Евангелие от Матфея 26 глава 62 стих

Председатель Синедриона, Каиафа вызывает Его к ответу. Иисус продолжает молчать. Тогда оставили и эту меру.

Каиафа приступает к Нему торжественно с давно придуманным вопросом. Положительный ответ на это Иисуса должен решить судьбу Его. «Ты ли Христос, Сын Божий?»

На этот вопрос Иисус отвечал: Я – (ты сказал), и так как Иудеи непременно ожидали Мессию в явлении славы, то присовокупил еще яснейшее свидетельство Своего Божественного достоинства, указал на Свое славное пришествие, как предрек пр. Даниил. Следствием сего было только то, что первосвященник раздрал свои ризы, и Синедрион произнес единогласное осуждение Иисуса на смерть, как богохульника.

+++Горский А. В. прот. История Евангельская и Церкви Апостольской. Свято-Троицкая Сергиева Лавра, 1902. С. 221++

Таким образом, наскоро собранные лжесвидетели, несмотря на значительное число их, не дали синедриону желанных им доказательств виновности Иисуса. Все свидетели уже допрошены, новые не являются. Что делать? Где добыть их? Да и возможно ли из-за этого откладывать суд? Время уходит; надо спешить, чтобы проснувшийся утром народ не помешал осуждению. И вот, встает со своего председательского места Каиафа, выходит на середину судилища и обращается к Иисусу, все время молчавшему, с вопросом: «Что же Ты ничего не отвечаешь? Разве не слышишь, что они против Тебя свидетельствуют?» (Мк. 14:60).

Итак, после заявлений лжесвидетелей Каиафа спросил Иисуса, почему Он ничего не отвечает на выдвинутое против Него обвинение. – «Иисус молчал». Читатели Евангелия в этих словах о молчании Иисуса могли расслышать исполнение пророчества Исаии о праведном Отроке, который «страдал добровольно и не открывал уст Своих» (Ис. 53:7). В этом молчании как бы отражается также то, что сказано в Псалме. 37:

«Ищущие же души моей ставят сети,

         и желающие мне зла говорят о погибели моей

         и замышляют всякий день козни.

А я, как глухой, не слышу,

         и как немой, который не открывает уст своих» (Пс. 37:13-14).

Ввиду распространенных эсхатологических представлений о Небесном храме, который принесет с собою Мессия, нам понятен в допросе и следующий шаг Первосвященника. Не услышав ответа из уст Иисуса, он задал Ему прямой вопрос, не Мессия ли Он. «Первосвященник сказал Ему: “Заклинаю Тебя Богом живым, скажи нам, Ты ли Христос, Сын Божий?”». – Громкие слова о «заклинании Богом живым» звучат весьма необычно Josef Schmid. Das Evangelium nach Matthäus. – Regensburg, 2959, S. 365.. Вообще глагол «заклинать» в Евангелиях встречается один единственный раз, только в данном месте. Здесь Каиафа требует от Иисуса присягнуть, или дать торжественную клятву говорить только истину Это подобно всем известному требованию британского судопроизводства «говорить правду, только правду и ничего кроме правды» (при этих словах рука обычно кладется на Библию).. Такой смысл «заклинания» мы встречаем, например, в Третьей книге Царств, где Израильский царь Седекия призывает пророка Михея: «Еще и еще заклинаю тебя, чтобы ты не говорил мне ничего, кроме истины во имя Господа» (3 Цар. 22:16). Но читатель Евангелия, конечно же при этом требовании Первосвященника вспомнит слова Самого Иисуса, произнесенные Им в Нагорной проповеди, о том, что всякая клятва противоречит воле Божией: «Не клянись вовсе…. Но да будет слово ваше: да, да; нет, нет; а что сверх этого, то от лукавого» (Мф. 5:34-37). – Вопрос Каиафы «Ты ли Христос, Сын Божий?» оправдан тем, что в представлении иудеев того времени новый Иерусалимский Храм может построить только Бог или Мессия, Сын Божий. Эта вера в чудотворную власть Сына Божия неоднократно выражена в Евангелии от Матфея. Ее высказывает искуситель: «Если Ты Сын Божий, скажи, чтобы камни сии сделались хлебами», «если Ты Сын Божий, бросься вниз, ибо написано: Ангелам Своим заповедает о Тебе, и на руках понесут Тебя, да не преткнешься о камень ногою Твоею» (Мф. 4:3.6). Демоны в бесноватом кричали: «Что Тебе до нас, Иисус, Сын Божий? пришел Ты сюда прежде времени мучить нас?» (Мф. 8:29). В чудотворной власти Сына Божия убеждены ученики, которые после того как утих ветер на море, «подошли, поклонились Ему и сказали: истинно Ты Сын Божий» (Мф. 14: 32-33). Насмехающиеся над Распятым на Кресте Иисусом говорили: «Пусть теперь сойдет с креста, и уверуем в Него; уповал на Бога; пусть теперь избавит Его, если Он угоден Ему. Ибо Он сказал: Я Божий Сын» (Мф. 27:42-43). Так что нет ничего удивительного и в вопросе Первосвященника «Ты ли Христос, Сын Божий?

