, определенной форме, а это могло зависеть как от его характера, так и от принятого им способа выражения своих мыслей.

Не смотря на сомнение Фомы столь резко высказанное, он пребывает с апостолами и верными, и апостолы не отчуждают его от себя, не смотря на знаки неверия. Но Фома не был неверным, он был только упорный ум, требующий человеческих доказательств там, где нужна вера. Из самых слов его видно, что он внимательно и вероятно даже с горькими слезами слушал сказание Иоанна и жен мѵроносиц, видевших страдание Господа на кресте и прободение честнаго ребра Его, и это сказание оставило в нем глубокое впечатление. Посему апостолы, объявившие ему, что они видели Господа, и видевшие любовь его, не считали его неверным, а ожидали в благоговейном спокойствии, чтобы Господь сам просветил его.

Собранные опять в день недельный верные, в той же горнице, ждут Господа и хотя с замкнутыми опять дверьми, но вероятно уже не из страха, а во избежание случайности, чтобы посторонний посетитель не нарушил благоговейное спокойствие собрания.

И вот опять среди ожидающих в благоговейной тишине, но уже без страха, с одной любовию, Господь Иисус ста посреди их и рече: мир вам.

Глаголаху же ему друзии ученицы: видехом Господа

Сказали, когда Фома уже пришел к ним.

Он же рече им: аще не вижу на руку Его язвы гвоздинныя, и вложу перста моего в язвы гвоздинныя, и вложу руку мою в ребра Его, не иму веры

Подобно тому как верить без всякого рассуждения и как попало свойственно легкомысленному, так и исследовать до мелочи и через меру испытывать — свойственно тупоумному. За это и порицается Фома. В то время, как все ученики, заслуживающие полного доверия, утверждали, что видели Господа, Фома не поверил, не столько, впрочем, не доверяя им, сколько считая невозможным самое Воскресение. Он сам хочет видеть Господа; мало того, хочет видеть раны от гвоздей. Но и на этом пытливость Фомы не останавливается: он хочет вложить палец в раны от гвоздей и руку в бок Спасителя, чтобы это не было призраком. Он, как известно, слышал от других учеников, что Спаситель только показал им Свои руки и бок. И так осязание Фома считает более достоверным, чем зрение.

Фома. В 11:16 он выказывает любовь и смелость «пойдем и мы умрем с Ним». Пропустил первый приход Иисуса в Церковь. Он честен. Не понимает и говорит об этом, не притворяется, не принимает, не удостоверившись, бездумно.

Индия. По преданию туда его послал Иисус.

Формально похоже на первое явление (двери затворены, все в сборе). «Мир вам». Это тоже явление в Духе Церкви.

Сцена с Фомой поддерживает веру, исповедующую «Господь и Бог мой». Церковь блаженна.

Сначала Фома, не присутствовавший при первом явлении Воскресшего, являет решительное недоверие к тому, что слышит от учеников: «если не увижу… не поверю». Спустя восемь дней Иисус является вторично и обращается напрямую к Фоме, показывая Ему руки и ребра и говоря: «не будь неверующим, но верующим». Сомнения и колебания исчезают одномоментно, и Фома восклицает: «Господь мой и Бог мой!».

Торжественное исповедание веры Фомы является не только кульминацией рассказа о двух явлениях воскресшего Иисуса ученикам. В каком-то смысле оно – смысловой центр всего четвертого Евангелия. Это единственное Евангелие, в котором слово «Бог» напрямую применяется к Иисусу, причем происходит это в самом первом стихе: «В начале было Слово, и Слово было у Бога, и Слово было Бог» (Ин. 1:1). Синоптики называют Иисуса Сыном Божьим и Господом, но ни один из них не называет Его Богом. У Иоанна же исповедание того, что Иисус – Бог, является исходным пунктом. От него через серию рассказов о деяниях и словах Иисуса, о Его страданиях, смерти и воскресении Иоанн приводит читателя к исповеданию, в котором сфокусирован весь основной пафос его Евангелия: Иисус – это Бог. Это исповедание вкладывается в уста Фомы, но с ним, по мысли Иоанна, должен солидаризироваться всякий читатель его Евангелия.

