Евангелие от Иоанна 19 глава 5 стих

Col. 1942 Отсюда ясно, что воины делали это не без ведома Пилата: он либо приказал это, либо позволил; по той, конечно же, причине, о которой мы сказали выше, — чтобы недруги Его с упоением насладились поруганием Его и не жаждали еще и крови Его. Иисус вышел к ним в терновом венце и в багрянице, исполненный не власти, но поношения, и было сказано им: «Се, Человек! если вы ненавидите Царя, то пощадите Его, ибо вы видите, что Он уже низвергнут; Его подвергли бичеванию, увенчали тернием, облачили в смешные одежды, унизили горькими издевками, били по ланитам — пусть же пылает бесчестие Его, но остынет ваша ненависть». Но она не остыла, а скорее распалялась и только разрасталась.

Пилат потом представляет Его в таком измученном виде народу с целью тронуть его. Вот человек, говорит он. Можно ли думать, чтобы Он стал выдавать себя царем. Но толпа уже начинает кричать: этого мало – распни, распни Его.

+++Горский А. В. прот. История Евангельская и Церкви Апостольской. Свято-Троицкая Сергиева Лавра, 1902. С. 224++

5. По окончании бичевания Пилат предпринимает новую попытку освободить Иисуса Христа: «И снова вышел Пилат наружу и говорит им: вот, я вывожу Его к вам, чтобы вы знали, что я никакой вины не нахожу в Нем. Вышел тогда Иисус наружу в терновом венце и пурпурном одеянии. И говорит им Пилат: вот Человек». Вид Иисуса, обезображенного бичеванием и одетого в багряницу, имитирующую императорское одеяние, показывает нелепость Его притязаний на царскую власть. Он лишь простой беззащитный человек – объявляет Пилат.

Этого поруганного, осмеянного, избитого Христа выводит Пилат к народу и говорит: «Се Человек» (Ин. 19, 5). Наверное, самые ожесточенные сердца должны были бы дрогнуть при виде того, что представлял собою этот Человек.

Страшное зрелище – даже только по человечеству говоря – представляет заведомо невинный, заведомо святой, заведомо ко всем милосердый человек, не сделавший никому зла, творивший добро и неисчислимые исцеления, выводимый пред толпу окровавленный, избитый, и выходящий как агнец, ведомый на заклание, в кротком молчании, с поникшею главою, увенчанною тернием и в багрянице, пропитанной кровью Его от ран бичей. А внизу перед помостом волнующееся море людей, скорее могущих быть уподобленным демонам, чем людям, которых налитые кровью глаза и распаленные злобой лица ожидали как дикие звери кровавой жертвы. Ужас объемлет сердце при воспоминании об этом зрелище, даже если бы исходящий пред толпу Страдалец был только человек. Но какой же ужас должен объять душу, вспоминая, что сей Страдалец Бог во плоти, волею обрекшийся на сии страшные страдания, во искупление падшего человечества.

Мы не без основания включили в скобках в тексте против слова нося, подлинное греческое выражение ϕορῶν, которым обозначено облечение Господа в терновый Колючее с длинными иглами растение, называемое в Евангелии терном, считают тем, которое называется (на основании древнего предания) в ботанике Ziziphus spina Christi.У Арабов оно называется Нубк. По-гречески оно называется Акантом. См. Speaker’s B. In loco, and Oxford’s Bible(Trees Plants) p. 76 of the Helps et. c. венец и порфиру. Выражение это, по мнению некоторых Западных комментаторов (Westcott, Mansel, Cook, e.t.c.), имеет значение постоянно, по праву носимого одеяния Комментаторы указывают па употребление этого выражения в других местах Евангелий, выясняющих употребление сего слова. См. напр. в Мф. 11:8 о “носящих (постоянно) ϕορουмягкие одежды”. Такое же выражение ср. в Иаков. 2:3. Ср. еще в посл. к Римлянам 13:4 о носящем (постоянно) по праву меч.. В этом выражении, по-видимому, не без основания видят указание на слова Господа, в ответ на вопрос Пилата: «царь ли еси ты?» «Аз на сие родшся и на сие приидох в мир» (Ин. 18:37). Посему и Ирод и Пилат (как Каиафа 11:51) становились невольными пророками, облекая Господа в одежды царские. Они оба также, и в особенности Пилат, сделались орудиями исполнения пророчеств о Мессии: «Он был изъязвлен за грехи наши и мучим за беззакония наши... ранами Его мы исцелились» (Ис. 53:5). Сказано еще (Ис. 11:1-10) об отрасли корня Иессеева, что «Он станет знаменем для народов». «И будет Царем царствующих по правде» (Ис. 32, 1), «И будет радость вечная для избавленных Господом» (Ис. 35, 10), ибо «облечет Он их в ризы спасения» (Ис. 59:10) и «возвеселятся все с Иерусалимом» (Ис. 66:10).