Когда Каиафа отождествляет понятия «Христос», – то есть Помазанник, Мессия, – и «Сын Божий», он формулирует свой вопрос вполне в духе иудейской традиции. Поэтому у нас нет оснований сомневаться, что вопрос мог быть поставлен Первосвященником именно так: «Ты ли Христос, Сын Божий?». Эта традиция берет начало в толковании того обетования, которое дал Давиду Нафан. Среди прочего там сказано: «Он построит дом имени Моему, и Я утвержу престол царства его на веки. Я буду ему отцом, и он будет Мне сыном» (2 Цар. 7:13-14). В одном кумранском комментарии к этому месту из Второй книги Царств говорится: «Я буду ему отцом, и он будет Мне сыном: это сказано об отпрыске Давида, который явится вместе с Учителем Закона, и который будет на Сионе в конце дней» (4 Qflor 1,11). То есть, согласно иудейским представлениям, Мессия (как Сын Давидов) должен быть Сыном Божиим (разумеется, в смысле усыновления, как приемный сын).

Но читателю Евангелия как бы предлагается сопоставить вопрос Каиафы с исповеданием Петра: «Ты – Христос, Сын Бога Живаго» (Мф. 16:16). В разговоре с учениками, исправляя представления Петра, Иисус говорил ему о Своих грядущих Страстях, о том, что Ему как Сыну Божию предстоит «много пострадать … и быть убиту, и в третий день воскреснуть» (Мф. 16:21). Первосвященнику Он словами пророка Даниила говорит о Себе как о грядущем Небесном Судии: «Ты сказал, – отвечает Он Каиафе, – Но Я говорю вам:

отныне будете видеть Сына Человеческого,

         сидящего одесную Силы

         и грядущего на облаках небесных» (Дан. 7:13).

Петру Иисус как бы указывал на путь следования Ему через страдания к славе воскресения. Здесь же Он говорит, что желающий его смерти Первосвященник, не сознавая того, выносит приговор самому себе, ибо перед ним стоит грядущий Судия.

Иисус отнюдь не желает торжественно клясться, как того требовал Каиафа, но и не молчит. Он отвечает, однако не прямо: мол, «да, Я – Христос, Сын Божий». Нет! Иисус отвечает несколько загадочными для нас словами: «Ты сказал». Это ответ утвердительный, но несколько уклончивый, с определенным нюансом. Иисус как бы соглашается, но в то же время дистанцируется, отстраняется от того смысла, который Каиафа вкладывает в слова «Христос» и «Сын Божий». Эти понятия для Иисуса несут иной смысл, нежели для Первосвященника, да и для всех, пожалуй, иудеев того времени, не исключая даже учеников Иисуса. Слова-то правильные: «Христос», «Сын Божий», – да только истинного смысла этих слов Первосвященник не знает.

Как бы то ни было, совершенно ясно, что Иисус, понимая, что пора положить конец спектаклю, в котором Он будет осужден, что бы Он ни сказал, в типичной для Него манере ответил, что да, Он – Христос, Мессия. Но при этом Он тотчас разъяснил этот титул другим наименованием Мессии, взятым из пророка Даниила, – Сын Человеческий, Который сидит одесную Бога и грядет на облаках небесных. – Да, Он – Мессия, посланный Богом, чтобы установить на земле Царствие Божие. И они увидят Его Пришествие.

Иисус говорит о Своем Царстве, не имеющим ничего общего с мирскими представлениями о власти. Он говорит не о захвате царского престола Давида в Иерусалиме. Он говорит не о Своем земном величии, а о Своем земном унижении, о Страстях и крестной смерти, которые приведут Его к Небесному престолу. В словах Иисуса можно было услышать также скрытую угрозу тем, кто Его судит сейчас. Придет время, когда они сами предстанут перед Ним как Судией мира. 

