Евангелие от Матфея 3 глава 4 стих

Обобщающее толкование
На странице главное понимание стиха таково: внешний вид и пища Иоанна были не случайной подробностью, а частью его проповеди покаяния. Святитель Иоанн Златоуст, блаженный Иероним, преподобный Исидор Пелусиот, блаженный Феофилакт и Евфимий Зигабен сходятся в том, что Иоанн самой жизнью учил простоте, воздержанию и отказу от лишних удобств. Его грубая одежда и скудная пища показывали, что проповедник покаяния сам живет строго и не ищет земного комфорта.

Первая линия толкования — нравственно-подвижническая. Ее представляют Златоуст, Иероним, Исидор, Феофилакт и Зигабен. Одежда из верблюжьего волоса означает крайнюю простоту, а кожаный пояс — труд, собранность и умерщвление страстей. Пища Иоанна нужна была только для поддержания жизни, а не для удовольствия. Поэтому сам облик Предтечи располагал людей к покаянию.

Вторая линия — символическая. Ее раскрывают святитель Иларий Пиктавийский, святитель Максим Туринский, блаженный Феофилакт и Зигабен. Верблюд понимается как животное, стоящее между чистым и нечистым; поэтому одежда Иоанна из верблюжьего волоса указывает, что его проповедь обращена и к иудеям, и к язычникам. У Максима Туринского этот образ еще глубже связан со Христом: Христос принимает человеческую плоть, несущую тяжесть грехов.

Третья линия — связь Иоанна с пророком Илией. Златоуст и Иероним видят в поясе и строгой жизни Иоанна сходство с древними пророками, особенно с Илией. Иоанн является не мягким придворным учителем, а суровым пророком пустыни, чья жизнь подтверждает его слово.

Частные замечания Святых Отцов

Святитель Афанасий Великий: акриды он объясняет как растение; дикий мед — настоящий, но горький и неприятный на вкус.

Преподобный Ефрем Сирин: одежда из верблюжьего волоса связана с тем, что «святая Овца» еще не была острижена.

Блаженный Иероним: евангелист говорит именно о волосе, а не о шерсти; первое указывает на скромность, второе могло бы напоминать роскошь.

Святитель Иларий Пиктавийский: одежда из волос нечистого животного указывает на людей, которых освящает пророческая проповедь.

Святитель Иоанн Златоуст: Иоанн вел почти ангельскую жизнь в пустыне и этим особенно привлекал народ.

Преподобный Исидор Пелусиот: акриды — не жуки, а верхушки трав или растений; пища Иоанна показывает его суровое злострадание.

Святитель Максим Туринский: кожаный пояс означает плоть, связанную для добродетели воздержанием.

Святитель Петр Хризолог: горечь покаяния смягчается сладостью милосердия, что он связывает с образом дикого меда.

Блаженный Феофилакт Болгарский: дикий мед — мед диких пчел, который находят в деревьях и между камнями.

В чем величие Предтечи, почему он больше всех? Потому что он Ангел, как пишет пророк, — вестник воли Божией. И он имеет власть возвестить эту волю Господню, потому что обрел свободу от тех ценностей, прежде всего материальных, которым рабски служит род человеческий, ища благополучия и удобства. Его жизнь протекает в предельной скудости. Все земное для него — ничто, если нет в нем Бога. Он видит все происходящее в истинном свете: прах, который сегодня превозносится своим мнимым величием, завтра рассыплется.

У него самая нищенская одежда и пища. Но Господь питает его лучше, чем питается кто-либо на самых роскошных пирах, — Своей благодатью. Как говорит слово Божие: «Лучше немного зелени, но с любовью». Господь укрепляет его тело и душу, и он проповедует о покаянии, о том, что приблизилось Царствие Божие. Тридцать лет он провел в пустыне, и тридцать лет боролся с грехом, размышляя о смерти, о грехе и о Боге. Его проповедь не вычитана из книг, это то, что ему открыто Богом.

69. Но святые Матфей и Марк хотели показать его пророческое достоинство и в одежде, и в препоясании, и в пище: Иоанн имел одежду из верблюжьего волоса и пояс кожаный на чреслах своих (Мф. 3:4) и ел акриды и дикий мед (Мк. 1:6). Предтеча Христов не хотел, чтобы пропали без пользы шкуры нечистых животных, и своей одеждой знаменовал пришествие Христа, Который, приняв на Себя звериные и по безобразным делам нашим замаранные грязью грехи нечистого язычества, на победном Кресте совлек с Себя одежду нашей плоти.

70. А кожаный пояс означает, что наша плоть, прежде отягощавшая нашу душу, по пришествии Христа стала не помехой, а препоясанием. Давид сказал: На вербах мы повесили органы наши (Пс. 136:2), а апостол говорит, что мы не надеемся на плоть, но имеем уверенность в теле (см. Флп. 3:3), не полагаемся на удовольствия, но полагаемся на скорби, потому что мы пламенеем духом (см. Рим. 12:11) и препоясаны для исполнения небесных заповедей: душа наша проникнута порывом благочестия, тело готово к служению.

71. Пища пророка — также знак его служения и вестник тайны. Какое дело более бесполезно для человека, чем собирание акрид, и в то же время что полнее показывает тайну пророческого служения? Чем более акриды бесполезны для еды и непригодны для употребления, склонны убегать при прикосновении, бесцельны в своей прыгучести, трескучи голосом, тем больше они подходят для изображения языческого народа, который не трудился и не приносил плода, но легкомысленно и невнятно испускал только звуки ропота, не зная Слова жизни. Вот такой народ — пища для пророков, потому что чем больше собирается народа, тем обильнее плод пророческих уст. А дикий мед прообразует благодать Церкви: он находится не в улье закона, принесенный потомством иудейского народа, но рассеян среди полей и лесов, где блуждают язычники, почему и сказано: Мы обрели его в полях дубравных (Пс. 131:6).

72. Пророк ел дикий мед, предсказывая, как народы насытятся медом из скалы, согласно написанному: Насытил их медом из скалы (Пс. 80:17). Также Илию вороны питали в пустыне приносимым издалека хлебом и полезным питьем (см. 3 Цар. 17:6), тем самым знаменовалось, что языческие народы, которые были грязного цвета от безобразных своих дел и прежде искали пищу среди смрадной падали, теперь сами окажутся пророкам пищей, приходящей издалека. Для пророков пища — исполнение божественной воли, как явил Господь: Моя пища — творить волю Пославшего Меня (Ин. 4:34).