Слова Иисуса «блаженны невидевшие и уверовавшие» по форме напоминают целый ряд других изречений Иисуса, начинающихся словом «блаженны» (Мф. 5:3–11;Лк. 6:20–22; 10:23; 11:28; 12:37–38; 23:29). Современный исследователь предлагает видеть ключ к интерпретации рассматриваемых слов в следующих изречениях из Апокалипсиса: «Блажен читающий и слушающие слова пророчества сего и соблюдающие написанное в нем; ибо время близко» (Откр. 1:3); «Се, гряду скоро: блажен соблюдающий слова пророчества книги сей» (Откр. 22:7). Слова Иисуса относятся к тому времени, когда верующие уже не будут видеть Его физическими глазами, но будут узревать Его очами веры благодаря Его постоянному присутствии в «книге сей», то есть в Евангелии.

Иисус же сказал (рече) апостолам вторично (паки): мир вам. После сего вторичнаго преподания мира, Господь предварительно, прежде дня Пятидесятницы, посвящает апостолов на дело будущаго их служения дарованием им благодати Си. Духа и указанием общаго важнейшаго предмета сего их служения: как (якоже) послал Меня Отец, так и Я (Аз) посылаю вас (вы) (Ин. 17:18). Бог послал в мир И. Христа для совершения дела искупления мира, И. Христос посылает апостолов в мир для содействия миру в усвоении совершеннаго Им дела искупления, — учить спасительной вере Христовой, совершать для спасения таинства и т. и. Дунул (дуну), т. е. употребил знак сообщения апостолам даров Духа Св. И это было действительно дарование апостолам Св. Духа, под символом дуновения, потому что вслед за сим Господь сказал: приимите Духа Святаго. Полное же излияние даров Духа Св. на апостолов совершилось, по обетованию Господа, после вознесения Его на небо, в день Пятидесятницы (Деян. 2:1 и дал.) Теперь же дарование Св. Духа было только предварительное, на сколько то можно и нужно было до времени вознесения. «Господь даровал им в это время, пишет блаж. Феофилакт, некоторую власть и духовную благодать», и это действие имело целию удостоверить апостолов, что они лично от Него не только поставлены, не и посвящены на служение Ему и делу Его в мире. (Мих.) Католики видят в действии дуновения и словах Господа: приимите Духа Святаго подтверждение своего ложнаго учения о вечном исхождении Духа Св. и от Сына; но не для всякаго ли понятно, что такое мнение совершенно не основательно? Если Господь дает Духа Св, то неужели из этого следует, что Дух Св. нредвечно исходит от Него?.. Кому простите (имже отпустите) грехи, тому простятся (отпустятся) им и пр. В Евангелии Матфея повествуется, что однажды, когда ап. Петр исповедал И. Христа Мессиею, Сыном Божиим; то Господь обещал дать ключи царства Божия и власть вязати и решать грехи ему, а в лице его и всем апостолам: так как сим апостолом, как всегда пламенным, стремительным, предупреждающим других апостолов (Злат.) было выражено исповедание от лица всех апостолов на вопрос, обращенный Господом ко всем им: вы, за кого почитаете Меня (Мф. 16:15—19)? Теперь, по совершении Своего дела Мессии, Господь исполняет Свое обетование и действительно дарует сию власть всем апостолам (не исключая, конечно, и отсутствовавшаго в это время ап Фомы, потому что и он принадлежал к лику апостолов), утверждая ее дарованием им благодати Св. Духа. Господь дарует именно сию власть апостолам, так как в ней содержится сущность всего апостольскаго служения, как служения, которое содействует усвоению дела Христова в мире, где могут быть и верующие, достойные отпущения грехов по вере, и неверующие, которым не могут быть отпущены грехи по неверию их. (Мф. 18:18. Мих.) Фома не был тут (не бе ту) с ними, апостолами; не был случайно или намеренно, этого не говорится. Еписк. Михаил пишет об этом обстоятельстве так: «Сколько можно судить по некоторым обнаружениям характера Фомы (Ин. 11:16; Ин. 14:5), смерть Господа произвела на него особенно сильное впечатление, — в нем последовал более сильный, чем у других, упадок духа и тяжелое уныние, и это отчуждение, в котором он держался от прочих учеников в день воскресения, вероятно, состояло в связи с этим впечатлением и настроением его духа. Со смертию Господа он считал всё дело поконченным, упование оставило душу его, и вот, когда ему сказали, что Господь жив, он счел это невероятным. Некоторая обдуманность и напряженность, даже изысканность речи, в которой он выразил свое неверие, показывают, что это неверие было продуманное неверие и притом, соответственно его характеру, глубокое, которое могло уступить только при таких решительных средствах, каких требовал он. Но за то, глубине этого неверия соответствовала потом и глубина веры!» И вложу руку мою в ребра (в бок) Его. Из этих слов видно, что рана, нанесенная Господу копьем воина, была очень велика.