Между тем, Господь не отвечал на эти лжесвидетельства, так же как и на первое (Мф. 26:63). То, что Он мог сказать в объяснение смысла слов Своих, не послужило бы к Его оправданию: смерть Его уже была решена в сердце первосвященников. С другой стороны, поскольку слова Господа заключали в себе символическое предсказание о Его смерти и воскресении, то пояснение их смысла было бы странно и бесполезно в настоящих обстоятельствах и привело бы только к недоумениям и насмешкам. Молчание, наконец, было самым лучшим ответом уже потому, что свидетели не были согласны между собой, а такое разногласие делало их показания совершенно недействительными перед законом.

  Судьи, при всей личной ненависти к Подсудимому, сами чувствовали слабость лжесвидетельств; но величественное молчание Его для мелкого самолюбия казалось непростительным невниманием или презрением. Если бы Господь защищал Себя, то могли надеяться, что в собственных Его словах найдется что-либо противное закону; ибо первосвященники и книжники не раз испытали на себе строгость Его обличений, воспринятую ими как дерзость и богохульство. И вот Каиафа, который доселе сидел на своем месте и сохранял, хотя не без принуждения, важность председателя нечестивого совета, первый потерял терпение, встал со своего места и, выступив на середину (Мк. 14:60), где находился Господь, сказал с гневом: «Как Ты не отвечаешь ничего? Разве не слышишь, что они против Тебя свидетельствуют?»

  Но Господь не отвечал ни слова… Раздраженный этим молчанием, первосвященник всего скорее согласился бы счесть его за признание в преступлении, но некоторый остаток приличия еще обуздывал личную ненависть. Между тем, вступив в разговор с Узником, он не мог уже без стыда окончить его ничем. Хитрость саддукея нашла средство, не прибегая к явно несправедливым мерам, не только заставить подсудимого говорить, но и сказать нечто такое, чем весь допрос в немногих словах мог быть совершенно окончен. Как первый служитель Бога Израилева, первосвященник, при всем недостоинстве своем, имел право спрашивать о чем-либо обвиняемого под клятвой: способ допроса, при котором нельзя было не отвечать, не преступив должного уважения к клятве, к сану первосвященника и самому закону. К этому-то средству прибег Каиафа.

  «Заклинаю Тебя, — сказал он с притворным уважением к произносимым словам, — заклинаю Тебя Богом живым: скажи нам, Ты ли Христос, Сын Божий?» (то есть Ты ли Мессия) (Мф. 26:63.)

  «Я, — отвечал Господь, — даже реку вам более, отселе узрите Сына Человеческого (Меня) седяща одесную силы Божьей и грядуща на облацех небесных».

  То есть: вскоре сами дела покажут вам, что Я тот славный Царь, Который, по описанию пророка Даниила, сидит на облаках одесную Ветхого днями (Дан. 7:14).

Что же ничего не отвечаешь (ничесо-же ли отвещеваеши)? и пр. Первосвященник требует объяснения от Самого Господа, без сомнения, не потому, чтобы желал верить Ему, а более для того, чтобы в собственных Его словах уловить Его и найдти новое обвинение. Так заставляет предполагать весь ход дела по обвинению Господа (Мих.).

Затем к Иисусу обратился сам первосвященник с вопросом, почему Он не отвечает на выдвинутые против Него обвинения. Такое требование было противозаконным. Подсудимый не был обязан доказывать свою невиновность, это должны были сделать свидетели обвинения. То, что Иисус молчал, лишь подтверждало Его невиновность. Ср. также Пс. 38:12‑14 (37:13‑15) и Ис. 53:7.

Во второй раз первосвященник прямо спросил Иисуса: «Ты – Помазанник, Сын Бога? », –предварив этот вопрос клятвенной формулой: «Именем Бога Живого заклинаю Тебя ». Употребление клятвы должно было создать впечатление, что Кайафа намерен серьезно и справедливо исследовать дело. Хотя из Евангелия видно, что Иисус никогда не делал прямых заявлений о Своем мессианстве, поводом для такого вопроса, кроме сведений, возможно сообщенных Иудой, послужил вход Иисуса в Иерусалим и последовавшее за ним очищение Храма.