Но совершение всех сих и многих других таинственных пророческих слов о Мессии страждущем и превознесенном, было еще скрыто, даже от ближайших учеников Господа, пока Он сам после воскресения Своего не просветил их и не дал им Духа Святого Ин. 20:19–22; Лк. 24:13–32, 36–45; Деян. 2.. Тем менее могло сие быть понято обезумевшими Иудеями и язычником Пилатом. Но последний понимал хоть одну сторону совершающегося по человечеству беззакония, хотя не мог отвратить его. Выводя Господа, он не без соболезнования говорит: «Се человек!» ‘Iδε ό ἂνθρωπος. Ecce homo! Произнося сии знаменательные слова Пилат очевидно имел некоторую надежду возбудить в бушующей толпе чувство сожаления, но мы увидим в следующем стихе взрыв зверского рева, возбужденный первосвященниками, отвечающий на эти по крайней мере человеческие слова.

И произнося эти слова: «Се человек!» Пилат не ведал какую глубокую мысль, какое таинственное слово произносит он.

Действительно, хотя Бог по существу, но поистине полный совершенный человек в своих страданиях был Господь наш Иисус Христос, Сын человеческий и Сын Божий. Как Сын человеческий Он в полноте человеческих страданий удовлетворял полноте суда Божия над человеком, и воспринимал сию жертву полнотою Милосердия.

Се человек! Ибо как говорит Апостол (Кол. 1:18). «Он есть глава тела Церкви; Он начаток, первенец из мертвых, дабы иметь Ему во всем первенство (19). Ибо благоугодно было Отцу, чтобы в Нем обитала всякая полнота (20). И чтобы посредством Его примирить с Собою все, умиротворив чрез Него, кровью креста Его и земное и небесное». «Ибо в Нем обитает вся полнота Божества телесно» (Кол. 2:9).

Се человек и «Отныне все будет покорено под ноги Его» (Еф. 1:22); и «на имя Его будут уповать народы» (Ис. 42:4; Мф. 12:21).

В это время на Лифостротон вошел Христос, шедший за Пилатом, но несколько отставший от него. Он был в багрянице и терновом венце и имел вид истомленного, измученного, еле живого Человека. Колючки тернового венца впились в Его голову, и из этих ран струилась кровь; накинутая на Него багряница была покрыта кровавыми пятнами от ран Его истерзанного тела.

Вид Этого измученного, истерзанного Праведника так подействовал на Пилата, что он невольно воскликнул: се, Человек!

Се, Человек!

Этими двумя словами многое сказано: «Посмотрите на этого измученного в угоду вам Человека! Посмотрите на этого Праведника, ни в чем не повинного! Как Он страдает и как кротко смотрит на вас, жаждущих Его смерти! Неужели для вас и этого мало? Неужели только смерть Его насытит вашу ненависть к Нему? Неужели вы думаете, что Он способен возмутить народ и провозгласить Себя Царем Иудейским? Подумайте, какой Он Царь? Но не забывайте того, что и Он — Человек! И если в вас есть хоть капля человечности, то вы должны пожалеть Его, а не домогаться Его смерти».

Пилат выводит Иисуса к народу со словами: «Се, Человек». В этих словах некоторые современные комментаторы видят «презрительную насмешку», смысл которой: «посмотрите, этот жалкий тип – ваш царь». Другие, наоборот, видят в них восхищение: «вот это человек!». Второе толкование представляется нам натяжкой. Мы не знаем, какой точный смысл вкладывал в свои слова Пилат, но для Евангелиста они, вероятно, связаны с наименованием «Сын Человеческий», которое Иисус применял к Себе. Возможно, они связаны с конкретным предсказанием Иисуса о Своем распятии: «И как Моисей вознес змию в пустыне, так должно вознесену быть

Сыну Человеческому, дабы всякий, верующий в Него, не погиб, но имел жизнь вечную» (Ин. 3:14–15).

На каком языке Пилат произнес свою знаменитую фразу? Как мы предположили, допрос Иисуса он вел на греческом; на нем же вероятно разговаривал с иудеями. В латинском переводе («Ecce homo») она получила широкую известность на Западе, легла в основу многих живописных произведений. Не мог ли и Пилат произнести ее на латыни? Лаконичность выражения, как известна, является свойством классической латыни, и в данном случае Пилат вполне мог воспользоваться своим родным языком. На нем же он мог произнести и сам смертный приговор, обычно выражавшийся в формуле: «Ibis in crucem» (букв. «ты взойдешь на крест»).

