Иов 3 глава 1 стих

Иов, страшно страдая, проклинает день своего рождения, день, когда он появился на свет, потому что он видит, что человек рождается в смерть. Здесь не просто уныние человека, впавшего в страшное бедствие. Здесь показан некоторый отрицательный опыт.

Дело в том, что обычный человек часто живет в своем замкнутом мирке, не замечая реального положения дел вокруг. Он создает для себя некую искусственную реальность и не видит жизни, какова она есть на самом деле. А между тем мир, в том случае, если он без Бога, гораздо страшнее.

Один из наших современников, скончавшийся в 1993 году, великий старец Софроний Сахаров рассказывал, как еще в юности он ощутил всю бездонность тьмы, существующей в мире. Действительно, есть страшные глубины черного зла, и мир ими пронизан. И человек только в Боге может найти от них спасение.

Сегодня я купил и прочитал книгу одного нашего со-временника — мусульманина, который пять лет тому назад принял Святое Крещение. Он рассказывает о схожем опыте. И также архимандрит Софроний (Сахаров) говорил, что мы даже не представляем, какие бездны зла влились в мир с момента, когда человек отпал от Бога.

И вот в этом состоянии человек видит, что день его рождения — это день несчастия. Недаром же серьезные древние религии не приветствуют празднование дня рождения человека. А у христиан, в частности, празднуется день смерти.

Когда родился Георгий Победоносец? Неизвестно. Мы знаем только, когда он умер. И это не случайно. В Священном Писании почти не описываются дни рождения, кроме Рождения Христа, поскольку оно является избавлением от тьмы. Господь говорит: Женщина, когда рождает, терпит скорбь, потому что пришел час ее; но, когда родит младенца, уже не помнит скорби от радости, потому что родился человек в мир (Ин. 16:21). Но эта радость смешана с ужасом перед глубочайшей тьмой, в которую человек погружается. Недаром первое, что младенец делает после рождения, — кричит и плачет. Ребенок чувствует, как близка к нему тьма, тень смерти, область проклятого мира.

И более того, Господь практически всем дает такой опыт в подростковом возрасте, когда человек проходит через ощущение бездонной черноты, скрытой от него. Иные люди расценивают этот опыт как повод к саможалению: «Бедный я, несчастный, никто меня не любит, никто меня не ценит, никто меня не уважает». Это извращение благого опыта, такой человек закрывается для реального Бога. А человек, ощутивший скрытую в этом мире реальную тьму, реальное зло, реальное чудовищное проклятие, которое тяготеет над этим миром, — только он сможет взыскать Бога.

Поэтому Иов и начинает с того, что проклинает день своего рождения. Нечто похожее говорит и Иеремия в Книге пророка Иеремии: Проклят день, в который я родился! день, в который родила меня мать моя, да не будет благословен! Проклят человек, который принес весть отцу моему и сказал: «у тебя родился сын», и тем очень обрадовал его.И да будет с тем человеком, что с городами, которые разрушил Господь и не пожалел; да слышит он утром вопль и в полдень рыдание за то, что он не убил меня в самой утробе, — так, чтобы мать моя была мне гробом, и чрево ее оставалось вечно беременным.Для чего вышел я из утробы, чтобы видеть труды и скорби и чтобы дни мои исчезали в бесславии? (Иер. 20:14-18)

Вот такое точное и справедливое ощущение чудовищной бессмысленности, которая есть в этом мире. Только в глупых  

советских гимнах пели, что все замечательно, жизнь хороша и прекрасна. На самом деле жизнь без Бога чудовищна и ужасна. Она является злой насмешкой над человеком. И тот, кто это почувствовал, — прикоснулся к первому подлинному слою реальности. Не к последнему, а к первому.

Человек, не ощутивший этого, никогда не дойдет до сути вещей. Глубже всего в этот ужас сошел самый совершенный Человек — Господь. В ту ночь в Гефсимании Он входит в самое средоточие тьмы, Он видит чашу проклятия, которая на Него надвигается, и даже молит Отца, чтобы эта чаша пронесена была мимо Него, потому что Он видит тот ужас и ту смерть, которые царят на земле, и то, что земля ничем не отличается от ада. Об этом также говорит и Иов: проклята та ночь, в которую сказано: зачался человек! День тот да будет тьмою; да не взыщет его Бог свыше, и да не воссияет над ним свет! (Иов. 3:3-4)

Ночь проклятия, ночь рождения в проклятый мир — это ночь, не взысканная Господом. Не потому что рождение само по себе плохо. Плохо — страстное, смертное рождение, плох проклятый мир, в который человек вступает, его отделенность от Бога и смерть, которую он получает в свое рождение.

