Евангелие от Марка 14 глава 61 стих

«Ты ли Христос, Сын Благословенного?» «Благословенный» — обычный в лексике набожных иудеев эпитет Бога (или, как здесь, субститут слова «Бог»). Обиход современного иудаизма предполагает, что каждое упоминание Бога сопровождается формулой барух hy «благословен Он». О словосочетании «Сын Божий» в лексике мессианских чаяний того времени по данным одного кумранского текста см. выше в конце примечания к ст. Мк. 1:1.

Председатель Синедриона, Каиафа вызывает Его к ответу. Иисус продолжает молчать. Тогда оставили и эту меру.

Каиафа приступает к Нему торжественно с давно придуманным вопросом. Положительный ответ на это Иисуса должен решить судьбу Его. «Ты ли Христос, Сын Божий?»

На этот вопрос Иисус отвечал: Я – (ты сказал), и так как Иудеи непременно ожидали Мессию в явлении славы, то присовокупил еще яснейшее свидетельство Своего Божественного достоинства, указал на Свое славное пришествие, как предрек пр. Даниил. Следствием сего было только то, что первосвященник раздрал свои ризы, и Синедрион произнес единогласное осуждение Иисуса на смерть, как богохульника.

+++Горский А. В. прот. История Евангельская и Церкви Апостольской. Свято-Троицкая Сергиева Лавра, 1902. С. 221++

Иисус молчал. Да и что было говорить против таких лжесвидетелей, уличавших во лжи самих себя и друг друга? Но это молчание раздражало первосвященника. Он стал допрашивать Иисуса, надеясь вынудить Его на такое признание, какое освобождало бы суд от требования дальнейших доказательств Его вины. Но Иисус молчал. Тогда Каиафа прибег к решительному средству. Ему, как первосвященнику, предоставлялось право допрашивать обвиняемого под клятвой. И вот, он обращается к Иисусу с требованием под клятвой ответить ему на тот вопрос, какой будет предложен. Заклинаю Тебя Богом живым, — говорит он, — скажи нам, Ты ли Христос, Сын Божий?.

Между тем, Господь не отвечал на эти лжесвидетельства, так же как и на первое (Мф. 26:63). То, что Он мог сказать в объяснение смысла слов Своих, не послужило бы к Его оправданию: смерть Его уже была решена в сердце первосвященников. С другой стороны, поскольку слова Господа заключали в себе символическое предсказание о Его смерти и воскресении, то пояснение их смысла было бы странно и бесполезно в настоящих обстоятельствах и привело бы только к недоумениям и насмешкам. Молчание, наконец, было самым лучшим ответом уже потому, что свидетели не были согласны между собой, а такое разногласие делало их показания совершенно недействительными перед законом.

  Судьи, при всей личной ненависти к Подсудимому, сами чувствовали слабость лжесвидетельств; но величественное молчание Его для мелкого самолюбия казалось непростительным невниманием или презрением. Если бы Господь защищал Себя, то могли надеяться, что в собственных Его словах найдется что-либо противное закону; ибо первосвященники и книжники не раз испытали на себе строгость Его обличений, воспринятую ими как дерзость и богохульство. И вот Каиафа, который доселе сидел на своем месте и сохранял, хотя не без принуждения, важность председателя нечестивого совета, первый потерял терпение, встал со своего места и, выступив на середину (Мк. 14:60), где находился Господь, сказал с гневом: «Как Ты не отвечаешь ничего? Разве не слышишь, что они против Тебя свидетельствуют?»

  Но Господь не отвечал ни слова… Раздраженный этим молчанием, первосвященник всего скорее согласился бы счесть его за признание в преступлении, но некоторый остаток приличия еще обуздывал личную ненависть. Между тем, вступив в разговор с Узником, он не мог уже без стыда окончить его ничем. Хитрость саддукея нашла средство, не прибегая к явно несправедливым мерам, не только заставить подсудимого говорить, но и сказать нечто такое, чем весь допрос в немногих словах мог быть совершенно окончен. Как первый служитель Бога Израилева, первосвященник, при всем недостоинстве своем, имел право спрашивать о чем-либо обвиняемого под клятвой: способ допроса, при котором нельзя было не отвечать, не преступив должного уважения к клятве, к сану первосвященника и самому закону. К этому-то средству прибег Каиафа.

  «Заклинаю Тебя, — сказал он с притворным уважением к произносимым словам, — заклинаю Тебя Богом живым: скажи нам, Ты ли Христос, Сын Божий?» (то есть Ты ли Мессия) (Мф. 26:63.)