В то же время и Господь вышел из претории, с облитым кровью, полузакрытым багряницей, телом, с колючим венком на голове, которая также была изъязвлена и окровавлена…

«Се человек!» — воскликнул Пилат, по-видимому, тронутый жалостным видом Божественного Узника.

(Смотрите, есть ли в Его лице что-либо дерзкое, мятежное, в Его положении что-либо опасное для правительства! Смотрите, как Он в угоду вам поруган, измучен!)

В то же время и Господь вышел из претории, с облитым кровью, полузакрытым багряницей, телом, с колючим венком на голове, которая также была изъязвлена и окровавлена…
   «Се человек!» — воскликнул Пилат, по-видимому, тронутый жалостным видом Божественного Узника.
   (Смотрите, есть ли в Его лице что-либо дерзкое, мятежное, в Его положении что-либо опасное для правительства! Смотрите, как Он в угоду вам поруган, измучен!)

Пилат опять вышел (изыде паки вон). Бичевание Господа произведено было внутри двора или претории (Мк. 15:16); Пилат в это время тоже был или там, или во внутренних покоях. Когда же окончилось бичевание и поругание Господа, он снова вышел к обвинителям вместе с измученным от бичевания Обвиняемым. Господь был выведен в терновом венце и в багрянице (нося терновен венец и багряну ризу). Выведя избитаго И. Христа, Пилат сказал обвинителям решительнее, чем прежде: я не нахожу в нем никакой вины (ни единыя вины обретаю). Он думал, что обвинители теперь уже удовлетворены, когда видят Господа наказанным бичами; да и самому по себе ему представлялось, что он сделал справедливое дело, достаточное для того, чтобы освободить Господа, когда наказал Его, называющаго Себя царем. По Евангелию Луки, Пилат предварительно и высказал это: наказав, я отпущу Его (И. Христа, Лк. 23:22); так как отпустить Господа без всякаго наказания, он боялся, чтобы тем не озлобить против себя иудеев. Пилат также, как сказано выше, думал, что если он накажет И. Христа, т. е. произведет над Ним биение и бичевание (Ин. 19:1), и в измученном виде покажет Его народу, то этим возбудит к Нему жалость во врагах Его, особенно же в народе, и таким образом склонит их к желанию освободить Его от смертной казни. И вот в таком виде он выводит Господа к народу и, указав на Него, говорит: Се Человек! т. е. неужели Этот Человек—опасный бунтовщик, как Его обвиняют, и для римскаго кесаря,—Этот Человек, всеми оставленный и так измученный и поруганный, и даже не оправдывавшийся в взводимых на Него обвинениях?!.. Эти слова Пилата не только возбуждали сострадание, но вместе и указывали на несправедливость взводимых на Господа обвинений. Но, как видно далее, они не произвели желаннаго действия. 

Он повторно настаивает на невиновности Иисуса (Ин. 19:4–6). Он подвергает Его бичеванию. Воины облекают Его в терновый венец и пурпурное одеяние. В таком виде Иисус выходит наружу. И Пилат говорит иудеям: «Се, человек» (Ин. 19:1–5). В современной науке распространено мнение, что эти слова надо понимать как попытку Пилата разжалобить иудеев: «Посмотрите на этого несчастного». Но как Каиафа невольно изрек пророчество, так и Пилат упорно отстаивает, и против мира, свое право на объективность, свидетельствуя об осуществлении в лице Иисуса творческого замысла Божия об идеальном человеке. Идеал человека в царском одеянии!

– И вышел Иисус в колючем венке и пурпурном плаще – У Матфея и Марка солдаты после издевательств снимают с Иисуса шутовские регалии, но у Иоанна Иисус предстает перед собравшимися в таком виде. Вот почему в христианской иконографии терновый венец остается на Иисусе. Вот этот человек! – говорит им Пилат – Вероятно, этими словами Пилат попытался вызвать жалость у обвинителей («Посмотрите на этого несчастного, Он уже достаточно наказан!»), или легкое презрение («Разве можно принимать всерьез такого беспомощного человека, в крови и синяках, в изношенном солдатском плаще!»). Но, вероятно, евангелист хочет, чтобы читателям Евангелия пришли на ум слова Исайи. 53:3: «Он был презираем, отвергнут всеми – человек, познавший страданья, изведавший боль. От такого отворачиваются люди – его презирали. Ни во что не ставили мы его». Ср. также Зах. 6:12: «Вот Муж – имя Ему ОТРАСЛЬ». Ранние Отцы Церкви (например, Юстин Мученик) видели в воплощении Иисуса исполнение именно пророчества Захарии.

