Бытие 1 глава 31 стих

Но гораздо более нужно удивляться тому, что даже некоторые из тех, которые верят вместе с нами, что существует только одно начало всех вещей и что всякая природа, которая не есть то, что Бог, могла быть сотворена только Им, – даже из этих некоторые не пожелали прямо и просто верить в такую добрую и простую причину сотворения мира, то есть что благой Бог сотворил благо и что то, что было после Бога, не было то же, что Бог, хотя было благом, которое могло быть сотворено только благим Богом. Они говорят, что души, хотя и не представляющие собой части Бога и сотворенные Богом, согрешили отступлением от Творца и в различных степенях соответственно различию грехов при переходе от неба до земли получили в наказание различные тела, как бы темницы; что таким-де образом получился мир и причиной творения мира было не то, что сотворено было благо, а то, что обуздано было зло.
За это справедливо укоряют Оригена. Это он утверждал и писал в книгах, которые он называет ???? ?????, т. е. «О началах». При этом я не могу достаточно надивиться, как такой ученый и так много упражнявшийся в церковных писаниях человек не обратил прежде всего внимания на то, что это противоречит прямому намерению Писания, обладающего столь великим авторитетом, которое при всех делах Божиих прибавляет: «И увидел Бог, что это хорошо»; а по завершении всего говорит: «И увидел Бог все, что Он создал, и вот, хорошо весьма» (Быт. 1:31). Оно хотело дать понять, что нет никакой другой причины сотворения мира, кроме той, чтобы добро произошло от благого Бога. Если бы никто не согрешил, мир был бы украшен и наполнен только добрыми природами; а если и есть грех, то от этого не все еще наполнено грехом, потому что гораздо большее число добрых существ на небесах соблюдает порядок своей природы. И злая воля, не пожелавшая соблюдать порядок природы, не ускользнет еще вследствие этого от законов праведного Бога, все направляющего к добру. Ибо как картина с черным цветом, положенным на надлежащем месте, так и совокупность вещей, если кто сможет окинуть ее взором, представляется прекрасной даже с грешниками, хотя безобразие их, когда они рассматриваются сами по себе, делает их гнусными.*
Затем Ориген и другие, придерживавшиеся того же образа мыслей, должны были обратить внимание на то, что если бы это мнение было истинно, то мир был бы сотворен для того, чтобы души принимали тела как своего рода смирительные дома, в которые заключались по мере своих грехов: высшие и легчайшие те, которые согрешили меньше, а низшие и более тяжелые те, которые согрешили больше; тела земные, которых нет ничего ниже и тяжелее, должны были бы скорее иметь демоны, которые хуже, чем даже злые люди. А между тем, – чтобы дать нам понять, что нравственные качества душ должны оцениваться не свойствами тел, – злейшие демоны получили воздушные тела; человек же, хотя и злой в настоящее время, но злость которого гораздо меньше и умереннее, несомненно, еще до греха получил тело из праха.
Можно ли сказать глупость большую той, например, что, созидая это солнце, чтобы оно было одно в одном мире, художник-Бог имел в виду не красоту или даже благосостояние вещей телесных, но что это произошло скорее потому, что одна душа согрешила так, что заслужила заключение в именно таком теле? Случись, что подобным образом и одинаково согрешили бы не одна, а две, и даже не две, а десять или сто душ, мир этот, стало быть, имел бы сто солнц. Что этого не произошло, зависело не от удивительной предусмотрительности Творца, направленной к благосостоянию и красоте телесных вещей, а от простой случайности, – от того, что падение одной души остановилось на такой степени, что она одна заслужила подобное тело. Говоря без околичностей, в обуздании нуждаются не падшие души, относительно которых они не знают, что говорят, а сами они, которые так думают, слишком далеко уклоняясь от истины. Итак, в этих трех ответах, указанных мной выше, на вопросы о какой-либо твари: кто сотворил ее, через что сотворил и почему сотворил, – в ответах: Бог, через Слово, потому что – добро, не содержится ли глубокое указание нам на саму Троицу, т. е Отца и Сына и Святого Духа? Или, быть может, встречается что-либо, не допускающее понимания этого в упомянутом месте Писаний? Вопрос этот требует продолжительной беседы и не следует ожидать от нас, чтобы мы объяснили все в одной книге.

Ты понимаешь, что входит в понятие достойного, потому что Бог создал красоту этого мира. Понимаешь и частные проявления достойного: когда Бог создал свет и отделил день от ночи, когда создал небо и отделил землю от моря, когда утвердил солнце, луну и звезды для освещения земли, Он похвалил все См. : Быт. 1:3-19. Подобающая красота, явившись в отдельных частях мира, просияла по всей вселенной. Премудрость ясно показывает это: Я была той, которую Он хвалил... радуясь завершению творения мира (Притч. 8:30-31). Так же и во всем строении человеческого тела приятна каждая отдельная часть, но больше всего доставляет удовольствие общее соотношение частей во всем теле, так как каждая из них находится на своем месте и в согласии с другими. 