Долгое время среди ученых господствовало мнение, что в иудаизме титул «Сын Бога» не употреблялся в качестве мессианского и, следовательно, первосвященник не мог бы так сформулировать свой вопрос, а значит, перед нами слова, принадлежащие ранней Церкви. Сейчас, после обнаружения кумранских документов, такое утверждение перестало быть аксиомой, и есть достаточно оснований доверять евангелисту.

Сделана была попытка подвергнуть Обвиняемого перекрестному допросу. «Что же ничего не отвечаешь, что они против Тебя свидетельствуют», — вот подлинные слова первосвященника, повторенные в двух евангелиях (Мк. 14:60). Но Он молчал и не отвечал ничего (Мк. 14:61). Допрос был незаконный. Нельзя представлять это молчание следствием негодования на ошибки или на ложь обвинителей или на недобросовестность судей. Что обычные права всякого обвиняемого еврея представлялись уму Иисуса, это мы уже видели. Но чтобы Он надеялся как-либо избежать осуждения, или даже Он желал избежать этого при настоящем положении дела, на это нет никакого указания. Все повествования согласно показывают, что Он уже за несколько времени представлял приближение потрясающего конца своего земного поприща. Изречения, сказанные Им в предвкушении этого конца в течение предшествующих недель, и в особенности в предшествующий день, известны всем и обнаруживают высочайшее самообладание. Эта высота самообладания отличает Его и в этот решительный час. Неточные или злонамеренные пересказы о том, что Он говорил три года тому назад, теперь не обращали на себя его внимания. Он пришел в Иерусалим на смерть не по ошибке; и если мы непременно желаем составить себе некоторое представление о том, какие мысли занимали Его, когда Он безмолвствовал, то можем предположить, что Его занимало то зрелище, которое теперь было пред Его глазами. Вот, наконец, собрались пред Ними сыны дома Израилева в лице своего верховного совета и великого множества народа. Он всегда исповедовал Себя предназначенным и посланным на служение этому народу; теперь они встретились в последний раз; и все века прошедшей истории Израиля представились уму Того, Кто стоял здесь в ожидании Своего приговора.

***

И вопиющая лживость этих свидетельств становилась тем ярче и постыднее, что Узник безмолвствовал. Это красноречивое безмолвие, бывшее в такой разительной противоположности с окружающим шумом лжесвидетельств и наветов, разъярило первосвященника, и он, вскочив с своего председательского места и став посредине полукруговой палаты, как раз пред Христом, запальчиво спросил Его: «что Ты ничего не отвечаешь? что они против Тебя свидетельствуют»?

Евангелисты не дают ни малейшего повода думать, что и после этих неудачных показаний двух последних лжесвидетелей допрос еще продолжался. Теперь никто уже не осмеливался выступить в качестве обвинителя Господа Иисуса Христа. Судебный процесс был проигран, и Обвиняемого по закону должно было немедленно освободить. Но мы знаем, что это совершенно не входило в расчеты врагов Спасителя. В своих неоднократных собраниях синедрион давно уже решил пресечение деятельности, а если возможно, то и смерть Иисуса Христа Мф. 21:46; Мф. 26:3 и след.; Лк. 20:20; Ин. 7:30, 45; Ин. 8:40; Ин. 9:22; Ин. 11:47, 57.. Теперь настала минута, когда нужно было действовать, несмотря ни на что. Со своего председательского седалища поднимается Каиафа и, выступив на средину, сам обращается к Обвиняемому. «Что же ничего не отвечаешь? что они против Тебя свидетельствуют?» Мф. 26:62; Мк. 14:60. – говорит он Господу Иисусу Христу. Но одно молчание было ответом на этот незаконный вопрос первосвященника. Разногласие в показаниях последних обвинителей так явно говорило против себя, что не нуждалось в возражениях со стороны Подсудимого, Который, по закону, открывал на суде свои уста только для своей защиты, а не для обвинения. Видя, что и таким путем нельзя достигнуть желаемой цели, первосвященник, против закона и совести, дает делу такую постановку, какой совершенно не знало древнееврейское судопроизводство. Так плохо сыгравшие свою роль свидетели теперь удаляются из залы заседания, где начинается, так сказать, «процесс при закрытых дверях» Если в зале и оставались некоторые члены, не согласные с мнением и желанием большинства, то лишение почетной судебной должности и отлучение от синагоги, каравшие разгласителя тайных совещаний синедриона (Sanhedr. fol. 31), служили достаточным ручательством за то, что они не выдадут тайну осуждения Господа Иисуса Христа..