+++Кузнецова В. Н. Евангелие от Иоанна. Комментарий. М.: 2010. С. 420++

После бичевания три евангелиста упоминают только о поруганиях, нанесенных грубыми римскими воинами Иисусу, который отдан был в их власть, как иудейский изменник их императору. Но последний евангелист вставляет ряд событий, которые и теперь, как прежде, он описывает с поразительной живостью и с неотразимой правдивостью. Он один упоминает об изречении — се человек, которым пытался тронуть иудейскую толпу прокуратор, испытывавший тяжелую внутреннюю борьбу и остававшийся «неправо справедливым» вследствие своей «неверующей веры».

***

Такое победоносное торжество Бож. Страдальца среди всех мук унижения едва ли могло ускользнуть от внимания римскаго прокуратора, который, будучи и сам глубоко заинтересован в судьбе этого Узника, наверно проникся еще большим благоговением и страхом к Нему, когда получил возможность лично узнать от своей жены Клавдии причину встревоживших ее недоумений касательно «Праведника», и потому у него более чем когда-либо явилось желание оказать защиту попираемой невинности. Но как ее оказать? На почве формального суда дело было в сущности уже проиграно. Самое бичевание и поругание по порядку римскаго уголовнаго судопроизводства было знаком того, что обвиняемый признавался виновным и для него наступало преддверие заслуженных им кар Бл. Иероним, в своем объяс. Мф. гл. 27, говорит: ״Известно, что Пилат поступал сообразно с римскими законами, в которых постановлялось, чтобы человек, осуждавшийся на распятие, предварительно подвергался бичеванию (prius flagellis verberetur)‘‘. Ср. Cic. in Ver. v, 63; Liv. x, 9; Sen. 12. 3:16; Jos. Bell. Jud. 2:14, 9 и др. у Маккавейскаго, стр. 148, прим. 2. . Так это понято было и легионерами и сборищем иудейским, и напрасно Пилат пытался придать этому акту другой, так сказать, искупительный смысл. Но потеряв дело на юридической почве, он однакоже не терял еще надежды на возможность спасти невиннаго, но его убеждению, Узника. Успокоившись от волнения, он вновь вышел на гаввафу и, собрав все свое мужество, опять повторил свой оправдательный приговор: «Вот, сказал он, я вывожу Его к вам, чтобы вы знали, что я не нахожу в Нем никакой вины». Толпа, конечно, не ожидала подобнаго заявления, и не успела еще оправиться от недоумения, как из претории «вышел Иисус в терновом венке и в багрянице». Он был истерзан и изранен, с чела Его струилась по лицу кровь,—но все το-же величавое спокойствие светилось в этих чудесно добрых, всепрощающих очах и победоносная царственность сказывалась во всей фигуре и ея движениях. Даже каменное сердце должно было смягчиться при виде этой униженной и попранной царственности невинно страждущаго человека, и Пилат, воспользовавшись благоприятным моментом и взывая к простому человеческому состраданию, воскликнул: «се, человек!» Подумайте, ведь это тоже человек,—и неужели Он не заслуживает простого человеческаго сострадания?

Вся эта глубоко трогательная сцена совершалась чуть не у дверей претории Пилата. Если прокуратор не присутствовал при ее завязке, то теперь, выйдя из судилища, он должен был увидеть все. Одного взгляда было достаточно, чтобы понять, как далеко зашли здесь в своей жестокости его легионеры, может быть, привыкшие к подобного рода зрелищам История знает примеры издевательств народа над неудачными искателями царства или над достигшими такой цели, но не пользовавшимися народными симпатиями. Издевательства последнего рода имели место, между прочим, в Александрии. Здесь народ заставил одного известного идиота Карабаса, в короне из папируса, с тростниковым скипетром в руках и ковром вместо мантии на плечах, в гимназиуме, на возвышенном месте, разыграть роль ненавистного Ирода Агриппы I, только что назначенного Калигулою в Александрию и находившегося уже на пути к месту своего назначения. См. Philo, in Flacc. p. 751., чтобы почувствовать глубокую жалость к Тому, Кто был невинною жертвою ненависти иудейских первосвященников. Быть может, при этом взор Пилата, брошенный на эту ужасную картину, встретился со взором Самого Страдальца, и вот, даже сердце этого развращенного римского вельможи, привыкшего к неправдам и жестокостям, дрогнуло. Хотя прежде он уже склонился пред настойчивыми требованиями толпы, и жестокие истязания божественного Узника поэтому не могли удивить народ, который видел в них лишь обычную прелюдию к ожидаемой смертной казни, тем не менее, в его душе теперь снова и еще с большею силою встает желание освободить Узника. Испытав на себе впечатление ужасной картины страданий Спасителя, Пилат рассчитывает ею же тронуть сердце и той толпы, которая волновалась там, внизу, в ожидании скорой казни, и не видела истязаний Господа Иисуса Христа. С этою целью он выходит на Гаввафу и, опять публично заявляя свое убеждение в невинности Подсудимого, приказывает вывесть Его Самого к народу. «Тогда вышел Иисус в терновом венце и в багрянице. И сказал им Пилат: се, человек»