Дела творения каждого дня получают одобрение Творца: «и увидел Бог, что это хорошо». Все же творение, законченное шестым днем, получает высшее одобрение: «все, что Он создал, и вот, хорошо весьма» (слав. – «се добро зело»). Этот одобряющий суд Божий говорит о высочайшей мудрости и любви Творца ко всему сотворенному. Им же Господь навечно устанавливает законы природы, обеспечивает дальнейшее существование тварей.

Но, может быть, скажет кто-нибудь, что «страсти естественны, и предающиеся страстям не подлежат обвинению». Будь внимателен к себе самому, чтобы не возвести тебе обвинение на прекрасное создание благого Бога, ибо Он сотворил вся… добра зело (Быт. 1:31), и украсил природу всеми благами. Поэтому алчет ли кто, — не обвиняется, если вкусит умеренно, потому что взалкал по природе. Подобным образом, жаждет ли кто, — не обвиняется, если пьет в меру, потому что жажда естественна. Спит ли кто, — не обвиняется, если спит не без меры, и предается сну не по изнеженности, так чтобы привычкой к непомерному сну препобеждалась природа, потому что природа и привычка служат провозвестниками той и другой стороны: природа показывает рабство, привычка же означает произволение, а человек состоит из того и другого. Произволение, будучи свободно, есть как бы земледелатель какой, прививающий к природе нашей и худые, и добрые навыки, какие ему угодно. Худые навыки прививает следующим образом: голодом — чревоугодие, жаждой — многопитие, сном — изнеженность, воззрением — худую мысль, истиной — ложь. А подобно этому и благие добродетели прививает следующим образом: пищей — воздержание, жаждой — терпение, сном — неусыпность, ложью — истину, воззрением — целомудрие. Произволение наше, по сказанному, как земледелатель, во мгновение ока искореняет худые навыки, прививает же доброе, преодолевая природу. Природа — это земля, нами возделываемая; произволение — земледелатель, а Божественные Писания — советники и учители, научающие нашего земледелателя, какие худые навыки ему искоренять, и какие благие добродетели насаждать. Сколь бы ни был наш земледелатель трезвен и ревностен, однако же, без учения Божественных Писаний он и не силен и не сведущ, потому что законоположение Божественных Писаний дает ему разумение и силу, а вместе с тем от собственных ветвей своих и благие добродетели, чтобы привить их к древу природы: веру — к неверию, надежду — к безнадежности, любовь — к ненависти, знание — к неведению, прилежание — к нерадению, славу и похвалу — к бесславию, бессмертие — к смертности, Божество — к человечеству. А если земледелатель наш, по высокомерию своему, вздумает когда-либо оставить учителя и советника своего, то есть Божественные Писания, то начинает действовать погрешительно, отыскивает лукавые мысли, сводит вместе бессмысленные навыки, и к природе прививает не свойственное ей: неверие, неведение, ненависть, зависть, гордыню, тщеславие, славолюбие, чревоугодие, любопрение, прекословие и многое другое подобное, потому что, оставляя Законодателя, и сам бывает Им оставлен. Если же, раскаявшись, осудит сам себя, припадет к Законодателю и скажет: «Согрешил я, оставил тебя», то Законодатель, по свойственному Ему человеколюбию, немедленно примет его, подаст ему разумение и добрую силу опять снова возделывать ниву природы своей, искоренять в ней худые навыки и вместо них насаждать благие добродетели. А сверх того даст ему венцы, осыпет его похвалами. Например, по природе человек алчет, но воздерживается; жаждет, но также терпит; имеет желания, но сохраняет целомудрие; отягчен сном, или одержим леностью к славословию Владыки, но, бодрствуя, сам себя принуждает к Божию песнопению, и за это увенчивается, как преодолевший природу и стяжавший добродетели.

  О, сколь добра природа вся, и человеческая в осо­бенности, как создание премудрого, всеблагого, всесвятого, всеправедного и всемогущего Создателя! Сколь премудро, чисто, неблазненно, лепотно, потребно устроены все члены человеческого тела — и глава, и члены деторождения, и весь организм; ни единой части, ни малейшей в теле нет нечистой или ненужной, или безобразной, или блазненной! Слава Тебе, Творче всесвятой, премудрый, всеблагий, имый доброту лица неизреченную и всё добре устроивый! И виде Бог вся... и се добра зело Быт. 1, 31! Но грех, исказивший и иска- жающий природу человека и прочих тварей земных, да будет он проклят тысячекратно. Аминь.