Первый монолог Иова (Иов. 3:1-26), дальнейший спор Иова с друзьями (Иов. 4:1-27:23) и завершающие монологи Иова (Иов. 28:1-28; 29:1–31:40): особенности святоотеческой интерпретации

Теперь мы начинаем разговор о той части книги Иова, которую условно можно было бы назвать одновременно и богословской, и нравственной. В дальнейшем будет идти речь о споре Иова с его друзьями.

Богословской эту часть библейского текста можно считать потому, что здесь – в монологах Иова и его друзей – отражены многие важнейшие догматические темы, касающиеся учения о Боге – Его творческой и промыслительной деятельности, а также – библейской космологии, антропологии и эсхатологии. Кроме того, учитывая наполненность этой части текста книги Иова преобразовательными пророческими указаниями на грядущего Мессию и присутствующими здесь типами Его будущего Спасительного подвига, мы можем сказать, что в соответствии с пониманием древних православных экзегетов здесь особенно ясно угадывается тема Христа, Его Боговоплощения и совершаемого Им Искупления. Затрагивается здесь и важная богословская проблема теодицеи, напрямую связанная с вопросом о происхождении в мире зла и с библейским учением о роли зла в жизни человека. Эта тема напрямую подводит нас и ко второй важнейшей специфической особенности этой части книги Иова – содержащемуся здесь ярко выраженному нравственному учению. Нравственная составляющая данного библейского текста, с одной стороны, вполне отражает состояние ветхозаветного человека, жившего в падшем, греховном мире еще до пришествия Христа, однако, с другой, предуказует на чаемую праведным Иовом уже новозаветную реальность христианских заповедей, ведущих нас к абсолютно иному, чем в Ветхом Завете, образу отношений между Богом и человеком.

Вместе с тем для нас в этой части книги Иова особенно важным оказывается святоотеческое истолкование и понимание характера взаимоотношений основных действующих лиц этой библейской книги – страдальца и его друзей. Именно здесь их образы раскрываются с наибольшей полнотой, являя их подлинные глубинные устремления, желания, истинный образ мысли, богословскую позицию: все то, что – уже в заключительной части книги – приведет к оправданию Богом Иова и к осуждению речений его друзей...

Итак, нам следует обратить внимание на то, что обязательной составляющей истолкования древними экзегетами этой части книги Иова является ее типологическая интерпретация. В соответствии с ней Иов и его друзья, будучи действующими лицами подлинной ветхозаветной Священной истории, в то же время воспринимаются и как «живые типы» новозаветной реальности. В этом смысле нам предстоит проследить, в каких же чертах и особенностях характеров, поступков, слов, мыслей молящего Бога об ответе Иова и спорящих с ним друзей угадываются явственные черты грядущей новозаветной действительности. Как мы помним, святоотеческая традиция видит в Иове одновременно тип и Самого Христа, и вместе с тем Его Церкви, в друзьях же праведника – образы еретиков. Нам будет необходимо увидеть, как же эти идеи нашли свое отражение в конкретных святоотеческих толкованиях.

Первый монолог Иова (Иов. 3:1-26). Погибни день, в который я родился...

Итак, обратимся к началу 3-й главы книги Иова. Замечу, что вся эта глава представляет собой монолог Иова. Этот монолог начинается с того (Иов. 3:1-19), что Иов проклинает тот миг, в который был зачат, и момент, в который родился на свет. Он сожалеет, что не умер еще в материнской утробе, – тогда бы прямо переселился в преисподнюю и не испытал бы всех тех страданий и горестей, которые переносит ныне:

После того открыл Иов уста свои и проклял день свой. И начал Иов и сказал: погибни день, в который я родился, и ночь, в которую сказано: зачался человек! (Иов. 3:1-3).