Говоря о Крестителе, евангелисты смотрят на него, как на богопосланнаго пророка и собственно в качестве Предтечи Мессии, что они выражают, указывая исполнение в нем ветхозаветных пророчеств о приготовителе пути Господу, Ангеле Божием. У всех них находится цитат из пророка Исаии 40, 3, но у ев. Луки он приведен полнее (Ис. 40:3—5.). А ев. Марк, обыкновенно мало в, своем Евангелии сносящий новозаветныя события с ветхозаветными пророчествами, в данном случае, напротив, имеет еще цитат из Мал. 3,1, который в Евангелиях Матфея (Мф. 11:10) и Луки (Лк. 7:27) передается как высказанный Иисусом Христом в свидетельстве Его о Крестителе. Пророчество Исаии в указанном месте относится прежде всего и ближайшим образом к возвращению иудеев из плена вавилонскаго, которое пророк изображает, как предводительствуемое Самим Богом и предшествуемое вестником, возглашающим, чтобы в пустыне, по которой имеет пройти Господь с Своим народом, приготовили Ему путь прямой и ровный: углубления наполнили насыпями, а горы и холмы срыли и пр. Это пророчество евангелисты (и сам Иоанн Креститель Ин. 1:23.) изъясняют в прообразовательном смысле и под Господом, шествующим во главе Своего народа при возвращении последняго из плена, разумеют Мессию, а под вестником—Его предтечу, Иоанна; пустынею в этом духовном смысле будет самый народ израильский, а ея неровности, которыя следует устранить, как препятствия к пришествию Мессии, суть грехи человеческие; отсюда в сущность проповеди Иоанна: покайтеся. Это прообразовательное пророчество Исаии последний из ветхозаветных пророков, Малахия, высказывает прямо, называя приготовляющаго путь Мессии Предтечу Ангелом Господним.

Время выступления Иоанна Крестителя на проповедь у ев. Марка вовсе не указано; у ев. Матфея очень обще и неопределенно: в те дни, один св. Лука дает точное хронологическое определение—чрез обозначение гражданскаго и церковнаго состояния Палестины в то время (Лк. 3:1—2). Подробность, с какою евангелист делает это обозначение, показывает, какое важное значение в евангельской истории имеет явление Крестителя на проповедь. В то же время евангелист хотел чрез это изобразить то состояние мира, при каком имело совершаться искупительное служение Иисуса Христа роду человеческому. Иудея в то время была уже обращена в римскую провинцию; поэтому евангелист определение времени дает прежде всего чрез обозначение года правления римскаго императора (15-й год Тиверия Кесаря—779-й год О. Р. - со времени его соправительства Августу). Далее евангелист обозначает сначала гражданских правителей Палестины—прокуратора в Иудее Пилата и тетрархов: Ирода Антипу, Филиппа и Лисания ¹; потом граждански-церковнаго, и, наконец,—церковнаго (Анну и Каиафу) ².

Место выступления Иоанна Крестителя на проповедь ев. Марк называет пустынею,а ев. Матфей ближе определяет эту пустыню, называя ее иудейскою. Этим именем называлась полоса земли, которая тянется на западной стороне Мертваго моря и продолжается по западной стороне реки Иордана, на север от Мертваго моря—до Иерихона. Что эта пустыня и по евангелистам имеет указанное положение, это видно из дальнейшаго указания их на Иордан, как место крещения Иоанном приходивших к нему (Мф. 3:6. Мк. 1:5.). Евангелист Лука место,где был «глагол Божий к Иоанну», точно также называет пустынею (3:2), а дальнейшим изображением (ст. 3) он обнимает всю деятельность Иоанна Крестителя не только в ея начале, но и после (ср. Ин. 1:28. 3, 23).

Внешним видом своим, описание котораго дают евангелисты Матфей (3:4) и Марк (1:6.), Иоанн Креститель напоминал Илию Фесвитянина (4 Цар. 1:8, в духе и силе котораго он должен был предшествовать Мессии по пророчеству Малахии (4:5) и по предсказанию Архангела Гавриила (Лк. 1:17.). Иудеи того времени, на основании указаннаго пророчества Малахии, ожидали пред пришествием Мессии явления Илии Пророка, который, по их представлению, должен был воскреснуть (Ин. 1:21.). Таким образом Иоанн уже видом своим указывал осуществление на себе этих ожиданий. Образ жизни Иоанна был аскетический, так как, согласно архангельскому предсказанию (Лк. 1:15), он был Назорей; пищею его служило то, что могла предложить ему суровая пустыня, где он жил до дня явления своего Израилю и где теперь проводил время, свободное от обращения с народом это—акриды, некоторый вид саранчи, дозволенный законом к употреблению (Лев. 11:22.), и дикий мед, сладкий сок, истекавший из некоторых деревьев, как, напр., пальмы и фиги (1 Цар. 14:25 и д.).

Так как св. Лука один разсказывает о явлении Иоанна в связи с предшествующею его жизнию, которую Иоанн после дома родительскаго проводил в пустынном уединении (1,80.), то у него одного находится и указание, что Иоанн вышел из этого уединения и выступил на проповедь в качестве Предтечи Мессии в силу особеннаго на то повеления Божия: быст глагол Божий к Иоанну (3:2.). Об этом чрезвычайном откровении свидетельствует впоследствии и сам Иоанн (Ин. 1:33.), в каковом свидетельстве дано и содержание этого откровения.

Деятельность Иоанна Крестителя евангелисты Марк (1:4.) и Лука (3:3.) в общем очерчивают одинаково, говоря, что крестил и проповедовал крещение покаяния для прощения грехов. Евангелист Матфей выражает то же самое, приводя собственныя слова Крестителя (3:3.): покайтеся, приближибося царствие небесное*1. Но этим Матфей в то же время показывает нам, что проповедь и вообще деятельность Крестителя с самаго начала уже имела прямое и определенное отношение к царству Мессии. Покаяние(μετανοία) есть живое сознание своей греховности, сопровождающееся сердечною печалию о своем греховном состоянии и твердою решимостию воли переменить дурную жизнь на добрую (2 Кор. 7:9, 10.). Что так Креститель понимал покаяние, к которому он призывал собиравшийся около него народ, это видно из того, что единственное спасение для грешников от грядущаго гнева он указывал в плодах сообразных с покаянием (Мф. 3:8. Лк. 3:8). Но проповедь Иоанна о покаянии не была только требованием внутренняго, душевнаго раскаяния во грехах: приходившие к нему креститься исповедывали пред ним грехи свои(Мф. 3:6. Мк. 1:5). Это-то сердечное покаяние, которое кающийся выражал внешне, исповедуя пред Иоанном грехи свои, евангелисты называют покаянием во оставление грехов (εις αφεσιν Αμαρτιών), то-есть как видно из Мф. 3, И и паралл., оно подготовляло или вело к прощению грехов, ибо действительное прощение грехов могло быть только по совершении Иис. Христом искупления людей от проклятия за грех.

