К Филиппийцам послание ап. Павла 1 глава 21 стих

Он уверен, что смерть лишь ещё в большей степени соединит его со Христом.

Разрешиться - греч. «аналио». Это слово имеет два значения: 1) снимать военный лагерь, сворачивать палатки и возвращаться домой. Смерть и есть возвращение домой, в Небесное Отечество. С каждым днем мы проходим часть пути и приближаемся к дому, пока, наконец, не покинем навсегда земную скинию и не возвратимся в дом Отчий; 2) покидать гавань, выходить в открытое море, отправляться в дальнее путешествие, ведущее к вечному пристанищу.

 Если он и живет, живет Христом и для Христа; а если умирает, то чрез это он не только ничего не потеряет, как сыны века сего, лишающиеся вместе со смертию многого, а напротив, приобретает то, чего искал всю жизнь – теснейшее соединение со Христом. 

В 1:12–26 Павел говорит лично о себе. Он знает, что его узы «послужили к большему успеху благовествования», Он ему радуется, независимо от того, каковы были побуждения людей, которые ими воспользовались для проповеди. Перед собою он видит два пути: путь жизни и путь смерти. Он был бы рад смерти, как соединению со Христом, но он уверен, что для успеха пасомых и их радости в вере, он останется во плоти и пребудет с ними. Иными словами, он рассчитывает на освобождение. Мы уже имели случай ссылаться на это место.

Вся истина — в Нем. По мере того, как истина раскрывается в Иисусе, истина раскрывается целиком. (Это приложимо к науке, к искусству, к человеческой культуре.) Видеть мир глазами Иисуса.

Иисус не говорит: «Я покажу вам путь». Он говорит: Я есмь Путь. Он не говорит: «Я научу вас истине». Он говорит: Я есмь Истина. Он не говорит: «Я дам вам жизнь». Он говорит: Я есмь Жизнь. Так о Христе будет говорить апостол: Для меня жизнь - Христос, (Флп. 1:21) Он — освящение наше, Он — праведность наша (1 Кор. 1:30). Мы можем говорить о Христе как о сущности, поскольку сущность всякого добра, любых даров — Он.

Во Христе Иисусе путь и цель совпадают. Вступив на путь, который есть Христос, мы уже недалеко и от цели. Чем бы ни были мы озабочены (а речь не идет об одних лишь высоких духовных вещах, но и о делах весьма простых, повседневных) — только в близости Иисуса, в непосредственном общении с Ним все может быть разрешено. Это не освобождает нас ни от размышлений, ни от житейских навыков, но пусть наша мысль отныне будет озарена светом Христовым.

Не сама смерть — приобретение, но умереть за Христа. Жизнь — Христос, потому что уповающий на Него живет вечно: и ныне, и после...

Значит, мне не вредит ни то, ни другое. Жизнь, сопровождаемая наказанием, для меня не мучительна, поскольку в ней присутствует Христос. Если же меня убьют, и это для меня не наказание, ибо для меня жизнь — Христос, и смерть — приобретение.

Часто касается желаний и надежд Апостола относительно будущей его участи, то он одушевляется одной только надеждой и одним желанием, «чтобы возвеличился Христос в теле его, жизнью ли то, или смертью», «ибо, – говорит Апостол, – для меня жизнь – Христос, и смерть – приобретение». Даже затрудняется Апостол, что лучше избрать: жизнь или смерть. Влечет меня то и другое: имею желание разрешиться (от тела) и быть со Христом, потому что это несравненно лучше. А оставаться во плоти нужнее для вас|||». Чем вызваны были эти самоотверженные и благочестивые слова Апостола? Вышеозначенными неразумными дерзателями, возвещающими слово Божие. Действуя не по воле Апостола и даже наперекор ему, они могли преступить меру благоразумия, возбудить движение, обратить на происходящее взоры власти, и Апостолу предлежало подвергаться за то ответу. Апостол мог с часу на час ждать себе грозы (Св. Златоуст).