После долгого молчания, в котором находилось место лишь для бессловесных рыданий страдальца и слез сочувствующих его горю друзей, Иов наконец начинает говорить. И оказывается, что его слова дерзновенны и страшны. Праведник теперь уже отнюдь не благодарит Бога за все происходящее с ним, как он это делал ранее, произнеся: Господь дал, Господь и взял... да будет имя Господне благословенно! (Иов. 1:21). Ныне он, напротив, выкликает горькие слова отчаяния, начиная собственную речь не с благодарности, а с проклятия. Конечно же Иов проклинает здесь отнюдь не Бога, а день своего появления на свет. Однако, как мы понимаем, причиной наступления такого дня рождения для каждого человека является именно Промысл Божий, приводящий нас всех в мир. Так не является ли такое проклятие дней зачатия и рождения гневным отречением страдальца от своего Творца? Не есть ли оно – слово ненависти, обращенное к Самой Причине его прихода в мир – к Богу?

Следует признать, что Святые Отцы в своей интерпретации исполненных отчаяния библейских речений Иова порой все же несколько сглаживают здесь «острые углы», пытаясь перетолковать их иносказательно, нравственно-аллегорически, или даже – с точностью до наоборот. Так, например, святитель Иоанн Златоуст неоднократно утверждает, что «Иов нигде не говорит, что страдает несправедливо и не имеет грехов...» [Святитель Иоанн Златоуст. Commentaire sur Job. Т. I. SC. 346. 11. 2. S. 326. Русский перевод: Библейские комментарии. Книга Иова. С. 74.], хотя мы неоднократно увидим в дальнейшем, что страдалец на страницах библейского текста будет настойчиво подчеркивать собственную личную непорочность.

Однако экзегеты зачастую все же бывают вынуждены признать предельную резкость и гневную прямоту речений Иова по отношению к Творцу. Так, например, комментируя обращенные к Богу слова Иова, которые тот произнесет уже ближе к концу его спора с друзьями, – Ты сделался жестоким ко мне, крепкою рукою враждуешь против меня (Иов. 30:21), – святитель Григорий Великий честно признает (хотя затем и стремится интерпретировать все это в значительной мере иносказательно), что Иов прямо обвиняет здесь Бога в жесткости [См.: Святитель Григорий Великий. Moralia in Job. XX. 62. PL. 76. Col. 174BC.].

По убеждению Святых Отцов, в частности по святителю Григорию Великому, Иов конечно же знал, что все несчастья преследуют его по злой воле диавола, что его касается не десница Господня, а рука богопротивника – сатаны. Но вместе с тем он недаром говорит в одной из своих речей: рука Божия коснулась меня (Иов. 19:21). Иов понимает, что диавол получил на все это власть от Самого Бога (ср.: Иов. 1:11) [См.: Святитель Григорий Великий. Moralia in Job. XIV. 59. PL. 75. Col. 1069C-1070A.]. При этом Иов не осознает подлинных причин своих многочисленных бед (по словам Олимпиодора, Иов «не знал причины своих злоключений» [Олимпиодор. Kommentar zu Hiob. 26. PTS. 24. S. 331.]), видя в них одно лишь наказание, посылаемое ему от Бога, преследующее его, как ему кажется, за грехи, которых он не совершал. Так, по словам святителя Григория, «блаженный Иов действительно говорил о том, что он был наказан без какой-либо вины» [Святитель Григорий Великий. Moralia in Job. XXIII. 30. PL. 76. Col. 269A.]. Тем самым в сознании Иова все же присутствовала мысль, что источником его несчастий является Сам Господь. Отсюда – вследствие такого ошибочного убеждения – и все горькие слова упрека, обращенные к Творцу.

Итак, по слову святителя Иоанна Златоуста, это произносит «не нечестивый, но страдающий» [Святитель Иоанн Златоуст. In Justum et Beatum Job. 4. 2. PG. 56. Col. 578. Русский перевод: Святитель Иоанн Златоуст. О праведном и блаженном Иове. 4. 2. // Творения. Т. 6. Кн. 2. С. 936.].

Вместе с тем, отыскивая за внешней завесой личной трагедии Иова и его жалобами на Божественную жестокость глубинный пророческий и богословский смысл таких высказываний страдальца, Святые Отцы видят в них прежде всего отображение того всеобщего отчаяния, которым был охвачен в ветхозаветную эпоху весь человеческий род – падший первородным грехом и потому утративший Бога. Горькие речи Иова – это образ той жажды встречи со своим Творцом, что терзала людей во все времена до пришествия в мир Христа; они – поиск той радости богообщения, которой лишилось человечество вместе с грехопадением. Конечно же Иов проклинает здесь и собственную судьбу: горе, страдания, пережитые унижения, наконец, состояние богооставленности. И вместе с тем он просит Господа откликнуться не только от своего лица, молит Его прийти не только к Иову. Страдалец одновременно отчаянно зовет грядущего Христа как бы устами всего человеческого рода – пророчески предвидя будущее снисхождение ко всем нам нашего общего Спасителя и Искупителя. Он призывает Бога одновременно и к себе, и ко всему человечеству.