***

Все члены человеческого тела, как и всех одушевлен­ных тварей, насажденные по разуму и хотению всебла­гого, премудрого, пречистого художника — Господа Бога, благопотребны и святы, чисты, неблазненны, необходимы к бытию и благобытию людей и животных, а также и к украшению и великолепию их. Всё — добра зело, яже сотвори Господь Быт. 1, 31.

Если, братья, все части какого-то здания хороши, то и хорошо весьма всё здание в целом. Хорош в отдельности и каждый кирпич, и каждый камень, и штукатурка, и известка, и перекрытия, и столбы, но человека приводит в восхищение взгляд на все сооружение.

Иногда некая деталь в конструкции кажется ему непонятной и неподходящей, но в тот момент, когда охватывает взором все строение — предает он это забвению. И действительно, в этом мире есть немало частностей — как в предметах, так и в событиях — которые представляются нам неясными и неуместными. И лишь когда открывается для нас некое высшее целое, мы начинаем понимать и успокаиваемся.

Многие страдания и лишения в нашей жизни, когда они нас постигают, мы считаем отвратительными и бессмысленными. Но когда пройдут дни и годы, эти бедствия и утраты в нашей памяти сияют, как драгоценные камни, осветившие нам дальнейший путь нашего бытия. Поэтому, если раздражает тебя нечто в сотворенной Богом природе, смотри на целое; и если в жизни тебя что-то огорчает, ожидай терпеливо — с верой и надеждой — когда наступят новые дни и годы. И если вся эта жизнь покажется тебе жалкой и мучительной, воздвигни свои духовные очи в мир иной, — и посетит тебя покой и радость. Ибо и весь сей видимый мир — это все-таки несовершенное целое: существует и мир оный. Ведь сказано:

Сотворил Бог небо и землю.

И живописец просит зрителя взглянуть на картину издалека — чтобы увидеть ее во всей красоте.

О Господи, о бессмертный Художник, как весьма хорошо все сотворенное Тобой! Тебе слава и по- хвала вовеки. Аминь.

увидел Бог все... и вот, хорошо весьма. Все, что создавал Бог, было "хорошо" каждый сотворенный объект был хорош сам по себе. Но когда все сотворенное сливается в единое целое, вся система мироздания поднимается на качественно новый уровень. Все соответствует воле Творца, нет ничего недостающего и ничего избыточного, все сущее гармонично объединяется. И эта гармония "хороша весьма".

Пожалуй, сложно найти толкователя Священ­ного Писания, который не остановил бы сво­его внимания на фразе: «сотворим человека по образу Нашему и по подобию Нашему». Если в вопросе понимания и трактовки всего предшествующего текста возможна широкая вариативность, то эта простая по своей форме и по своему содержанию фраза говорит о са­мом для нас важном и не подразумевает боль­шого числа прочтений. Она говорит о высо­ком предназначении человека. Отсюда, из этой фразы, вытекает все учение Церкви о человеке. Предельно кратко можно сказать, что в ныне­шнем своем состоянии, то есть в состоянии по­сле грехопадения, мы априори имеем образ Бо­жий, а подобие — это то, к чему нам надлежит стремиться. Такое различение образа и подо­бия традиционно для отцов Церкви. Преподоб­ный Иоанн Дамаскин писал, что «выражение „по образу“ означает разумное и одаренное сво­бодной волей существо, а выражение „по подобию“ означает уподобление через добродетель, насколько это возможно». Блаженный Диадох Фотикийский ту же мысль выразил в следую­щих словах: «Все мы, люди, созданы по образу Божию. Быть же по подобию Божию есть при­надлежность только тех, которые по великой любви свободу свою поработили Богу. Ибо ко­гда мы не бываем своими самим себе, отверга­емся себя, тогда бываем подобны Тому, Кто по любви Своей примирил нас с Собой — чего ни­кто не может достигнуть, если не убедит душу свою не увлекаться прелестями жизни само­довольной и самоугодливой». Конечно, слова святых звучат очень красиво, поэтично и воз­вышенно. Но при этом они не снимают один очень важный вопрос: зачем все это надо са­мому человеку? Ведь можно же довольство­ваться образом Божиим? С одной стороны, да, с другой — нет. Если человек не пытается взой­ти на высоту подобия Божия, то он, по мысли преподобного Максима Исповедника, не ис­полняет возложенной на него Богом задачи, которая как раз и состоит в достижении подо­бия. Ведь человек принадлежит двум мирам: с одной стороны, он взят из земли, с другой стороны, Бог вдохнул в него жизнь, причем не просто животную жизнь, но то дыхание жиз­ни, которое его делает способным познать Бо­га, полюбить Его, прислушиваться к Нему, вхо­дить в гармонию с Ним. А так как человек был создан таким, он может и, значит, должен все земное приобщить к духовному и в конечном итоге — к небесному и Божественному.