  «Я, — отвечал Господь, — даже реку вам более, отселе узрите Сына Человеческого (Меня) седяща одесную силы Божьей и грядуща на облацех небесных».

  То есть: вскоре сами дела покажут вам, что Я тот славный Царь, Который, по описанию пророка Даниила, сидит на облаках одесную Ветхого днями (Дан. 7:14).

Что Ты ничего не отвечаешь (не отвещаваеши ли ничесо же)? и пр. Первосвященник требует объяснения от Самого Господа, без сомнения, не потому, чтобы желал верить Ему, а более для того, чтобы в собственных Его словах уловить Его и найти новое обвинение. Так заставляет предполагать весь ход дела по обвинению Господа (Мих.). Он же (И. Христос) молчаше (молчал). Молчал, потому что видел, что возводимое на Него обвинение не имеет никакой силы даже в глазах самих судей, что первосвященник только изыскивал в самых словах Его повод к обвинению (Мих.). „Ответ был бесполезен, замечает св. Златоуст, когда никто не слушал и когда суд имел только наружный вид суда, в самом же деле было не что иное, как нападение разбойников». Между тем само дело говорило о себе очень ясно. И не исполнилось ли здесь вместе с тем пророчество Исаии: яко овча, на заколение ведомое, и яко агнец пред стригущим его безгласен (Ис. 53:7)? – Ты ли еси Христос, Сын Благословеннаго? У еванг. Матфея прибавлено: Заклинаю Тя Богом живым, скажи и пр. – Богом, Который карает ложно клянущихся Его именем. Это обычная формула заклинания, когда требовалось на суде, чтобы обвиняемый непременно отвечал на вопрос обвиняющего, и отвечал сущую правду. Им обыкновенно призывали Бога во свидетеля, чтобы пред лицом Самого Бога обвиняемый не скрывал истины. Богом живым, т. е. истинным. Бог называется живым в противоположность идолам, богам мертвым, т. е. не истинным, ложным. Ты ли еси Христос (Meccия), Сын Благословеннаго, т. е. Бога, имя Которого вовеки благословенно? На такой торжественный, именем Божиим сделанный, вопрос, и притом относительно истины, для которой И. Христос и жил, Он ответил. Иисус же рече (сказал): Аз есмь (Я). При этом, замечает один из толкователей Евангелия (Тр. л.): „Вопрос Господу Каиафой поставлен был так, что грешно было не отвечать, и из всякого ответа на него судьи могли вывести обвинение Ему. Если Он скажет да, Его объявят богохульником, а если – нит, то Его обвинят, как обманщика, потому что пред народом явно выдавал Себя за Мессию». Хотя Господь знал, что судьи не уверуют в Него, замечает Зигабен, однакож говорит, чтобы потом они не могли сказать: если бы Он исповедал Себя после заклинания, то мы уверовали бы в Него». Одесную сидяща силы, или Сильного, т. е. Бога. Сидеть одесную царя или какого великого человека значит иметь особенное достоинство (Чит. в объясн. Мк. 10:37). Тут Господь указывает на слова 109 псалма царя и пророка Давида, где Мессия изображается сидящим одесную всесильного Бога, и тем прямо подтверждает Свой ответ, что он действительно Мессия (Чит.в объясн. Мк. 12:36 и др.). Грядущаго на облаках (со облаки) небесных – (т.е.для всемирного суда). Этими словами Господь указывает на изображение Мессии в книге прор.Даниила (Дан. 7:13 – 14) и также подтверждает Свой ответ на вопрос первосвященника. „Я действительно Мессия, и вы увидите Меня в том величии и славе, в каких изображали Мессию древние пророки, как бы так отвечал И. Христос. Посему образумьтесь. Кого вы судите? Судите Судию всего мира. Вы этим осуждаете самих себя».

Надо думать, что в Гефсимании и Петр бежал со всеми (ст. 50). Однако, в начале суда, он уже во дворе первосвященника (ст. 54). Он идет за Иисусом.

Во второй раз первосвященник прямо спросил Иисуса: «Ты – Помазанник, Сын Благословенного?» «Благословенный» – этот описательный оборот употреблен вместо имени Божьего, но он звучит не совсем по-еврейски. Вероятнее всего, первосвященник сказал: «Сын Святого, да будет Он благословен».

Долгое время среди ученых господствовало мнение, что в иудаизме титул «Сын Бога» не употреблялся в качестве мессианского и первосвященник не мог бы так сформулировать свой вопрос. Следовательно, перед нами слова, принадлежащие ранней Церкви. Сейчас такое утверждение перестало быть аксиомой, и есть достаточно оснований доверять евангелисту.