Внешним же символическим выражением, свидетельством или печатию покаяния было крещение, погружение в воде (βάπτιαμα), которое поэтому и называется крещением покаяния, т.-е. крещением, требующим покаяния, имеющим последнее как свое необходимое предваряющее условие. Ни один из ветхозаветных пророков, часто возвышавших свой вдохновенный голос, призывая парод к нравственному исправлению, не проповедывал и не совершал крещения. Проповедь Иоанна о покаянии сопровождается крещепием собственно вследствие того, что она есть в то же время проповедь о приблизившемся царствии небесном.. Крещение его есть поэтому свидетельство, печать не только сердечнаго раскаяния во грехах, но и живой веры во грядущаго, уже находящагося среди людей, Мессию (Мф. 3:2, 11 и паралл.). Апостол Павел говорит: „Иоанн крестил крещением покаяния, говоря людям, чтобы веровали в Грядущаго по нем, то-есть во Христа Иисуса» (Деян. 19:4.). Поэтому думают, что крещение Иоанн совершал во имя Грядущаго и собственно всегда в определенной формуле: „крещаю тебя во имя Грядущаго»— εις τον Ερχόμενον (ср. 1 Кор. 10:2.). Но сам Иоанн свидетельствовал, что совершаемое им крещение не есть окончательное вполне достаточное для спасения: я крещу ваия в водя в покаяние, но Идущий за мною... будет крестить вас Духом Святым и огнем (Мф. 3:11 и паралл.), следовательно крещение Иоанново не низводило на крещаемаго благодать Духа Святаго, исцеляющую человека от греха; это было только крещение в воде, хотя и в покаяние, т.-е. имело целию пробудить в крещаемых покаяние, было, следовательно, обрядом, а не таинством. К таинству крещения оно подготовляло людей, будучи прямо в этом своем значении объясняемо Иоанном в вышеприведенных словах. ;

Об образе жизни Иоанна и крещении им народа говорят только два евангелиста Матфей и Марк. Оба они, хотя кратко, но в сильных выражениях изображают самый строгий, самый суровый образ жизни Иоанна, который вполне отвечал его проповеди о покаянии. Так одежду он носил из верблюжьего волоса – род грубой власяницы, означающей скорбь (4 Цар. 6:30; Иов. 16:15; 3 Цар. 21:27); опоясывался простым, кожаным поясом. Внешний вид его вообще напоминал великого ветхозаветного борца теократии – Илию, о котором говорится, что он носил власяную одежду и кожаный пояс на чреслах (4 Цар. 1:8). Пищею служили ему акриды и дикий мед. Акриды – это род большой саранчи, Употребление в пищу известной породы саранчи дозволено было законом (Лев. 11:22). Около монастыря св. Герасима на Иордане реке рястут акриды. Они походят на зеленые деревца, величивою с обычный куст нашей сирени, и имеют кругловатые, солоноватые на вкус листочки, которые можно есть как салат и как приварок. По мнению Еписк. Порфирия, ими-то и питался Иоанн Предтеча, а не саранчею, называемою акриды. См. журн. Мин. Народн. Прос, 1901 г. Сент. стр. 178. которою питаются на востоке бедные люди. По описаниям путешественников См. Описания Riley’я в журн. Знание 1876 г. янв. стр. 22. насекомое это имеет приятный ореховый вкус. Особенно вкусное блюдо составляет саранча, лишенная ножек и крыльев и поджаренная на коровьем масле. Но Иоанн Креститель, несомненно, принимал эту пищу без приправ; сваренная же просто в воде она была скудною пищею. Под диким медом обыкновенно разумеют мед диких пчел, который можно было найти там и сям в скалистых утесах: на вкус этот мед весьма горек и противен (Афан. Вел.). Некоторые, впрочем, думают (напр., Шанц), что диким медом называется у евангелистов сок, выжимаемый из листьев медовых дерев. Только этот мед бывает не всегда; его можно добывать не более как в мае и июне. См. Коммент. Кейла на Ев. Maтфeя, стр. 99, примеч. 1 Во всяком случае, все у Иоанна было бедно и всего в недостатке. В некоторые времена года у него могло не доставать акрид, или меду, и потому у простого народа составилось мнение, что Иоанн ничего не ел и не пил, как и Христос говорил о нем: прииде Иоанн ни ядый, ни пияй (Лк. 7:33); потому что он действительно так мало вкушал пищи, что, в сравнении с другими, о нем можно сказать, что он ничего не ел, не пил. Таким образом, самая его жизнь была проповедью покаяния и воздержания и, без сомнения, имела огромное влияние на народ; по крайней мере, когда он начал проповедовать и крестить, то все неудержимо устремились к нему на Иордан, как будто в Иерусалим на праздник Пасхи: тогда исхождаше к нему Иерусалима, и вся Иудея, и вся страна Иорданская (Мф. 3:5). Евангелист Матфей для большей торжественности речи употребляет название города и страны вместо жителей. У св. Марка нет такого торжествеиного тона. Предназначяя свое Евангелие для христиан из язычников, он прежде называет иудейскую страну, а потом жителей главного города – иерусалимлян: и исхождаше к нему вся иудейская страна, и иерусалимляне. Иерусалим ставит он на первом месте потому, что город этот был средоточием не только в Иудее, но и во всей Палестине. Под страною Иорданскою. (τη περίχωρος τε Ιορδάνε) разумеется вся долина по обеим сторонам реки Иордана от Тивериады до Мертвого моря.

Приходившие к Иоанну исповедовали грехи свои и крестились: и крещаюуся во Иордане от него, исповедающе грехи своя (Мф. 3:6. Срав. Mк. 1:5). Крещение совершалось чрез погружение в воду, как это показывает глагол βαπτιξειν от βαπτω – погружаю. В таком смысле употребляет его и апостол Павел в посл. к Рим. 6:3.