Останавливаясь лично на себе, Апостол сообщает, что он на все обстоятельства своей жизни смотрит чрез посредство своих отношений ко Христу (сравн. Рим. 14:8). Поэтому, хотя он и уверен в успехе своего дела, однако, поелику смерть может совершенно соединить его со Христом, то он считал бы за лучшее умереть. Это было бы для него приобретением. Но так как, с другой стороны, он не может упустить из вида пользу порученного ему дела благовестия, то ему желательнее продолжение земного подвига. К этому же располагает его и желание послужить дальнейшему совершенству Филиппийцев, что составляет для него особенную радость.

«Какое любомудрие! Словами: еже умрети приобретение есть, – он отринул любовь к сей жизни, а словами: еже жити ми телом, сие мне плод дела, – показал, что и настоящая жизнь нужна. Каким образом? Если пользуемся ею, как должно, ежели приносим плод. Посему не должно ненавидеть жизнь. Ибо можно жить и хорошо. Если же будем злоупотреблять жизнию, и в таком случае не должно обвинять ее. Почему? Потому что не жизнь тому причиною, но воля злоупотребляющих ею. Бог дал тебе жизнь, дабы ты жил для Него а ты, по наклонности к злу, живя греховно, сам подвергаешь себя всякой вине» (Златоуст). «Сама по себе смерть не есть ни потеря, ни приобретение, и случается по Божию порядку. Поэтому св. Павел называет приобретением собственно смерть мученическую, смерть за Христа и Евангелие. Такая смерть точно есть приобретение, ибо сама по себе венчает страдальца преславным венцем» (преосвящ. Феофан). К сему наш новейший толковник присовокупляет: «Как Христос приобщился к Божественной славе и воссел одесную Бога Отца только после воскресения и вознесения на небо, так и верующий приобщится славе Христа и будет созерцать Бога лицом к лицу только после своего воскресения. А потому, хотя Апостол, и живя во плоти, имеет Христа в своей истинной жизни, однако смерть будет для него приобретение, приобретение не само по себе, а как необходимое звено при переходе от этой, исполненной лишений и страданий, земной жизни к жизни славы со Христом, полного общения с Ним и созерцания Его». «Между пребыванием со Христом в другой жизни и здешнею жизнию и сравнения не могло быть. Не эта последняя и выступает у Апостола в противовес первому, а то, что он может еще сделать в сей жизни для блага ближних, для распространения Царства Христова на земле» (Назаревский. Ср. Рим. 9:1–3).

для меня жизнь — Христос. Смысл существования для Павла — во Христе.

смерть — приобретение. Смерть не прервет единения Павла со Христом, напротив, она приведет его к более глубокому переживанию этого единства.

Но апостола не слишком безпокоят его завистники. Какими бы побуждениями они ни руководились—во всяком случае их проповедь содействует распространению христианства (конечно, ап. не имеет в виду каких-либо серьезных уклонений проповедников от христианской истины, распространению которых он никогда бы не стал радоваться). Поэтому апостол радуется даже и такому факту. Он знает, что и этот факт послужит ему во спасение, т. е., как разъясняет ап. тотчас, даст ему возможность непостыжденным уйти из Рима или, что тоже, достигнуть своей цели и здесь—распространить христианство и в этом мировом городе. Вследствие этого Христос возвеличится в его теле, т. е. при его, Павла, посредстве. И будет-ли он здесь умерщвлен за дело Христово или освобожден для дальнейшей деятельности—то и другое будет содействовать этому возвеличению Христа, так как смерть апостола, которую он примет с радостью, возбудит особенное мужество в других проповедниках имени Христова, а жизнь его, если она продолжится, будет, конечно, по прежнему посвящена прославлению имени Христова среди человечества. Что жизнь и смерть апостола одинаково будут содействовать прославлению Христа,—это ап. доказывает тем, что жизнь его·—Христос, т. е. он живет только для Христа, и что смерть он разсматривает как нечто очень выгодное для славы имени Христова, потому что она должна доставить ему совершенное общение со Христом и тем прославить Его, а с другой стороны должна укрепить на страдания за Христа и других учителей веры 

Что касается своей будущей судьбы, то Апостол воодушевлен только одним желанием: прославлением Христа и уверен, что «ныне, как и всегда, возвеличится Христос... жизнью ли то или смертью. Ибо для меня жизнь – Христос, и смерть – приобретение» (Флп. 1:20–21), т. е. если жить – то со Христом и для Христа, а если умертвят, то и мученичество послужит прославлению Христа.