См. комм. к Мф. 26:62, Мф. 26:65

***

Каиафа мог бы закончить следствие на этом пункте и приступить к собиранию голосов. Но, с свойственною ему лицемерною проницательностью, он сознавал, что все взводимое на Христа обвинение, даже в самом лучшем случае, было преступлением только в глазах иудеев, что приводимыя в пользу его показания могли легко подвергнуться критике, и что безмолвие Узника в конце концов могло и не означать сознания Нм Своей виновности. Его гордость, однако, была затронута таким отношением к нему, как к председателю судилища, со стороны Узника, и ему во что бы то ни стало хотелось добиться от последнего ответа, чтобы поддержать свое собственное достоинство. Кроме того, было бы лучше не входить дальше в это дело, которое могло продлить заседание и испортить весь замысл, так как утро могло настать раньше, чем Иисус мог быть передан в надежныя руки римлян. Верный змеиному коварству дома Анны, он порешил скорее привести дело к главному пункту, заставив Христа, если возможно, высказаться в том смысле, который мог бы быть одинаково истолкован в смысле преступления, как с точки зрения иудейской, так и с точки зрения римской. Он надеялся во всяком случае добиться признания того, что могло бы быть перетолковано в государственное преступление, потому что, при своем знании натуры людей, он понимал, что его Узник, остававшийся доселе безмолвным, мог бы дать откровенный ответ и раскрыть свои сокровенныя мысли, когда того потребует честь.. По всему можно было видеть, что он, как энтузиаст и зилот, готов был умереть за свои идеи. И вот, в упор глядя на Узника, первосвященник, с свойственной ему оффициальной торжественностью, прямо приступил к существу дела и обратился к Христу с торжественным клятвенным вопросом: “заклинаю Тебя Богом живым, скажи нам, Ты ли Христос, Сын Божий?» (Мф. 26:63).

Молчание длится не долго. Если у двух последних лжесвидетелей оказался недостаток наглости и уменья повести свое дело, то эти качества найдутся в избытке у хитрого саддукея. В тот момент, когда он уже мало владел собою, его душу озаряет внезапное вдохновение зла. В его распоряжении есть одно верное средство заставить говорить Молчавшего в сознании своей правоты: это – заклятие именем Божиим. Правда, это средство совершенно незаконное.

В древнееврейском уголовном судопроизводстве практиковалось особого рода заклятие только по отношению к свидетелям, и то лишь в том случае, когда последние из-за каких-нибудь эгоистических расчетов не желали давать показания, следовательно, как побудительное средство при намеренном и упорном запирательстве свидетелей Лев. 5:1. Притч. Сол. 29:24. Schebuioth IV, 1 (Surenh. IV, p. 302).. Знало право Моисея и право раввинов клятву и для обвиняемого, но только по делам денежным. Что же касается уголовных преступлений, то даже к свидетелю, желавшему клятвою подтвердить истину своих показаний, оно относилось с недоверием Kidduschin f. 43: «Свидетель, клятвою доказывающий свою достоверность, не может считаться свидетелем».. Каким же образом это в высшей степени осторожное законодательство могло допустить клятву для обвиняемого в таком преступлении, которое наказывалось смертию? Какой преступник не решится на ложную клятву, раз таким путем он может избежать угрожающей казни? Допускать в таких случаях клятву для обвиняемого значило толкать преступника на совершение другого важного преступления, и потому ни право Моисея, ни право раввинов не знало клятвы для обвиняемого в уголовном преступлении. Мало того. Весьма интересно отношение еврейского судопроизводства и к собственному признанию обвиняемого в уголовном деле. Законодательство Моисея совершенно не знает такого признания и нигде не рекомендует его в качестве доказательного средства. По меньшей мере два свидетеля необходимы для доказательства уголовного преступления. Вот его основное требование относительно уголовного судопроизводства, вся сила которого сосредоточивалась в свидетельских показаниях. Если бы, так сказать, свидетелем против себя мог быть и сам подсудимый в своем признании, тогда такое положение, как «по словам одного свидетеля не должно предавать смерти», не имело бы места в праве Моисея Втор. 17:6. Процессы Ахара (Иис. Нав. 7:19), Ионафана (1 Цар. 14:43), амалекитянина, принесшего Давиду весть о смерти Саула (2 Цар. 1:10), были обставлены такими исключительными условиями, что не могут говорить об обычной судебной практике того времени.. Что касается права раввинов, то здесь отрицательное отношение к собственному признанию обвиняемого в уголовном преступлении высказано уже совершенно ясно и определенно. «Наш закон, – говорит Маймонид, – никого не осуждает на смерть на основании его собственного признания» Sanhedr. IV, 2 (Surenh. pars IV, pag. 234). Nemo morte afficiatur suo testimonio, – говорит и рабби Бартенора. Ibid.. «Так учат наставники, – говорит Кокцей, – что никто на основании собственного признания или прорицания пророка не может быть предан смерти» Ibid.. Не только смертная казнь, но даже бичевание не могло быть присуждено кому-нибудь на основании одного его собственного признания.