Некоторые из новейших ученых (Лигтфот, Бенгель и друг.) думают, что крещение Иоанново есть не что иное, как прозелитское крещение; но это мнение не имеет никакого исторического основания. Ни в книгах ветхого завета, ни в книгах нового завета, ни у Филона, ни у Иосифа Флавия, ни у древнейших таргумистов нет ни малейшего намека на то, чтобы для принятия иудейства требовалось крещение, как особый самостоятельный обряд. Да и сами иудеи того времени были убеждены, что право крестить будет иметь только Мессия, когда придет, и предтеча Его – Илия, или другой какой-либо пророк (Ин. 1:25). „В первый раз, говорит Кейль в своей библ. археологии, Библ. археол. Кейла в русск. перев. Киев, 1871 г. Часть первая, стр. 399. оно (то есть крещение прозелитов) ясно упоминается в вавилонской гемаре и введено в употребление не ранее как по совершенном уничтожении жертвенного культа, на место упраздненной жертвы, и то только в третьем столетии, как в собственном смысле обряд принятия в религиозное общество, выведенный из очищений или омовений, которые во все времена могли соединяться с обрезанием язычников, так как закон Моисеев требовал от лиц нечистых омовений в воде, как очистительного средства для принятия участия в религиозных торжествах (Исх. 19:10). Но если прозелитское крещение, справедливо заключает Кейль, позднейшего происхождения, то, естественно, нельзя выводить из него крещения Иоаннова и христианского. Скорее наоборот иудеи, после уничтожения их храмового культа, могли заимствовать от христианского крещения повод к тому, чтобы употреблявшееся у них дотоле простое очищение купаньями, которое совершал сам очищаемый, преобразовать в формальное крещение как обряд принятия в религиозное общение».

He имеет ничего общего Иоанново крещение и с омовениями, которых требовал закон Моисеев. Иудейские омовения были большею частью действиями, имеющими целью удалить телесные осквернения, и могли повторяться столько раз, сколько требовалось новыми осквернениями. Ho крещение должно было совершаться только однажды, и те, которые искали его, могли получить его только от руки Иоанна. Таким образом, крещение Иоанново было совершенно новым, неизвестным в ветхозаветной практике, обрядом и представляет совершенную противоположность омовениям и очищениям, предписанным законом.

Но будучи вполне самостоятельным по отношению к иудейским омовениям, крещение Иоанново не имело само по себе оправдывающего значения для человека; оно выражало собою только общий смысл всего служения Предтечи, и как цель последнего состояла в том, чтобы нравственно приготовлять людей к принятию Грядущего Искупителя, так и крещение имело только приготовительное нравственное значение, как обряд, приводящий людей к другому высшему духовному крещению Христову. Предтеча должен был только предначать то, совершение и окончание чего принадлежало уже Иисусу Христу. Отцы и учители церкви, рассуждали о силе и значении крещения Иоаннова, называют его вообще приготовительным крещением – βαπτισμα εισαγωγικόν. Так пo словам бл. Августина, „Иоанн преподавал такое крещение, которое принявшего оное побуждало признать необходимым крещение Господа. Те не возрождаются, которые крещаются крещением Иоанновым; им только для Господа люди были приготовлены, и только в Нем одном могли получить возрождение». Contr. Donat, lib. V, c. X. По словам Кирилла александрийского, „как закон Моисеев служил некоторым образом приготовлением к будущим благам и духовному богопочтению, заключая в себе сокровенную истину: так и крещение Иоанново, относительно к крещению Христову, содержит в себе приготовительную силу». In Johan. lib. II, c. 57. „Крещение Иоанново говорит св. Златоуст, только предуготовляло другое (крещение христианское); оно только в зародыше и обетовании заключало то, что последнее совершало самым делом». Беседа 24. Так как в крещении Иоанна недоставало возрождающей силы Духа Святого, то в параллель с ним может быть справедливо поставлено крещение учеников Господа (Ин. 4:1–2) до установления Им таинства; или же его можно уподобить христианским оглашениям, предваряющим таинство крещения: как через эти оглашения верующие убеждаются в своей нравственной нечистоте и необходимости благодатного возрождения для нравственнодоброй жизни, так и в крещении Иоанновом человек глубоко сознавал свою греховность и желал нравственного исправления. Предуготовительное значение своего крещения сам Иоанн ясно засвидетельствовал в словах: и аз не ведех его: но да явится Израилеви, сего ради приидох аз водою крестя (Ин. 1:31), т. е. я крещу водою, чтобы явился Мессия, a, так как он соединял свое крещение с исповеданием грехов, то и называет его крещением покаяния, а не банею возрождения, как называется христианское крещение у ап. Павла (Тит. 3:5).

Исповедание грехов предшествовало крещению и служило, так сказать, приготовлением к нему. Никто не мог получить от Иоанна крещение до тех пор, пока не доказал своей искренности смиренным и всенародным исповеданием Слово έξομολογου μενοι – исповедующе, употребленное евангелистами, с усиливающим έξ, указывает именно на то, что покаяние было открытым, всенародным. своих грехов (Мф. 3:6; Мк. 1:5). Таким открытым покаянием каждый показывал, что действительно желает переменить жизнь греховную на жизнь святую, богоугодную.

Итак, искреннее, сердечное исповедание грехов, исповедание пред всеми людьми, было необходимым условием крещения, как и само крещение необходимо было для цели его проповеди о покаянии и вместе для того, чтобы приготовить людей к принятию Искупителя.

Теперь мы переходим от Предыстории Иисуса Христа к собственно Истории Его зрелой жизни и деяний. Раздел, к которому мы приступаем, повествует о событиях, предшествующих публичной деятельности Спасителя, которому – минуя Его детство, отрочество и юность – уже исполнилось. 30 лет. Евангелие от Матфея умалчивает о возрасте Иисуса, но об этом мы узнаём из Евангелия от Луки, в котором написано: «Иисус, начиная Свое служение, был лет тридцати» (Лк. 3:23). И было это «в пятнадцатый год правления Тиверия кесаря, когда Понтий Пилат начальствовал в Иудее» (Лк. 3:1). Мы знаем, что Тиверий формально стал императором в. 14 г. РХ, когда умер император Октавиан Август. Однако нам также известно, что Август последние три года своей жизни пребывал в немощи, и тогда его соправителем был Тиверий. Иначе говоря, не формально, а реально Тиверий правил с. 11-го г. РХ, и. 15-й год его правления приходится на. 25-й год РХ. Вот приблизительно в этом году Иисусу и исполнилось. 30 лет. Примем эту дату – 25-й год РХ.

С начала третьей главы евангелист Матфей следует своему предшественнику, своему основному литературному источнику – Евангелию от Марка. Для него, как и для Марка, проповедь Иоанна Крестителя образует как бы «затакт», толчок к началу повествования о публичной деятельности Иисуса Христа. 