Мне полезно то и другое, и жизнь, и смерть, потому что и жизнь украшаю Христовыми законами, и смерть за Христа приемлю с удовольствием.

Мне бо еже жити, Христос: и еже умрети, приобретение есть (Флп. 1:21). 
Сегодня, кажется, мы на погребении: но мы безпечальны. Как сии противоположности встретились и примирились?
Священный образ, поставленный здесь для того, чтобы вразумлять нас о значении настоящаго дня и о предмете настоящаго собрания, представляет взорам нашим погребальный одр, на нем – святое и живоприемное, но уже бездыханное тело, и окрест его – собор несущих и сопровождающих оное к Гефсиманскому гробному месту. Точно, это – погребение. Однако, наш собор, присоединяющийся к изображенному и воспоминаемому погребальному собору, радуется и празднует. Как же встретились и примирились противоположности? И для чего соединены оне даже законоположением церковным?
Здесь видна сила благодатной святости. Она и смерть превращает в жизнь, а потому и печаль в радость. Пресвятая Дева с большим правом, нежели сам святой Павел, могла присвоить его слова: «мне еже жити, Христос: и еже умрети, приобретение есть». Матерь Живота не должна быть удержана смертию, хотя и должна пройдти сквозь ея область. На "гроб" Матери Божией Церковь взирает, как на "лествицу к небеси" Успение, стихира на Господи воззвах. , куда она идет, чтобы, по созерцанию пророческому, в качестве «царицы предстать одесную» (Пс. 44:10) Христа, Царя Небеснаго, и чтобы не только самой блаженствовать в царствии небесном, но, действием Своего молитвеннаго предстательства, и на нас низводить оттоле дождь благословений. Посему как нам не радоваться? как не торжествовать?
А что Церковь среди радости праздника не скрыла от нас и печальнаго зрелища погребения, это конечно и потому, что сего требует простая истина воспоминаемаго события, но, думаю, и потому, что Матерь Церковь, сколько желает возвести нас к созерцанию безсмертия и неба, столько же находит нужным предложить нашему вниманию и размышлению смерть и гроб.
Проходя путем земной жизни, мы не знаем верно, что, ближе или дальше, с нами встретится, богатство или бедность, почесть или уничижение, любовь или ненависть, радость или печаль. Не смотря на сию неизвестность, мы, хотя на удачу, больше или меньше, заботимся, как бы приятныя из сих встреч не миновали нас, и как бы нам уклониться от неприятных. Но есть одна встреча верная, неминуемая: это встреча со смертию. Не надобно ли о ней подумать? Встретясь с неприятностию жизни, например, с бедностию, ты можешь и с нею продолжать путь, хотя не без труда, и надеяться иной лучшей встречи: но, встретясь со смертию, ты впадешь в ея руки; а она, говорят, не со всеми обходится кротко и мирно. «Честна пред Господем смерть преподобных Его» (Пс. 115:5). «Смерть грешников люта» (Пс. 33:22). Итак не требует ли благоразумие, чтобы благовременно и без отлагательства позаботиться, как бы лучше расположить себя для благонадежной встречи со смертию? Без отлагательства, говорю; потому что смерть не обещала нам помедлить, пока мы приготовимся встретить ее.
Говорить ли о тех, которые вопрос о приготовлении к смерти думают не разрешить, а уничтожить мыслию о ничтожестве по смерти? Знаю от обличающаго премудраго, что «рекоша в себе помышляющии неправо: самослучайно рождени есмы, и по сем будем якоже не бывше: пепел будет тело, и дух наш разлиется, яко мягкий воздух »(Прем. 2:1-3). Трудно было бы поверить, что есть люди такого образа мыслей, если бы не было известно, что зло для своего существования требует лжи и безумия. Примечательно, как изъясняется Премудрый: «рекоша в себе помышляющии неправо»: эти люди говорят не потому, что убеждены, но потому, что их мысли уклонились от правды и добродетели; они усиливаются обольстительно выразить ложныя мысли, чтобы ими поддержать свои порочныя правила: «да будет нам крепость закон правды: уловим лестию праведнаго, яко бысть нам на обличение помышлений наших» (Прем. 2:11-14). Не хочется говорить о них более. Стыд для человечества, что есть люди, мечтающие быть разумнее других, и мудрствующие неразумнее червя, который приготовляется к смерти устроением себе паутиннаго или шелковаго гроба, не с тем, чтобы в нем исчезнуть, но, чтобы, положив в нем земную жизнь червя, воскреснуть в воздушную жизнь бабочки.