Во время зверского бичевания Христа воинами Пилат получил от жены своей просьбу пощадить Праведника Иисуса, о Котором она видела этой ночью страшный сон и много за Него выстрадала, очевидно из сочувствия к Нему. Это обстоятельство еще более укрепило Пилата в намерении освободить Иисуса. Но этим же временем воспользовались и члены Синедриона, чтобы настроить народную толпу настойчиво требовать освобождения Вараввы, которого они, наверное, изображали народным героем, ратующим за освобождение родного народа от римского владычества. Поэтому, когда Пилат вывел к народу Иисуса, истерзанного и окровавленного, в терновом венце и в багрянице, и, указывая на Него, сказал Се, Человек! – в ответ послышались крики: Распни, распни Его. Этими двумя выразительными словами: «Се Человек» Пилат как бы так говорил: «Посмотрите на этого измученного в угоду вам Человека! Посмотрите на этого Праведника, ни в чем неповинного! Как Он страдает и как кротко смотрит на вас, жаждущих Его смерти! Неужели для вас и этого мало? Неужели только смерть Его насытит вашу ненависть к Нему? Не забывайте того, что и Он – Человек! И если в вас есть хоть капля человечности, то вы должны пожалеть Его, а не домогаться Его смерти» (Толк. Еванг. Гладкова, с. 636). Проявление сильной злобы и жажды крови со стороны народа, постоянно кичившегося перед язычниками своей праведностью и близостью к Богу, возмутило Пилата и вызвало в нем решимость прекратить этот постыдный суд над Праведником. Возьмите Его вы и распните, ибо я не нахожу в Нем вины, – возбужденно заявил Пилат.

се, Человек. Для Пилата было естественным назвать обвиняемого подобным образом, но его слова имеют также провиденциальное значение, ведь перед ним стоял Человек, воплощавший в Себе все лучшие качества человеческой природы, последний Адам и Глава нового, искупленного человечества (1 Кор. 15:45).

Надеясь, что бичевания будет достаточно для удовлетворения ненависти иудеев, Пилат приказал показать толпе одетого в багряницу Иисуса с терновым венцом на голове. Желая возбудить сострадание ко Христу и показать беспочвенность обвинений в притязаниях галилейского учителя на царскую власть, правитель воскликнул: «Се, Человек!» (Ин. 19:5). Но первосвященники и старейшины иудеи вновь криком потребовали казни Иисуса. Раздраженный их упорством, Пилат резко ответил: «Возьмите Его вы и распните; ибо я не нахожу в Нем вины» (Ин. 19:6), зная, что они не посмеют этого сделать.