Совершив прыжок во времени едва ли не в 30 лет, евангелист переходит к рассказу о Иоанне Крестителе и о Крещении Иисуса Христа. Рассказ этот начинается неопределенным указанием времени: «в те дни». Этот, можно сказать, фольклорный оборот часто встречается в библейских исторических книгах: «в то время были на земле исполины» (Быт. 6:4), «спустя долгое время умер царь Египетский» (Исх. 2:23), «в те дни не было царя у Израиля» (Суд. 17:6). Так и в Евангелии от Матфея мы постоянно встречаем «в то время», «в тот день» или просто «тогда». Но в нашем случае выражение «в те дни» говорит также о том, что Евангелист не делает разрыва между историей детства и явлением Крестителя. Он желает связать всё это вместе, разумеется, из богословских, а не из хронологических соображений. Впервые Иоанн назван «Крестителем» (βαπιστής). Это – новое, не существовавшее прежде греческое слово. Креститель выступает «в пустыне Иудейской». Это не совсем точно. Те, кто бывал в Святой Земле, знают, что место крещения на Иордане находится не в пустыне Иудейской. Да и что это за пустыня, в которой надо проповедать? Кому проповедать в пустыне? А к Иоанну шли и шли толпы людей, к нему выходил «Иерусалим и вся Иудея и вся окрестность Иорданская». Но для евангелиста не столько важна география, сколько богословие. Во-первых, пустыня – важный библейский символ исхода Израиля. Во-вторых, Матфей чуть ниже будет цитировать Исаию, у которого речь идет о пророке, «вопиющем в пустыне», с которым сравнивается Иоанн. В-третьих, тот факт, что Креститель пришел в «пустыню Иудейскую», где и проповедал, говорит о том, что он послан к иудеям, к Израилю.

Среди многих церковных толкований «пустыни Иудейской» упомяну только толкование Евсевия Кесарийского. Он подчеркивал: не в Иерусалиме, не в Храме и не в синагоге проповедал Иоанн, а в пустыне, чтобы показать отмену иудейского Закона. Что ж, так вполне мог бы истолковать и апостол Павел с его тезисом о том, что Иисус Христос отменил Закон Моисея. Но евангелист Матфей, конечно, вовсе не это имел в виду.

«Покайтесь, ибо приблизилось Царство Небесное», – провозглашает Иоанн. В этих словах мы видим некоторое отличие от того, как передана проповедь Иоанна у других евангелистов. В Евангелии от Марка мы читаем: «Явился Иоанн, крестя в пустыне и проповедуя крещение покаяния для прощения грехов» (Мк. 1:4). Но для евангелиста Матфея, как мы увидим много позже, «прощение грехов» связано не с Иоанном Крестителем, а с Иисусом Христом. Крещение Иоанна в глазах Матфея не могло дать никакого отпущения грехов. Для Евангелиста таковое неразрывно связано с личностью Иисуса Христа. Об этом мы читали в самой первой главе его Евангелия, где Ангел повелевает Иосифу Праведному: «Наречешь Ему имя Иисус, ибо Он спасет людей Своих от грехов их» (Мф. 1:21). Об этом говорит и Сам Иисус на Тайной Вечере: «Сие есть Кровь Моя нового завета, за многих изливаемая во оставление грехов» (Мф. 26:28).

Но для евангелиста Матфея важнее другая тема, связанная с Иоанном Крестителем. Ему важно, что Иоанн был пророком. Он, как говорил о нем Сам Иисус Христос, «пришел … путем правды» (Мф. 21:32), чтобы пророчески указать иудеям этот путь правды, то есть путь, согласный с правдой Божией. Но как пророк он принципиально отличался от своих ветхозаветных предшественников. Те тоже призывали вступить на «путь правды», путь, делающий человека праведным исполнителем Закона и его заповедей. Но отличие Иоанна в том, что он был эсхатологическим пророком, указавшим на приблизившееся Царствие Божие. Такого до Иоанна еще никто не возвещал. Путем правды, на который человек вступает через покаяние, этим путем человек входит в приблизившееся Царствие Божие. Заметим попутно, что Матфей почти никогда не употребляет это выражение – «Царствие Божие», но всегда «Царство Небесное». Выражение «Царство Небесное» встречается только у него. Почему? Дело в том, что палестинские иудеи боялись произносить слово «Бог», хотя это и не Имя Божие, которое запрещали произносить заповеди Закона. Они предпочитали заменять слово «Бог» словом «Небеса». Это относится и к автору нашего Евангелия.

«Покайтесь, ибо приблизилось Царство Небесное», – провозглашал Иоанн. Но то же самое провозгласит вскоре Иисус Христос (Мф. 4:17). И ту же Весть, следуя заповеди Христа, возвестят миру апостолы (то есть Церковь): «Ходя же, проповедуйте, что приблизилось Царство Небесное» (Мф. 10:7). Эта Весть и есть главная Благая Весть христианства, Евангелие в самом своем существе. Именно поэтому Иоанн – не просто пророк, но, как сказано в нашем Евангелии, «больше пророка» (Мф. 11:9), ибо с Иоанном Крестителем началась христианская проповедь Царствия Божия. Но чтобы войти в это Царство, надо изменить строй своих мыслей, чувств и действий, то есть покаяться. Поэтому слово о покаянии Матфей ставит перед вестью о близости Царства. Надо быть готовым к его приходу.

«Приблизилось Царство Небесное». Здесь следует сказать, что в оригинале глагол «приблизилось» стоит в совершенном времени Perfectum. Царство Небесное не просто где-то неподалеку, оно уже здесь, от него нас отделяет лишь невидимая черта, которую следует переступить. Царствие Божие пришло в Лице Господа Иисуса Христа. Весть о близости Царства, о близости Бога современникам Иоанна напоминала о библейских словах из пророка Исаии, которые как бы предрекали явление Иоанна Крестителя, «вопиющего в пустыне».

³ Ибо он тот, о котором сказал пророк Исаия:

«глас вопиющего в пустыне:

приготовьте путь Господу,

 прямыми сделайте стези Ему».

Буквально у Исаии сказано: «прямыми сделайте в степи стези Богу нашему» (Ис. 40:3). Но при небольшом и вполне допустимом изменении цитаты у Матфея под Господом подразумевается, конечно же, Иисус Христос. «Вопиющий» глашатай – это Иоанн Креститель. Он «вопиет в пустыне». «Пустыня», таким образом, – ключевое слово в цитате. Она понимается как та самая «пустыня Иудейская», о которой шла речь в связи с явлением Иоанна.