В свете формального анализа второе явление оказывается построенным совершенно так же, как первое. Ученики, как и в первом случае, все в сборе, с участием на этот раз и Фомы (Ин. 20:26). Господь является «дверями затворенными», становится посередине и говорит:"...мир вам" (Ин. 20:26). Все, как в первом случае. Тема отрывка – неверие и обращение Формы. Фома требует чувственного опыта (Ин. 20:25), и Господь его ему предоставляет, с буквальной точностью исполняя его требование (Ин. 20:27). Потрясенный Фома исповедует свою веру:«Господь мой и Бог мой» (Ин. 20:28). И Иисус ублажает «не видевших и поверивших» (Ин. 20:29).

Близкий параллелизм двух явлений заставляет думать, что евангелист прибавил к первому второе, чтобы убедить читателей устами уверовавшего Фомы в том, что явившийся ученикам и преподавший им дар Святого Духа есть действительно Иисус, их Господь и Бог. Служебное значение второго явления подчеркивает основоположное значение первого и полагает ударение на нем.

Но оба явления, особенно второе, возбуждают ряд богословских вопросов, существенных для уразумения Ин. и потому требующих нашего внимания.

Если первое явление Иисуса ученикам неизбежно понимается в контексте как явление Его в Святом Духе, то таким же явлением в Святом Духе представляется и Его второе явление, с которым связано обращение Фомы. Господь пребывает в Церкви во Святом Духе, и Его присутствие в Церкви являет Святой Дух. Об этом свидетельствует многообразный опыт Церкви начиная с Ее сознания себя телом Христовым и жилищем Духа, свидетельствует Евхаристия, в которой члены Церкви причащаются хлеба и вина, ставших истинным Телом и истинной Кровью Христовыми чрез призывание Святого Духа. Свидетельствует, в благодарении Святого Духа, опыт молитвы, достигающий своей вершины в мистическом единении со Христом. Свидетельствует Богодухновенность Писания: в Ветхом Завете – о Христе грядущем, в Новом Завете – о Христе пришедшем, и еще многое другое. Но если Христос пребывает в Церкви, то Он может и являться верующим во Святом Духе. К таким явлениям Христовым после Вознесения надо отнести на страницах Нового Завета прежде всего явление Его апостолу Павлу (Деян. 9 и пар.), о чем он и сам недвусмысленно говорит в 1Кор. 15. Случай апостола Павла доказывает возможность таких явлений по Вознесении и позволяет отнести к ним, опять-таки на страницах Нового Завета, явление Господа Стефану (ср. Деян. 7:55–56) и Его явление тайнозрителю Иоанну (Откр. 1), а равно и некоторые другие. Попытка провести различие между явлениями и видениями вызывает возражение, а потому и не решает вопроса. И Господь продолжает являться своим верным рабам и до нашего времени.

Такими явлениями Христа во Святом Духе представляются, как сказано, и оба явления Его ученикам, которые были предметом нашего внимания.

Но встает вопрос: не содержит ли евангельское повествование иных указаний, по которым мы могли бы заключить, какое явление Христа в опыте Церкви, преимущественно перед всяким иным, отвечало бы мысли и ожиданию евангелиста?

Святой Кирилл Александрийский сближал прикосновение Фомы с «евлогией», то есть Евхаристией в его терминологии. Это же сближение вытекает из сопоставления некоторых литургических текстов. В службе святому апостолу Фоме в неделю Антипасхи и на протяжении всей последующей седмицы прикосновение Фомы сравнивается с прикосновением к огню, который, однако, не опалил его руки. И эту же мысль мы встречаем повторно в последовании ко Святому Причащению (ср. Канон, гл. 2, песнь 8 и молитва Симеона Нового Богослова): причащение – это огонь, причащающийся – трава, и огонь его не опаляет. Совпадение оправдывает толкование прикосновения Фомы в литургических текстах как прикосновение евхаристическое.