Говоря о глубинном смысле и характере произносимых Иовом в начале его первой речи слов, святитель Григорий Великий подчеркивает, что Иов изрекает здесь свои проклятья отнюдь не в адрес Господа и делает это не в порыве гневной страсти, но именно как пророк. При этом само проклятие здесь исходит не столько от страдальца (хотя именно он и произносит здесь все эти слова), сколько от Самого Бога. Ведь ветхозаветным пророкам часто доводилось произносить слова проклятья, которые исходили – пусть и через их посредство – именно от Бога, несмотря на то что они звучали будто бы от лица проклинающего человека. В параллель к этим словам Иова святитель Григорий припоминает речение пророка Иеремии: так, и «Иеремия, видя, что дело его проповеди было затруднено по причине духовной окамененности его слушателей, произносит проклятие: Проклят день, в который я родился! день, в который родила меня мать моя, да не будет благословен! Проклят человек, который принес весть отцу моему и сказал: «у тебя родился сын», и тем очень обрадовал его (Иер. 20:14-15) [См.: Святитель Григорий Великий. Moralia in Job. IV. Praefatio. PL. 75. Col. 634B-637B.]. Мы видим: и Иов, и Иеремия проклинают день своего рождения, наполняя эти слова пророческим смыслом и открывая нам, что именно путем рождения человека во грехе – рождения, осуществляющегося в падшем и противящемся Богу мире, – этот грех владеет людьми, над ними властвует, делает их бессильными в борьбе со злом. Однако посредством уст Иова и Иеремии людской первородный грех проклинается и Самим Богом, вещающим через Своих пророков.

Именно благодаря такому пророческому духу и смыслу произносимых Иовом слов святитель Григорий проводит параллель между «открывшим уста» Иовом (ср.: Иов. 3:1) и Тем, о Ком много позднее будет сказано в Евангелии: И Он, отверзши уста Свои, учил их (Мф. 5:2) – Самим Христом, прообразом Которого и является Иов. Тогда, уже в Новом Завете, уста Свои раскроет Сам воплотившийся Господь; пока же – в Ветхом Завете – Он говорит через Своих пророков [См.: Святитель Григорий Великий. Moralia in Job. IV. 1. PL. 75. Col. 637C-638A.].

О чем же здесь пророчески вещает Иов? Мы понимаем, что пророчество – это зачастую не только предсказание грядущего, будущего, но также и глубинное духовное понимание и видение пророком путей Божиего Промысла в настоящем и даже в прошлом. Именно такое пророчество «о прошлом и настоящем» и изрекается здесь Иовом. Пророческой силе Иова открываются смысл и суть той губительной духовной реальности, что отделила человека от его Творца. Праведник «пророчествует о минувшем», постигая духовные последствия грехопадения, ту меру страшной греховной пропасти, что образовалась в результате преступления Адама между Богом и человеком. И проклинает он здесь именно это нынешнее состояние рабства человека греху, последствиям преступления Адама.

Так, по святителю Григорию Великому, Иов отнюдь не говорит здесь: «Погибни день, в который я был создан», но: Погибни день, в который я родился (Иов. 3:3). Иов совсем не осуждает само созидание Богом человека как таковое (что оказалось бы уже прямым бунтом против Творца), но проклинает ту нашу подвластность греху, с которой мы рождаемся в падшем мире. При этом Двоеслов противопоставляет здесь два понятия: «созидание» и «рождение». Для первого человека – Адама – его сотворение, созидание было днем праведности, но ныне – после грехопадения – люди рождаются уже «во времена вины»; ведь «Адам был создан, а Каин был первым человеком, рожденным на свет» – через страстное зачатие и рождение [Святитель Григорий Великий. Moralia in Job. IV. 4. PL. 75. Col. 640A.]. Подобным же образом рассуждает о смысле этих начальных слов Иова и преподобный Исихий Иерусалимский: «Погибни день, в который я родился (Иов. 3:3), – не день, в который я был создан, но день, в который родился... Действительно, Бог создает меня во благо, но Ева, преступившая заповедь, зачинает меня для печали. И сам Давид считал так, Духом узнав это; он так говорит в пророческом псалме: Вот, я в беззаконии зачат, и во грехе родила меня мать моя (Пс. 50:7). Почему так? Потому что Ева начала зачинать и рождать после грехопадения в Раю» [Преподобный Исихий Иерусалимский. Homelies sur Job: version armenienne. 6.3.3. PO. 42. 1. 190. S. 170. Русский перевод: Библейские комментарии. Книга Иова. С. 18.].