 Изыде же вон Иисус, нося терновен венец и багряну ризу. И глагола им: се человек! (Ин. 19:5).
Евангелие и Церковь провождают ныне нас, христиане, по всему последнему поприщу Великого Страдальца Гефсиманского и Голгофского. Где станем мы, чтобы рассмотреть хотя некую часть таин и чудес, которые целую вечность наполнят удивлением и славою? Если еще непроницаемы для нас глубокие тайны Гефсимании, куда допускаются немногие токмо избранные таинники, уже знающие тайну Фавора, Петр, Иаков и Иоанн, но и их бодрственный дух воспящается немощною плотию, и воздвигаемые к молитвенному созерцанию очи тяготеют невольным сном; если еще неприступны для нас высокие чудеса Голгофы, где также возлюбленный токмо ученик и Божественная Матерь, с немногими подражательницами ее примера, могут стоять непоколебимо на колеблющейся земле, и причащаться в одно время любви и страдания, жизни и смерти страждущего и умирающего Жизнодавца, и где Иисус, простертый между небом, землею и адом, приступен токмо для тех, которых не привлекает земля, не страшит ад и не отражает небо: – станем в средине между оными великими пределами, там, где страждущий Иисус является и указуется всем желающим видеть его: «изыде вон Иисус, нося терновен венец и багряну ризу, и глагола» Пилат народу: «се человек!» Воззрим со вниманием на то, что в сем непостижимом Страдальце может рассматривать каждый, кто не смежит упорно своих очей, – на человека страждущего в Богочеловеке: «се человек!» Воззрим для того, что сей человек должен быть явлен и в каждом из нас: «сие... да мудрствуется в вас, еже и во Христе Иисусе» (Флп. 2:5). Воззрим на Него с верою, да не будем принуждены воззреть на Него с отчаянием: ибо «се грядет со облаки, и узрит Его всяко око, и иже Его прободоша, и плач сотворят о Нем вся колена земная» (Откр. 1:7).
Но, прежде нежели последуем далее за оным знаменательным указанием на «человека» в Иисусе, остановим несколько внимание наше на том, кто, и как находит и дает сие указание.
Лице Иисуса высокое и святое не только по Божеству, но и по человечеству, закрыто было мрачнейшими клеветами, когда Он предстал Пилату. Клеветники хотели указать Пилату в Иисусе, возмутителя общественного покоя, противника власти, похитителя имени Сына Божия, – того, кого ни небо, ни земля не могли бы терпеть между человеками. Но и Пилат не в таком был расположении, которое благоприятствовало бы открытию чистой истины. По-видимому, он ищет ея; ибо вопрошает о ней: «что есть истина» (Ин. 18:38)? Но или нетерпеливость, или легкомыслие представляют ему вопрос о истине праздным в суде над Истиною, и не позволяют дождаться на оный ответа. Скоро молчание вопрошаемого раздражит гордость судии: «мне ли не глаголеши» (Ин. 19:10)? а угроза доносителей: «аще сего пустиши, неси друг Кесарев» (Ин. 19:12), отнимет мужество у защитника невинности. Сам Иисус, провидя сие расположение, и не желая расточать сокровищ истины, не удовлетворяет изысканиям Пилата, то пребывая пред ним в молчании, то произнося некие глаголы на том языке таин, которого внешние и слыша не слышат. Однако истинное и существенное во Иисусе с такою силою просиявало сквозь все многоразличные покровы, наипаче во время Его страдания, что и полуомраченное страстями око еще способно было собрать некоторые лучи света: и судия, не имеющий в его пользу ни одного свидетеля, не удовлетворяемый ответами его самого, преклоняемый своими страстями на сторону его врагов, при всем том ощущает присутствие истины, и, объятый ея силою, спешит из дома к народу провозгласить невинность Иисуса. – О, несчастная коловратность! Пилат оставляет Иисуса, дабы открыть самообретшуюся истину другим, и теряет ее даже и для себя; заражается и сам духом злобы и ожесточения, возгосподствовавшим в народе, и возвращается мучить того, которого только теперь объявил ни в чем невиновным: «тогда убо Пилат поят Иисуса, и би Его» (Ин. 19:1). Но конечно умножавшиеся страдания более и более открывали в сем Страдальце чистое и святое; конечно, каждая рана, Ему налагаемая, была новым отверстием света, в нем скрывавшегося: ибо вскоре мучитель его паки делается его защитником; и дабы заградить уста клеветникам, вразумить обманутых клеветниками, переменить мнение почти целого народа, не ищет средств убеждения нигде, кроме самого лица Иисусова. Вновь провозглашает Его невинность, и, когда ожидают доказательства сея невинности, судия только указует на обвиняемого: «се человек!» Се тот, которого ваши лжесвидетели представляют недостойным жить между человеками! Вернейшее о нем свидетельство находится в нем самом. Смотрите и судите! Смотрите, в каком Он состоянии, как взирает Он на врагов своих, как приемлет свои страдания. «Се человек!» Помыслим здесь, христиане, один ли Пилат, язычник и обладаемый страстями судия, мог видеть столько света в лице Иисусовом? – Нет! Нет! Коликократно больший свет, уже просвещенному оку христианскому, должен сиять из человечества Того, «Иже есть сияние славы Бога Отца и образ Ипостаси Его» (Евр. 1:3). Итак, если кто из нас не познает сего света, не последует сему свету, не восприемлет в себя сего света: то сколько бы мы ни уничижали виновных в страдании и смерти Распятого, будет ли нам отраднее в день судный, нежели Пилату и подобным ему? 