Описание питания и одежды Крестителя взято полностью из Евангелия от Марка. «Сам же Иоанн имел одежду из верблюжьего волоса и пояс кожаный на чреслах своих, а пищею его были акриды и дикий мед». Согласно иудейской традиции перед приходом Мессии, Который принесет Царствие Божие, должен явиться пророк Илия. В Евангелии от Матфея Иоанн идентифицируется с Илиёй. Об этом говорят слова об Иоанне Самого Иисуса Христа: «Он есть Илия, которому должно прийти» (Мф. 11:14). Как и пророк Илия Иоанн – строгий аскет и в одежде и в пище. Заметим, что Иисус Христос в противоположность Иоанну аскетом не был: «Пришел Иоанн, ни ест, ни пьет; и говорят: "в нем бес". Пришел Сын Человеческий, ест и пьет; и говорят: "вот человек, который любит есть и пить вино, друг мытарям и грешникам"» (Мф. 11:18-19). – Забавно, что в истории толкования смущение иногда вызывало то, что Иоанн питался «акридами», то есть саранчой. «Акриды» – это по-гречески. Вообще-то сушеная саранча – обычная жалкая пища пустынных бедуинов. Но читатели Евангелия бедуинами не были, и им казалась такая пища странной. В толкованиях саранчу нередко заменяли на что-либо иное, например, на «молоко и дикий мёд» «Диатессарон» Татиана.. Иногда, чтобы представить Иоанна вегетарианцем, ἀκρίδες (саранча) заменяется похожим словом ἐγκρίδες (пряники) Евангелие эбионитов.. Святитель Иоанн Златоуст не вдается в подробности, но толкует образ жизни Иоанна в нравственном, умеренно-аскетическом духе: «Будем же подражать ему, оставим расточительство и пьянство и станем жить просто и скромно» Св. Иоанн Златоуст. Беседы на Мф. Беседа. 10:5.. Вот так. Не нужны акриды. Нужна простота и скромность.

«Тогда Иерусалим и вся Иудея и вся окрестность Иорданская выходили к нему и крестились от него в Иордане, исповедуя грехи свои». В рассказе о волхвах «весь Иерусалим» (Мф. 2:3) отождествлялся с Иродом, встревожившись вместе с ним. А здесь «весь Иерусалим» отождествляется с простым иудейским народом, который исповедует свои грехи и крестится, отличаясь в этом от ослеплённых народных вождей, «фарисеев и саддукеев», как будет сказано ниже (3, 7). С Иоанновым крещением связано исповедание грехов. У Матфея, как мы уже упомянули, отсутствует «крещение… для прощения грехов» (Мк. 1:4). Следует сказать, что в Древней Церкви только отдельные толкователи приписывали Иоаннову крещению способность прощать грехи (например, святитель Кирилл Иерусалимский). Преобладало противоположное мнение (например, Тертуллиан: Иоанново крещение божественно только по своей задаче, но не по своему действию). Католический Тридентский собор (1545–1563) даже анафематствовал мнение, будто Иоанново крещение и Христово крещение имеют одинаковую силу Однако… вопрос не так уж прост. Ведь исповедание грехов логически ведёт к прощению грехов (иначе зачем их исповедовать?) и говорит скорее о том, что во времена Евангелиста Матфея такого строгого различия между Иоанновым и христианским крещением еще не делалось.. 

От влас велблуждь (из верблюжьяго волоса). Это был волос длинный, толстый и колючий, из котораго в древности делали грубую ткань и ныне на востоке делают одежду для себя бедные люди и монахи. Пояс усмен — кожанный пояс. Пружие и мед дйвий (акриды и дикий мед). Под акридами должно разуметь вид саранчи, которая служит очень обыкновенною пищею на востоке у бедных людей. Впрочем некоторые думают, что акриды суть верхушки травы, а иные под сим разумеют дикие яблоки (Феоф.). Под диким медом разумеется мед диких пчел, находившийся в изобилии в скалах и дуплах дерев пустынь (Мих.). Дикий мед — весьма горький на вкус (Афан.). Следовательно, одежда и пища у Иоанна Крестителя были подвижническия, и как своими речами напоминал он пророка Исаию, так своею суровою постническою жизнью живо напоминал другого древняго великаго пророка Илию.

–Евангелист сообщает нам некоторые сведения о том, как выглядел Иоанн. Он был одет в одежду, сотканную из верблюжьей шерсти или, возможно, в шкуру верблюда, он подпоясывался кожаным поясом. Вероятно, человеку, начитанному в Священном Писании, тотчас припоминался облик Ильи (4 Цар. 1:8). Из слов Захарии можно также сделать вывод, что отличительным признаком пророка в Израиле было ношение власяницы (Зах. 13:4).

Кроме того, было пророчество Малахии о возвращении на землю Ильи, который, согласно 4 Цар. 2:11, не умер, но был взят на небо живым: «Вот, Я пошлю к вам Илию пророка перед наступлением дня Господня, великого и страшного». Миссией Ильи было подготовить народ к пришествию Господа, так что омовение, которое совершает Иоанн, и есть такое приготовление (см. Лк. 1:17). В 11:14 Господь Иисус сам назовет Иоанна Ильей. Он питался скудными дарами пустыни: саранчой и диким медом. Согласно Лев. 11:22, саранчу разрешалось употреблять в пищу. Кстати, бедуины и сейчас часто едят саранчу в сушеном или жареном виде, для них это один из основных источников белка. Мед Иоанн, вероятно, собирал в скалах, хотя некоторые комментаторы полагают, что речь идет о соке каких‑то растений. Эта скудная диета говорит о том, что Иоанн был аскетом (ср. 11:18; Лк. 7:33).

И этот Илия как бы явился теперь в лице Иоанна. Строгий назарей, Иоанн явился в пустыне не только в духе и силе Илии, но и походил на него всею своею внешностью и всем образом жизни. Подобно своему великому прообразу, он носил грубую мантию из верблюжьего волоса, стягивавшуюся кожаным поясом, и питался самыми скудными дарами пустыни – диким медом, кое где встречавшимся в малодоступных щелях скал, и акридами, т. е. высушенною на солнце саранчею (еще и доселе употребляемою в пищу бедуинами, особенно в голод­ные годы).

Эта одежда очень жесткая, ее для укрощения сво­ей плоти надевали аскеты, в том числе и христиан­ские, она называлась власяницей. Акриды же, как считают некоторые, это вид саранчи или что-то по­добное, а возможно, и неизвестные теперь плоды или корни каких-то растений.

Еще задолго до пришествия в мир Спасителя пророкам Ветхого Завета было открыто, что Иисусу Христу будет предшествовать Предтеча для того, чтобы приготовить людей к принятию Искупителя. Пророк Малахия, предсказывая о Предтече Господнем, называет его Ангелом Божиим и вторым Илиею (Мал. 3:1; 4, 5), а пророк Исайя в священном восторге слышит даже благовествующий глас его, – глас вопиющаго в пустыни, уготовайте путь Господень, правы сотворите стези Бога нашего. Всяка дебръ наполнится, и всяка гора и холм смирится, и будут вся стропотная в право, и острая в пути гладки, и явится слава Господня, и узрит всяка плоть спасение Божие, яко Господь глагола (Ис. 40:3–5). По дару пророческого прозрения Исайя созерцает возвращение иудейского народа из плена вавилонского под водительством Самого Бога; он представляет вестника, который в пустынных местах, неудобных для шествия, повелевает уравнять путь Господу предводящему Свой народ. Но пророческий дух сквозь это ближайшее к пророку событие давал ему видеть и то, которое имело открыться в последок дней так определенно, что святые евангелисты Матфей, Марк и Лука находят в словах пророка прямое указание на иного вестника и Предтечу, который приготовлял Господу путь для изведения людей из другого плена, еще более тягостного, именно – рабства греху и диаволу (Ин. 8:34, 36, 44).