При этом конечно же подобную интерпретацию значения дня нашего рождения как момента порабощения человека греху следует отличать от самого рождения как такового, всякий раз осуществляемого по святой воле Божией и в соответствии с Его благим Промыслом. Так, в понимании Дидима Слепца, Иов по сути проклинает здесь даже и не день собственного рождения, а лишь те обстоятельства, которые сопровождают появление на свет в падшем мире каждого человека: «Проклинает же Иов не день, который есть промежуток времени, но то, что случилось в этот день, ибо Писание обычно называет днем случающиеся в нем события» [Дидим Слепец. Υπόμνημα εις Ιώβ. 3. 3–5. ΒΕΠΕΣ. Т. 47. Σ. 37.]. Что же конкретно проклинает здесь Иов, по мысли Дидима? По убеждению экзегета, страдалец говорит здесь прежде всего о порабощении людского рода греху и о нашем бессилии – с самого мига рождения – перед диаволом. Итак, как пишет Дидим, Иов здесь «говорит обо всем роде человеческом... Святой... возводит свое слово к первопричине всех бед. И подобно тому как некий любвеобильный врач, видя многих, впадших от бесчиния в беду, проклинает это бесчиние, так и сей блаженный, исцеляя и пользуя падших, проклинает день падения людей, обобщая слово» [Дидим Слепец. Υπόμνημα εις Ιώβ. 3. 3–5. ΒΕΠΕΣ. Т. 47. Σ. 39.].

Тем самым, по Дидиму, весь текст 3-й главы книги Иова, содержащей множество исполненных отчаяния речений страдальца, должен пониматься отнюдь не как его ропот против испытываемых им бед и несчастий. По мысли Слепца, 3-я глава книги Иова целиком является горькой и страшной молитвой, произносимой праведником и пророком от лица всего человеческого рода – об избавлении от рабства диаволу, о прекращении состояния богооставленности, о помиловании Богом и о встрече с Ним. Как пишет Дидим, «это молитва о разрешении причины всего случившегося: зол у тех, которые сами собой пришли на путь бытия, и болезней у тех, кто через других получил жизнь. При этом Иов желает, чтобы проклятию подпала воистину достойная проклятия причина падения человека – диавол» Там же. 1.41..

По великости бедствия велико должно быть сострадательное внимание к бедствующему. Хотя же трудно определять великость бедствия, потому что бедствие наше обыкновенно кажется нам больше чужаго, и действительно испытываемое больше слышимаго, или представляемаго в мыслях: но пример многострадальнаго Иова дает нам разуметь, как велико может быть бедствие болезни в сравнении с другими несчастиями. Постигнутый нищетою и безчадием, он еще разсуждал великодушно и благословлял Бога: но пораженный болезнию, «отверзе Иов уста своя, и прокля день свой»

По сей-то великости бедствия некоторых болящих, благотворение болящим представляется в Евангелии не только похвальным делом добродетели человеческой, но и высоким делом человеколюбия Божественнаго, и между человеколюбивыми деяниями самого Иисуса Христа блистает особенною славою. И алчущих питал Он, как-то напитал в пустыне, однажды пять тысяч народа пятью хлебами, а в другом случае четыре тысячи семью хлебами; и болящих посещая или приемля приходящих, исцелял всяк недуг и всяку язю в людех. Чудесен был и тот и другой род благотворения: но когда надлежало Апостолу Петру, приготовляющему Корнилия и некоторых других язычников ко вступлению в Христианство, изобразить для них Божественность лица Иисус Христова, и высокую благотворность Его деяний, внимание проповедника особенно остановилось на втором роде благотворения. «Помаза, – говорит, – Его Бог Духом Святым и силою, Иже пройде благодетельствуя и исцеляя». Итак, исцелять есть дело Божественное: но посему и посещать болящих, утешать, облегчать, подкреплять в духе, есть такое благотворение человеческое, которое идет следом за Божественным.