Теперь оставим языческий суд и мятеж Иудейский и потщимся христианским оком рассмотреть то, что указует язычник, и чего не хотят видеть Иудеи.
«Се человек!» Пилат сказал в сих словах более, нежели сколько сам разумел. Не удивляйтесь. Если и «Саул» некогда был «во пророцех» (1 Цар. 19:24) и Каиафа, думая сообщить своим соумышленникам тайну нечестия, открыл тайну благочестия, «яко уне есть, да един... умрет... за люди» (Ин. 18:14), и гибельнейшее дело Иудейского народа было служением святейшему делу спасения человеческого: то Владыка судеб также властен был соделать и то, чтобы судия и осудитель Иисуса был Его проповедником, хотя сам не все уразумел, что проповедал, и что разумел, тому не последовал. Судьбы поставили страждущего Иисуса пред Архиереями, старейшинами и народом, пред Иудеями и язычниками не для того, чтобы умножить преступления, хулы и грехи соблазна; но чтобы показать Иудеям их спасение, и язычникам их чаяние, сколько их взоры то снести могли. Должно было кому-нибудь и проповедать о сем намерении судеб. Но не было тогда ни Иоанна, который бы указал Иисуса, крещаемого кровию, как некогда указал Его, крестившегося водою: «се агнец Божий, вземляй грехи мира» (Ин. 1:29); ни Петра, который бы исповедал «Христа Сына Бога живаго» (Мат. 16:16). Итак, слово Божие, не удержимое никакими преградами, или недостатком орудий, как молния сквозь облако, проторглось сквозь омраченную душу и устами человека неправды проповедало человека святыни: «се человек!» Дабы почерпнуть из сего изречения, по-видимому, только земного, скрывающийся в нем свет чистого небесного познания, поучимся, слушатели, ведению человека от мужа, которого в сем наставил сам «человек Христос Иисус» (1 Тим. 2:5), показав ему свое Божественное человечество с небеси и собственным словом удостоверив его в истине сего откровения: «Аз есмь Иисус» (Деян. 9:5). Апостол Павел в целом мире считает только два человека, из коих одного называет первым, а другого вторым и последним. Он говорит: «первый человек от земли перстен; вторый человек Господь с небесе» (1 Кор. 15:47); «бысть первый человек Адам в душу живу, последний Адам в дух животворящ» (1 Кор. 15:45). Все прочие человеки принадлежат к сим двум, как ветви к древу и корню, или, по точному изречению самого второго человека Иисуса Христа, как рождие к виноградной лозе: «Аз есмь лоза, вы же рождие» (Ин. 15:5).
Где ныне первый человек? – быв отторгнут от Бога преслушанием заповеди, он исторжен из святыя земли райския, повержен на сию землю пораженную проклятием, где сие славное некогда древо тщетно до бесчисленности умножает листвие и ветви, непрестанно увядающие, и не может произвести никакого плода в жизнь вечную. Все те, которые по происхождению от первого Адама называются «сынами человеческими» (Пс. 4:3), по истинному достоинству их деяний и самого естества, в Слове Божием именуются «семенем змия» (Быт. 3:15) древнего, прельстившего человеков, «древом злым» (Мат. 7:17), «при корени коего лежит секира» (Мф. 3:10) осуждения вечного, «плотию», в которой «не... пребывает Дух Божий» (Быт. 6:3) и «уподобляются скотом несмысленным» (Пс. 48:13). И где же человек? Веки и тысячелетия произвели ли его? Общества сложили ли его в один состав? Законы начертали ли образ Его? Мудрецы вдунули ли ему душу живу? – Если бы род Адамов мог ощутить себя единым общим ощущением, – оно было бы ощущением беспомощного Иерусалимского расслабленнаго, и весьма естественно изобразилось бы его же словами: «человека неимам» (Ин. 5:7)!
Но се пришел, наконец, столь долгое время ожиданный, человек, долженствующий исцелить расслабленнаго или, лучше сказать, от смерти, которая по тому только могла называться жизнию, что была ощущаема, воздвигнуть к истинной жизни, превышающей чаяния и желания расслабленнаго. Явился второй человек, Господь с небесе, дабы первого человека, перстного, возвращаемого «в землю, от нея же взят бысть» (Быт. 3:19), возвести на «новый и живый путь» (Деян. 2:28) возвращения к Богу, «вдунувшему в лице его дыхание жизни» (Быт. 2:7). Произрасла Лоза истинная, долженствующая отпадшее рождие соединить с собою, увядшее прозеленить, дивие удобрить, да будет в ней, и «сотворит плод мног» (Ин. 15:5). Бысть последний Адам, который един животворящим духом своим силен проникнуть и, проникнув, разрушить царство смерти, основанное на разрушении первого Адама, «возглавить себе всяческая» (Еф. 1:10) и сочетать конец с началом.