Некоторые, не будучи причастны наглости и безумия отражать мысль о смерти помыслами неверия, думают однако же мало, или совсем не думают о смерти, потому что чрезмерно заняты другими предметами. Таких людей не мало, и не далеко искать их. Это мир. – Пристрастный к чувственным удовольствиям, то ищет удовольствий, то погружается в них, то утомленный от них отдыхает, то вновь ищет их; в сем проходят у него дни и ночи; ему не до того, и душа его не так настроена, чтобы беседовать с неулыбающеюся мыслию о смерти. Если случайно приходит к нему сия мысль: он спешит отогнать ее, не разсуждая, что, если трудно перенесть нечаянное присутствие мысли о смерти, то колико труднее будет перенесть нечаянное присутствие самой смерти, которую отогнать уже не можно будет! Человек, постоянно занимающийся делом, по должности, по охоте, по долгу повиновения, по нужде для пропитания, по корыстолюбию для выгоды и обогащения, обыкновенно живет в своем деле: оно владеет его временем, способностями, силами, мыслями, желаниями. Если он простирает взоры в будущее; то для того, чтобы усмотреть, какой еще предлежит ему труд, и какой новой выгоды можно впредь достигнуть. С Евангельским богачем он строит в будущем «новыя житницы», составляет новые планы земнаго благополучия; и ему не-когда подумать, что, может быть, даже без предварения, котораго удостоен богач Евангельский, «в сию нощь душу» его «истяжут» от него (Лк. 12:20). Раб привычек и суетных обычаев, даже приближаемый к смерти летами, не хочет примечать ея приближения, хотя она почти уже в глазах. Пища и одежда, принимаемыя и отдаваемыя посещения, привычныя увеселения занимают его, как служба и должность; детское занятие игрою составляет для него ежедневный урок. На досуге от сих деятельных досугов он бродит мыслию в мечтательных воспоминаниях прошедшаго, чтобы не коснуться немечтательнаго будущаго, и не встретиться со смертию. Такая невнимательность к смерти к чему может вести, если не к затруднениям при смерти и далее смерти? Если бы нам и не было сказано, что там есть адская бездна и геенский огнь, угрожающие тем, которые в земной жизни не построили себе лествицы к небу: то по самым свойствам души нашей и по опытам в земной жизни, мы могли бы заключить, как опасно прийдти в мир духов, без духовнаго приготовления, с однеми привычками и пристрастиями к земному и чувственному. Душа в том находит удовольствие, и в том живет, к чему прилепились ум и воля: лишение сего есть для нея глад, скорбь, страдание, смерть. Отторжение же ума и воли от одного предмета и прилепление к другому, по порядку природы, не совершается мгновенно. Посему со всякою душею, которая с одними привычками и пристрастиями земными, без духовнаго приготовления, чрез смерть очутится в мире духов, естественно должно происходить подобное тому, что произошло с описанным в Евангелии богачем, который, пoелику до смерти занимался только тем, чтобы услаждать свой язык ястием и питием, то и по смерти не нашел у себя для себя высшей мысли и лучшаго желания, как чтобы прохладить свой язык, но также не нашел и желаемой капли воды. Пришельствующая в незнакомый духовный мир душа мечтает о привычных земных занятиях, жаждет привычных чувственных удовольствий: но их там нет. Напротив того, там есть возвышеннейшие предметы созерцания, чистейшие источники радости и блаженства: но они чужды ея уму и воле. Что же для нея остается? Ея внутренняя пустота, глад, скорбь, страдание, что и составляет ея смерть.