Этот «Предтеча в рождении, Предтеча и в слове», этот «светильник, предтекший Свету, – глас, предваривший Слово, – ходатай, предшествовавший Ходатаю, – посредник между Ветхим и Новым Заветами», – был Иоанн, сын праведных Захарии и Елисаветы, которого рождение сопровождалось чудными событиями и предуказаниями о великом предназначении его. Он закончил собою длинный ряд древних пророков и Моисеев закон, возвестив наступление благодатного Царства Христова (Мф. 11:13). Предрекая о Христе, ветхозаветные пророки зрели Его в образах, прояснявшихся более и более, и предвозвещали пришествие Его в более или менее отдаленном будущем: они вожделеша видети Христа и не видеша, – слышати Его и не слышаша (Мф. 13:17); но Предтеча Иоанн видел Его, и слышал и указывал Его всем, ожидавшим Пришествия Мессии (Ин. 1:29, 30), а посему он лишше Пророка, – не воста в рожденных женами болий Иоанна Крестителя (Мф. 11:9, 11). Он был, по выражению церковных песней, светлою утреннею «звездою», которая своим блеском превосходила сияние всех других звезд и предвещала наступающую зарю благодатного дня, освещаемого духовным Солнцем (Мал. 4:2) – Христом.

В то время, как Иисус Христос до тридцатилетнего возраста пребывал в бедном жилище древодела, в тишине малоизвестного Назарета, Предтеча Его приготовлялся к своему великому служению в пустынном уединении. Там – в пустыне, пред лицем вездесущего Бога, вдали от суеты людской, он сохранил совесть свою чистою, ум и сердце – свободными от земных пристрастий и неправых предубеждений, порождавших ложные надежды в народе. Там ничто не мешало молитвенному возношению горе его духа, ничто не препятствовало сосредоточенному самоуглублению и самоиспытанию. В уединенных беседах с самим собою и с Богом, в размышлении о минувшей и грядущей судьбе народа своего, в созерцании величественной природы он нравственно укреплялся для предназначенного ему дела. Несомненно, что и Бог, предназначивший его к великому делу, и Сам непосредственно, и через святых Ангелов возводил его к разумению путей Своих, имевших вскоре открыться. Образ жизни его отличался особенною строгостью, приличной великому подвижнику и постнику. Еще до рождения его Ангел возвестил Захарии, отцу его, что Иоанн вина и сикера не иматъ пити (Лк. 1:15), т. е. примет обет назорейства (Чис. 6:2), с которым соединялось воздержание от всяких опьяняющих напитков. Хотя иудейская пустыня, в которой Предтеча избрал себе пребывание, и не была местом, совершенно лишенным обитателей, – в древние времена были в ней небольшие поселения (Нав. 15:61, 62; 1 Цар. 25:1, 2), – но, занимая довольно значительное пространство на запад от Мертвого моря, она и до сего времени поражает путешественника суровою дикостью: это местность гористая, лесистая, перерезанная скалами и утесами. В такой пустыне Иоанн был лишен и тех удобств, которые не воспрещались обетом назорейства. Он имел одежду из верблюжьего волоса – длинного, толстого и грубого и, подобно древнему великому пророку Илии (4 Цар. 1:8), носил простой кожаный пояс; пища его была самая скудная – такая, какую могла доставить ему пустыня, а именно: акриды и дикий мед. «Акриды, которыми питался Иоанн, – говорит преподобный Исидор Пелусиот, – были не живые твари, похожие на насекомых, как думают иные по невежеству (да не будет сего!), но верхушки трав или растений. А также и мед дикий был не какое-либо произрастение, но действительный горный мед, весьма горький и противный на вкус. А сим Иоанн показывал, какому подвергался чрезмерному злостраданию, не скудостью только, но и суровостию подавляя всякое телесное пожелание». Воздержание Иоанна было так беспримерно, что о нем можно было сказать: ни ядый, ни пия (Мф. 11:18); «нося плоть, он, – по замечанию святителя Иоанна Златоуста, – вел какую-то ангельскую жизнь».

Безотрадно было нравственное состояние иудейского народа, среди которого святому Иоанну предстояло возвестить о пришествии Спасителя. Пустыню его окружала духовная пустыня, в которой был глад, предсказанный пророком, – не глад хлеба, ни жажда воды, но глад слышания слова Господня (Ам. 8:11). Возсевшие на седалищи Моисеевом книжники и фарисеи (Мф. 23:2), взяв ключ разумения, сами не входили в познание истины и входящим препятствовали (Лк. 11:52); они были слепыми вождями слепых (Мф. 23:16; Лк. 6:39). Народ, лишенный духовного руководства, погрязал в чувственности и пороках, думая о земном, и даже от самого Мессии ожидая земных выгод – торжества над врагами и вещественных благ. Нужен был сильный голос Предтечи для того, чтобы пробудить грешников, спящих духовным сном, и обратить взоры всех к наступающему царству благодати; нужен был также пример строгой, воздержной жизни, чтобы придать голосу обличения непререкаемую убедительность. Для того чтобы уготовать путь Евангелию, Предтече надлежало наполнить низменности, ободряя и воодушевляя малодушных близостью спасения, – понизить горы и холмы, обличая гордость и самонадеянность, – выпрямить кривизны и неровности сделать гладкими, научая добродетели и отвращая от пороков. А для достижения сей спасительной цели – какая потребна была святость и высота духовной жизни! Но, с другой стороны, сколько воодушевления потребно было иметь самому святому Иоанну, чтобы решиться на сие! Посему он и воззван был на дело сие особенным глаголом Божиим, который открыл ему дверь вступления в служение столь высокое и трудное, облекши его сколько надеждою на помощь свыше, столько же и чувством данной ему силы.