Строго говоря, так ставить вопрос нельзя. Речь идет о толковании Ин. , – а в Ин. мы даже не знаем, прикоснулся ли Фома к ранам Христовым или нет. И совсем не встает вопрос о символическом толковании его прикосновения как образ некоего иного общения. Но евангелисту Иоанну могло быть действительно близко понимание общения Фомы с возвратившимся Господом в смысле общения евхаристического. Это вытекает из общего контекста Евангелия. Мы вспоминаем, что в евхаристическом учении гл. VI-я его сближает с Вознесением, точнее с Восхождением и с животворящей силою Духа (ср. ст. 62–63). В Евхаристическом контексте действование Духа поставляется в зависимость от Восхождения Иисуса. Когда Господь призвал к общению Фому, Его Восхождение уже совершилось. Он возвратился во Святом Духе и на фоне гл. VI евхаристическое общение было той формой общения, которую действительно преимущественно перед всякой иной должно было предпочесть сознание евангелиста. Прочее восполняет, и продолжает восполнять, неиссякающий опыт Церкви.

– Мы видели Господа! – сказали ему другие ученики – См. 20:19-20.

Пока я не увижу на Его руках ран от гвоздей и не вложу в эти раны палец, а в рану на боку руку, не поверю! – ответил он – Фома уверен, что его друзья видели призрак, который невозможно потрогать. Он поверит лишь в том случае, если тело Иисуса окажется точно таким, каким оно должно было быть, претерпев распятие. Он – истинный представитель тех людей, которые не могут поверить, пока не увидят знаков и чудес (см. 4:48). Ср. Лк. 24:39. Несмотря на то, что во всех Евангелиях рассказано о сомнениях хотя бы части учеников, нигде эти сомнения не выражены так резко. Вероятно, евангелист воспроизводит эти слова Фомы с целью опровергнуть докетистов, не веривших в воплощение Иисуса и, следовательно, в Его смерть. Ср. 1 Ин. 1.

+++Кузнецова В. Н. Евангелие от Иоанна. Комментарий. М.: 2010. С. 454++

Одного только ученика не было при этом –Фомы Близнеца. Это был человек, отзывчивого, но сумрачного характера и тугой на веру. Для него эта весть казалась слишком хорошей, чтобы можно было верить ей. Напрасно другие ученики уверяли его: «мы видели Господа». Он настойчиво говорил, что не поверит, пока сам не вложит собственного пальца в раны от гвоздей и собственной руки в ребра Его. Прошла неделя и сомнения апостола оставались не опровергнутыми.

О всем, как видно, ему ученицы рассказали, то есть, что видели Господа, и руце и ребра Его, и язвы гвоздинные. Откуда же толикая и таковая неверность? Великое поистине и неудобоверуемое дело есть воскресение из мертвых: но Фома видел и дочь Иаирову, и сына вдовицы, и четверодневного Лазаря, из мертвых воскресшего; откуда же убо таковая неверность? Разве величайшая скорбь, что не удостоился видеть Господа, возмутила дух его, от коей он впал в толикое неверие? Или честолюбие рождало неверие, — хотел, то есть, и он видеть то, что другие Апостолы видели, да не почтется низшим в Апостольской благодати и сане? Или ревность к проповедованию возбуждала в нем неверие? Желал, то есть, видеть и осязать, да проповедь его будет всякого вероятия достойною, и да свидетельствует и проповедует миру, что не только он слышал, но и видел, и осязал Христа воскресшего, и таким образом да утвердит то, чему имел он научать о Христе и яко слышатель, и яко самовидец и свидетель. Таковое поистине Апостол Господень имел намерение. Непохвально неверие, но похвален таковый конец неверности. Посему Человеколюбец, испытуяй сердца и утробы, знав святейшее Фомино намерение, особенное попечение приемлет, да уверит его, а с ним и всю вселенную. Ибо, повествует Евангельская История, —

Похоже, что Фома имеет нечто точное и испытанное, что видно и из тех его слов, которые, я полагаю, он сказал, не поверив тем, что говорили, что они видели Господа, но опасаясь, как бы это не было видением, и припоминая то, что сказано у Матфея¹. Это, я полагаю, испытывали и другие апостолы, но в особенности Фома. То, что и прочие апостолы думали так же, видя Иисуса, видно из написанного, что «они подумали, что видят видение»². А Он ответил и сказал им: Осяжите Меня и рассмотрите; ибо дух плоти и костей не имеет, как видите у Меня (Лк. 24:39).