Последние свидетели выставили против Иисуса Христа обвинение в хуле. Хотя их показания и не достигли своей цели, тем не менее хитрый первосвященник прекрасно понимал, что именно здесь должен лежать центр тяжести всего судебного процесса; потерять его значило потерять все дело. Не он один, а весь синедрион был хорошо знаком с образом поведения Иисуса Христа и Его речами. Его проповедь о Себе как о Христе и даже Сыне Божием, производившая сильное волнение в народе, не давала покоя верховному судилищу. Еще слишком живо помнилась Его речь в притворе Соломоновом в день обновления, после которой народная толпа схватилась за камни с целью саморасправы с Тем, Кто уж очень ясно исповедовал Себя Сыном Божиим. «Не за доброе дело хотим побить Тебя камнями, но за богохульство, – кричала тогда эта разъяренная толпа, потерявшая, благодаря своим учителям, и малейшую способность понимать глубокий смысл речей Господа; – за то, что Ты, будучи человек, делаешь Себя Богом» Ин. 10:24–39.. Нетрудно было догадаться, что именно в эту сторону удобнее всего направить теперь дело. Но, стоя на почве юридических прав, Господь Иисус Христос считает незаконными допросы председателя и потому хранит молчание. Каким бы путем заставить Его говорить и именно повторить то же исповедание Себя Сыном Божиим?

Судьи ожидали, что Господь, отвечая на ложные показания, даст повод уловить Его в слове. Но он, по предречению древнего пророка, не отверзал уст своих и был безгласен, яко овча, ведомое на заколение, и яко агнец пред стригущим его (Ис. 53:7). И что мог бы сказать своим врагам Божественный Узник? время обличений прошло; оправдания не могли убедить тех, для коих неубедительны были знамения, а изъяснение таинственного смысла слов о воскресении, искаженных лжесвидетелями, было бы встречено неверием.

Молчание Божественного Узника смутило неправедных судей: они чувствовали всю несостоятельность показаний, сделанных против него, и между тем от самого обвиняемого не слышали ничего такого, на чем можно было бы основать обвинение. Тогда Каиафа встал, и, вышедши на средину, где стоял Иисус, сказал Ему: ничесоже ли отвещаваеши, что сии на Тя свидетельствуют? Иисус Христос продолжал молчать и не отвечал ничего: «ответ был бесполезен, когда никто не слушал, и когда суд их имел только наружный вид суда, в самом же деле был не что иное, как нападение разбойников» (свт. Иоанн Златоуст)

Так как для вынесения смертного приговора таких показаний было недостаточно, Каиафа спровоцировал нужное признание: «Заклинаю Тебя Богом живым, скажи нам, Ты ли Христос, Сын Божий?»(Мф. 26:63). Это клятвенная форма, требующая от подсудимого ответа. Господь ответил утвердительной формулой, употребляемой на суде иудеев: «Ты сказал». И добавил: «…даже сказываю вам: отныне узрите Сына Человеческого, сидящего одесную силы и грядущего на облаках небесных» (Мф. 26:64). Ослепленные ненавистью к Спасителю, члены Синедриона увидели в ответе Христа богохульство: будучи Человеком, Подсудимый называет Себя Сыном Бога. В порыве негодования Каиафа разорвал свою одежду (хотя по Закону священникам были запрещены такие поступки – см.: Лев. 10:6) и воскликнул, обращаясь к судилищу: «Он богохульствует! на что еще нам свидетелей? вот, теперь вы слышали богохульство Его! как вам кажется?»(Мф. 26:65–66). Сделав это, первосвященник невольно предсказал, что иудейское первосвященство будет уничтожено и достоинство его отойдет к священству новозаветному.

Синедрион же получил желаемое основание для смертной казни Христа: так по Закону Моисееву наказывалось богохульство. Но сам Синедрион не имел права казнить преступников, это право было у него отнято римской властью (описанная в седьмой главе Деяний апостольских казнь первомученика Стефана – это незаконный самосуд). Вынесенный Христу приговор нужно было утвердить у представителя Рима в Иудее – прокуратора Понтия Пилата. Связанного Христа отвели во двор. Остаток ночи Иисус терпел издевательства от слуг первосвященника: они плевали Ему в лицо, били по щекам и с насмешкой спрашивали: «Прореки нам, Христос, кто ударил Тебя?»(Мф. 26:68).