Итак очевидно, что, дабы благонадежно переступить за гроб, надобно к сему располагать и приготовлять себя по сю сторону гроба. Каким образом? Надобно, сколь можно, себя отрешать и освобождать от привязанности и пристрастия к земному, плотскому, чувственному; потому что «плоть и кровь царствия Божия наследити не могут» (1 Кор. 15:50). Пoелику же «нова небеси и новы земли по обетованию Его чаем, в нихже правда живет» (2 Пет. 3:13); то надобно искать правды, чтобы она жила в нас, и мы с нею могли по смерти жить в царствии Божием; надобно одушевляться любовию к добру; надобно творить благия дела.
Может быть некоторые помыслят: как будут нам полезны за гробом благия дела, которыя мы сделали в земной жизни? Они останутся на земли, подобно как и все, что мы здесь имеем и делаем? – Нет, братия. Не так думают ведающие тайны и судьбы Божии. Они полагают, что благия дела переходят с нами за гроб. Глас с небесе к тайновидцу Иоанну «блаженными» нарек «умирающих о Господе», и обещал им «покой», и дал на сие причину: «дела бо их ходят в след с ними» (Откр. 14:13). Если вещество некоторых благих дел, например, подаваемая милостыня, и принадлежит земле, и на ней остается: тем не менее дух благих дел принадлежит душе, сердцу, воле, совести; а потому переносится и в вечность, и открывается миром совести, святою силою воли, радостию сердца, блаженством души.
Впрочем мы обманули бы себя, если бы сказали: станем делать добрыя дела, и сего довольно для приготовления нашего к благонадежной смерти и к блаженной вечности. Слово Божие говорит о законе Божием и о добрых по нему делах: «сотворивый та человек жив будет в них» (Гал. 3:12). Но оно говорит также: «иже весь закон соблюдет, согрешит же во едином, бысть всем повинен» (Иак. 2:10). Кто из нас не согрешил в чем-нибудь «едином», и более нежели в едином? И следственно, кто не повредил, больше или меньше, и добрых своих дел? Кто не сделался повинным пред вечным правосудием Божиим? Повинность же ведет не к покою и блаженству, но к суду и наказанию. Итак в приготовлении нашем к будущему нам предлежит еще важная забота, как бы и добрыя наши дела от греховнаго примешения очистить, и от повинности себя освободить. Но если и добрыя наши дела не довольно нам помогают, и даже сами требуют помощи: то где найдем мы довольную помощь? Небо и земля, и самые Ангелы могут ли сделать повиннаго правым, и грешника святым? Конечно, не могут. И что же с нами будет? Надобно ли уже признаться, что, по греховному повреждению природы нашей, мы существа погибшия? По истине мы существа погибшия: только да будет сие признание без отчаяния, и не без надежды; и отсюда открывается вид на истинный путь спасения. «Прииде бо Сын человеческий взыскати, и спасти погибшаго» (Мф. 18:11). Вочеловечившийся Сын Божий освобождает нас от повинности вечному правосудию: пoелику Он есть «Агнец Божий вземляй грехи мира» (Ин. 1:29). Он дарует нашим добрым делам силу, чистоту и совершенство: пoелику «Бог Сына Своего посла да оправдание закона исполнится в нас, не по плоти ходящих, но по духу» (Рим. 8:3-4). Он глаголет нам: и «глаголы» Его «дух суть и живот суть» (Ин. 6:63). Заповедует: и с заповедию соединяет блаженство и царствие небесное: «блажени нищии духом, яко тех есть царствие небесное» (Мф. 5:3). Повелевает веровать: и обещает: «веруяй в Мя, аще и умрет, оживет »(Ин. 11:25). Призывает последовать Ему: и обещает: «иде же есмь Аз, ту и слуга Мой будет» (Ин. 12:26). Страждет на кресте: и дает нам образ и силу «распять плоть со страстьми и похотьми» (Гал. 5:24). Умирает, воскресает: и пробивает нам удобопроходную стезю сквозь область смерти к жизни вечной.
Видишь ли теперь, христианин, что всего нужнее для благонадежнаго приготовления к смерти и к будущей жизни? Веруй в Господа Иисуса, и призывай Его: следуй Его учению и примеру; прилепляйся к Нему памятию, и умом, и сердцем: и ты возможешь, не запинаясь, сказать со святым Павлом: «Мне еже жити, Христос: и еже умрети, приобретение есть». Аминь.