Сей небесный и Божественный человек, в высоком имени Единородного Сына Божия и в таинственном имени Богочеловека, представляемый Евангелием нашему верованию и созерцанию, указуется также и в простом имени человека нашему подражанию: «се человек!» и хотя таким образом во всяком состоянии, во всяком действии, во всяком мгновении святейшия жизни Иисусовы мы можем видеть чистейшие образы истинного совершенства человеческого, впрочем судьбы особенно указуют Его в то мгновение, когда Он «изшел» из дома судии к народу, «нося терновен венец и багряну ризу» (Ин. 19:5). Мгновение великое и подлинно требующее особенного указания, дабы оно в сокращенном своем величии не укрылось от нашей непроницательности! Иисус в таком состоянии, в которое приведен волею других; в чуждей одежде; не видно никакого действия Его; не слышно никакого слова Его; Его как бы нет. Что же здесь нам указуется в Нем? – то самое, что Иисус является без воли, без действия, без слова. Сие молчание, которое Он сохраняет между восклицаниями защитника, и между воплями клеветников и хулителей, сей глубокий взор, сквозь смятения человеческие погруженный в судьбы Божии, сии неподвижные члены, так сказать, почивающие в страданиях, – все сие представляет нам образ человека высочайше терпеливого, мужественного, кроткого, смиренного, никакою всеобщею враждою непобедимого в любви, непоколебимого в мире со всеми, человека бесстрастного, чистого, святого, и – чтобы соединить сии черты в одну их объемлющую, – человека всесовершенно преданного Богу.
Сею самою чертою описуется образ «краснаго добротою паче сынов человеческих» (Пс. 44:3) и во всех Его состояниях. Он сам описует ею и дела свои: «якоже заповеда Мне Отец, тако творю» (Ин. 14:31); и свои глаголы: «яже убо аз глаголю, якоже рече Мне Отец, тако глаголю» (Ин. 12:50); и свою волю: «не ищу воли Моея, но воли пославшаго Мя Отца» (Ин. 5:30). Сею неограниченною преданностью Богу Отцу Иисус подобен сам себе и тогда, когда кровавый пот скрывает большую часть образа Его: «Отче, ...не Моя воля, но Твоя да будет» (Лк. 22:42). Она есть последняя живая черта в лице умирающего на кресте Иисуса: «Отче, в руце Твои предаю дух Мой» (Лк. 23:46). И, наконец, сия же черта воссияет и на славном лице Иисуса воскресшего, ибо и тогда, как Ему «дастся... всякая власть на небеси и на земли» (Мат. 28:18), воспросят ли Его о «временах и летах»? – Он не коснется их, как «положенных во власти Отца» (Деян. 1:7); будет ли Он обещать Святого Духа? – Он повелит ожидать Его как «обетования Отча». (Деян. 1:4).
Се едино из человеческих свойств Иисуса Христа, хотя, впрочем, оно есть и едино из Божественных Его свойств, указуемое ныне нам для подражания: «се человек! сие... да мудрствуется и в нас» (Флп. 2:5). Христиане! Быв ныне призваны Церковью воззреть и мысленным, и вместе чувственным оком на образ Иисуса Христа, в жизни и смерти преданного Богу Отцу своему любовью и послушанием, – воспомянем, что когда и сам Он в сем образе предстал Иудеям, ожесточенные чада гнева не пленились добротою красного паче сынов человеческих, но удаляли от себя образ Его и желали потребить Его. Да внемлем прилежно и нашему, в безобразии первого Адама рожденному, сердцу, каким гласом отзывается оно к образу второго Адама, в который мы должны преобразиться. Но говорит ли оно, что в сем образе есть слишком печальные и страшные черты; что оно желало бы носить токмо приятные и радостные, а распятие воли предоставить Распятому за нас плотию; что из детской преданности Богу должно исключить Богом утвержденные права разума и свободы? – Ведайте, что сии, или подобныя сим, чувствования и желания суть хотя тихие и отдаленные отголоски оного вопля Иерусалимского против Иисуса: «возми, возми, распни Его» (Ин. 19:15), – между подражателями и врагами распятого Иисуса нет среднего состояния: «иже несть со мною», говорит Он, «на мя есть» (Мат. 12:30). Должно взять один из двух жребиев непременно: или жребий Распятого, или жребий распинателей. Сам Распятый, нашего ради спасения, благодатию своею да дарует всем нам верою «разумети Его, и силу воскресения Его и сообщение страстей Его», подражанием, «сообразуяся смерти Его» (Флп. 3:10), во умерщвлении воли своея и самопредании в волю Божию, да тако и мы «достигнем в воскресение мертвых» (Флп. 3:11). Аминь.