Незадолго перед вступлением Господа Иисуса Христа в открытое служение святой Иоанн начал свою приготовительную проповедь. С этого времени он стал светильником горящим и светящим (Ин. 5:35), от которого яркий свет разливался на всю окрестную страну. Он пламенел непреоборимой ревностью по Боге и светил своим соотечественникам словом истины и примером подвижнической жизни. Далеко прошла молва, что в иудейской пустыне живет человек, который уподобляется древним великим пророкам, – речью напоминает Исайю, а жизнью – Илию. И этот необычайный муж необычно начал свою проповедь: покайтеся, приближибося Царствие Небесное. Современникам его, ожидавшим пришествия Мессии, понятно было, что надобно разуметь под возвещаемым царством: это, без сомнения, – времена Мессии. Но все ли знали, что для достойного вступления в это царство нужно расстаться с любимою мечтою о земной славе и земном могуществе ожидаемого Царства Мессии, нужно оставить все злые навыки и пороки, очистить свои души искренним покаянием, – одним словом, переменить образ мыслей и правила жизни? Немногие только наиболее благочестивые иудеи не соединяли с представлением о Царстве Мессии чувственных ожиданий, а поэтому для приготовления народа к принятию Спасителя проповедь о покаянии была необходима. Впоследствии этою же проповедью начал Свое благовествование и Сам Господь Иисус Христос (Мф. 4:17).

The evangelist has reported the kind of clothing and food John the Baptist had. He says, “But John had clothes of camels’ wool” and the rest up to “and wild honey” Matt 3:4. And so, first, according to the letter the heavenly life and glorious humility of John are shown. He who had contempt for the world did not seek the world’s costly clothing. And he who trampled upon worldly delights did not have any desire for succulent foods. What need was there of expensive worldly clothing for one who was wearing the garment of justice? Or what dainty earthly foods could one desire who was fed on divine discourses and whose true food was the law of Christ? see 1 Cor 9:21; Gal 6:2. He had to be this kind of precursor of the Lord, a prophet and apostle of Christ, one who gave himself completely to the God of heaven and who had contempt for the things of the world. Hence it is not without reason that he is even called an angel from the Lord see Matt 11:10; Mark 1:2; Luke 7:27, since while placed in this world, his angelic life trampled upon the world itself. But in this food and outward appearance it is shown not only that he despises the goods of the world, but that he mourns for the iniquity of this world. Thus he lamented the unbelief of the people whom he was exhorting to repentance, when he said, “Brood of vipers, who warned you to flee from the coming wrath? Produce fruit, therefore, worthy of repentance” Matt 3:7–8. But we recognize that this feeling for the people existed in the saints even in times past. Saint John showed himself to be their brother by this example. Moses is overwhelmed with grief due to a serious transgression of the people, and he was moved by such great love for the people that he asked to be blotted out from God’s book if the people’s sin is not blotted out see Exod 32:31–32. Jesus son of Nun, successor of Moses, lay prostrate before God for the sin of the people, from morning till evening see Josh 7:6. Samuel mourns for King Saul and all the people until the day of his own death see 1 Sam 15:35. Elijah afflicts himself with the starvation of a fast and with abstinence from food for the sake of the people’s iniquity see 1 Kgs 19. Jeremiah does not cease weeping for the sins of the people, and says, “Who shall give water to my head and a fountain of tears to my eyes? Then I would weep for this people day and night” Jer 9:1. And in a similar fashion all the prophets mourned for the transgressions of the people.

2. And since we recognize the blessed humility of saint John in the way he dressed and ate, let us now see what can be understood spiritually. There is no doubt that in John’s tunic the calling of the church is prefigured, which is composed out of diverse nations as if from the hairs of camels, by the Holy Spirit, through the prophetic and apostolic proclamation. For the nations from which the church has been plucked are being compared symbolically to camels. Now in the leather girdle that surrounds his loins, the honor of chastity and purity is shown, by which saint John was truly girded. For his extreme abstinence scoffed at his own flesh, as dead skin. Following the example of John, we ought to be girded with this girdle of chastity too, since the apostle says, “Let your loins be girded in chastity” Eph 6:14. This is why the Lord commands his disciples in the gospel to have their loins girded see Luke 12:35, for in the law one could not eat the Lord’s Passover as a type unless one’s loins were girded see Exod 12:11, since only a pure soul and chaste flesh deserves to eat the divine mysteries. But in the locusts saint John had as food, he is signifying those who before they come to the knowledge of God are carried off in different directions by a wandering and inconstant mind, and who kick back against the faith see Acts 26:14. But when they are captured by the grace of God, they are refreshed by John’s preaching and by the faith of the apostles and by their own readiness to believe, as if by some kind of heavenly food. This agrees with what the Lord says in the gospel: “My food is to do the will of him who sent me, the Father” John 4:34. But we also recognize in the locusts this calling of the Gentiles that is shown in the writings of Solomon, when among other comparisons he speaks of locusts. For he says the following: “And the locusts, who have no king and march in order at one command” Prov 30:27. That is to say, the Gentiles, who, when they did not have God as their king, they did not know the author of life and of human salvation. But when they heard the word of the gospel proclamation, they swarmed together to the grace of God with one mind and in concord in the unity of the faith. But another prophet also records that the locusts signify the Gentiles, when he says, “I looked and behold, a generation of locusts was coming” Amos 7:1. But in the wild (silvestri) honey we observe that the just and merciful are indicated, who live in the forest (silva) of this world, that is, in the error of the age. For wild honey, although it is gathered by no zeal and effort of human beings, nor even by any care of human diligence when a container is set there, nevertheless it is naturally sweet in and of itself. So the majority of the Gentiles, who have been educated by no utterance of heavenly doctrine, before they receive the knowledge of divine law, before they are gathered to the faith within the church, since their lives retain a charm in themselves by their natural goodness and honesty, are compared with the sweetness of wild honey. That saint Cornelius the centurion offers us a clear example of this reality in himself. He was restrained by no bond of divine law, yet he lived in accordance with natural justice and carried out the precepts of the law. For this reason he is praised in the Acts of the Apostles through the Holy Spirit with such a testimony as this: “Cornelius was a just man and feared God and gave much alms to the people” Acts 10:1–2. And it was said to him by an angel, “Cornelius, your prayers have been heard and your alms have ascended in remembrance before God” Acts 10:3–4. Likewise, that eunuch of Queen Candace offers an example to us that is not dissimilar see Acts 8:27–40. Though he came from the Gentiles, because of his natural justice, he merited to have saint Philip the deacon sent by the Lord to baptize him. But the apostle Paul clearly declares these same things when he says, “Since the Gentiles, who do not have the law, are a law to themselves naturally, who show the work of the law written in their hearts” Rom 2:14–15. When therefore minds like this come to the knowledge of Christ, doubtless they stand out like honey for the apostolic and prophetic preaching, possessing a honey-sweet life, and thus from being wild honey they become domestic honey to our Lord and Savior, who is the author of their calling and of human salvation. To him is the praise and glory in the ages of ages. Amen see 1 Pet 4:11.