День воскресения окончился уверением в радостном событии апостолов и с ними других верующих, бывших в собрании. Но один апостол – Фома, иначе называемый Близнецом (Ин. 11:16; 20, 24; 21, 2), не присутствовал в этом собрании и не видел Господа. Неизвестно, что было причиной отсутствия его, но то несомненно, что все совершилось, по выражению церковной песни, «смотрительно», т. е. по устроению Промысла Божия, приготовлявшего новое, неотразимое по силе убеждения, доказательство истины воскресения. Отличаясь стремительностью чувства (11, 16) и крайней пытливостью ума (14, 5), этот ученик в сонме апостолов был наиболее склонен к сомнению в том, в чем еще не убедился собственным опытом. События последних дней, расстроившие все мечты о земном царстве Мессии (ср. Лк. 24:21), а также удивительные вести, распространившиеся в святом обществе учеников, побудили его не спешить и искать самого прочного, непоколебимого, личного удостоверения в воскресении Господа. Когда другие апостолы, желая поделиться с ним своей радостью, сказали: видехом Господа, он отвечал: аще не вижу на руку Его язвы гвоздинныя, и вложу перста моего в язвы гвоздинныя, и вложу руку мою в ребра Его, не иму веры. Это неверие, стремившееся к несомненной, твердой и непоколебимой вере, было, по изъяснению церковных песней «неверие доброе»: оно порождало веру и, уверив всех, утверждало в ней. а т. к., по словам святителя Иоанна Златоуста, «Фома искал себе большего удостоверения, то Христос не отказал ему в этом», и явился не тотчас, а спустя восемь дней для того, чтобы «Фома, внимая в течение этого времени убеждениям учеников и слыша одно и то же, воспламенился большим желанием и сделался более твердым в вере на будущее время».

Зачем те раны, которые нанесла рука нечестивая, будоражит вновь десница верного ученика? Зачем ребра, пронзенные копьем нечестивого воина, вновь беспокоит рука последователя? Зачем муки, причиненные свирепостью гонителей, повторяет жестокое любопытство слуги? Зачем ученик вопрошает и ищет доказательств мукам и тому, что Он — Господь, страданиями тому, что Он — Бог, ранами тому, что Он — Небесный Целитель? <...> Зачем тебе, Фома, искусник, настаивать, что лишь раны способны засвидетельствовать веру? А что, если бы они исчезли вместе с другими? Какую опасность таило бы для веры твое любопытство? Думаешь, нельзя было обнаружить знаков Его благочестия и Господнего Воскресения, если бы ты руками своими не испытал Его внутренности, обнаженные такой иудейской жестокостью?

Братья, того искало Его благочестие, Его святость требовала всего этого, чтобы впредь даже сама нечестивость не смогла усомниться в том, что Господь воскрес. И Фома пекся не только о неуверенности собственного сердца, но и о сердцах всех людей. А поскольку ему предстояло нести проповедь язычникам, то этот пытливый исследователь тщательно искал оснований веры, необходимых для этого таинства¹. <...> Единственной причиной того, что Господь сохранил Свои раны, было свидетельство Его Воскресения.

Также Маркион предпочел поверить в то, что Иисус был призраком, лишая Его реальности совершенного тела. Вот, даже и для апостолов природа Его не была поводом для обмана: Его истинно видели и слышали на горе; истинным было превращение воды в вино на свадьбе в Кане Галилейской; истинным было и прикосновение позже поверившего Фомы. Прочитай свидетельство Иоанна: О том, что было от начала, что мы слышали, что видели своими очами, что рассматривали и что осязали руки наши, о слове Жизни (1 Ин. 1:1). Ложным, конечно, было бы свидетельство, если бы по природе своей глаза, и уши, и руки наши лгали.