Таким образом, председатель синедриона не имел никакого права, во-первых, требовать от Господа Иисуса Христа ответа под угрозою проклятия и, во-вторых, на основании только таких, незаконно вынужденных слов Подсудимого составлять обвинительный приговор. Но что закон для Каиафы в эту минуту! «Заклинаю Тебя Богом живым, скажи нам, Ты ли Христос, Сын Божий?» Мф. 26:63. – торжественно обращается он к Иисусу Христу.

Судьи ожидали, что Господь, отвечая на ложные показания, даст повод уловить Его в слове. Но он, по предречению древнего пророка, не отверзал уст своих и был безгласен, яко овча, ведомое на заколение, и яко агнец пред стригущим его (Ис. 53:7). и что мог бы сказать своим врагам Божественный Узник? время обличений прошло; оправдания не могли убедить тех, для коих неубедительны были знамения, а изъяснение таинственного смысла слов о воскресении, искаженных лжесвидетелями, было бы встречено неверием.

Молчание Божественного Узника смутило неправедных судей: они чувствовали всю несостоятельность показаний, сделанных против него, и между тем от самого обвиняемого не слышали ничего такого, на чем можно было бы основать обвинение. Тогда Каиафа встал, и, вышедши на средину, где стоял Иисус, сказал Ему: ничесоже ли отвещаваеши, что сии на Тя свидетельствуют? Иисус Христос продолжал молчать и не отвечал ничего: «ответ был бесполезен, когда никто не слушал, и когда суд их имел только наружный вид суда, в самом же деле был не что иное, как нападение разбойников» (свт. Иоанн Златоуст). Первосвященник был поставлен в крайнее затруднение, но тотчас нашел верное средство, устранив затруднение, привести дело к желаемому концу: в присутствии высшего судилища Каиафа решился употребить способ допроса, на который нельзя было не отвечать, не преступив должного уважения к закону. Заклинаю Тя Богом живым, – сказал он, обращаясь к Узнику, – да речеши нам, аще Ты еси Христос, Сын Божий, Сын Бога благословеннаго? вопрос поставлен прямо, без всяких околичностей и так хитро, что в случае утвердительного ответа можно было бы осудить Узника как богохульника, а в случае отрицательного ответа – поставить Его свидетелем против себя самого и обвинить как обольстителя народа; в том и другому случае – смертный приговор (Лев. 24:15, 16; Втор. 18:20). 

Так как для вынесения смертного приговора таких показаний было недостаточно, Каиафа спровоцировал нужное признание: «Заклинаю Тебя Богом живым, скажи нам, Ты ли Христос, Сын Божий?»(Мф. 26:63). Это клятвенная форма, требующая от подсудимого ответа. Господь ответил утвердительной формулой, употребляемой на суде иудеев: «Ты сказал». И добавил: «…даже сказываю вам: отныне узрите Сына Человеческого, сидящего одесную силы и грядущего на облаках небесных» (Мф. 26:64). Ослепленные ненавистью к Спасителю, члены Синедриона увидели в ответе Христа богохульство: будучи Человеком, Подсудимый называет Себя Сыном Бога. В порыве негодования Каиафа разорвал свою одежду (хотя по Закону священникам были запрещены такие поступки – см.: Лев. 10:6) и воскликнул, обращаясь к судилищу: «Он богохульствует! на что еще нам свидетелей? вот, теперь вы слышали богохульство Его! как вам кажется?»(Мф. 26:65–66). Сделав это, первосвященник невольно предсказал, что иудейское первосвященство будет уничтожено и достоинство его отойдет к священству новозаветному.

Синедрион же получил желаемое основание для смертной казни Христа: так по Закону Моисееву наказывалось богохульство. Но сам Синедрион не имел права казнить преступников, это право было у него отнято римской властью (описанная в седьмой главе Деяний апостольских казнь первомученика Стефана – это незаконный самосуд). Вынесенный Христу приговор нужно было утвердить у представителя Рима в Иудее – прокуратора Понтия Пилата. Связанного Христа отвели во двор. Остаток ночи Иисус терпел издевательства от слуг первосвященника: они плевали Ему в лицо, били по щекам и с насмешкой спрашивали: «Прореки нам, Христос, кто ударил Тебя?»(Мф. 26:68).