Евангелие от Марка 1 глава 6 стих

69. Но святые Матфей и Марк хотели показать его пророческое достоинство и в одежде, и в препоясании, и в пище: Иоанн имел одежду из верблюжьего волоса и пояс кожаный на чреслах своих (Мф. 3:4) и ел акриды и дикий мед (Мк. 1:6). Предтеча Христов не хотел, чтобы пропали без пользы шкуры нечистых животных, и своей одеждой знаменовал пришествие Христа, Который, приняв на Себя звериные и по безобразным делам нашим замаранные грязью грехи нечистого язычества, на победном Кресте совлек с Себя одежду нашей плоти.

70. А кожаный пояс означает, что наша плоть, прежде отягощавшая нашу душу, по пришествии Христа стала не помехой, а препоясанием. Давид сказал: На вербах мы повесили органы наши (Пс. 136:2), а апостол говорит, что мы не надеемся на плоть, но имеем уверенность в теле (см. Флп. 3:3), не полагаемся на удовольствия, но полагаемся на скорби, потому что мы пламенеем духом (см. Рим. 12:11) и препоясаны для исполнения небесных заповедей: душа наша проникнута порывом благочестия, тело готово к служению.

71. Пища пророка — также знак его служения и вестник тайны. Какое дело более бесполезно для человека, чем собирание акрид, и в то же время что полнее показывает тайну пророческого служения? Чем более акриды бесполезны для еды и непригодны для употребления, склонны убегать при прикосновении, бесцельны в своей прыгучести, трескучи голосом, тем больше они подходят для изображения языческого народа, который не трудился и не приносил плода, но легкомысленно и невнятно испускал только звуки ропота, не зная Слова жизни. Вот такой народ — пища для пророков, потому что чем больше собирается народа, тем обильнее плод пророческих уст. А дикий мед прообразует благодать Церкви: он находится не в улье закона, принесенный потомством иудейского народа, но рассеян среди полей и лесов, где блуждают язычники, почему и сказано: Мы обрели его в полях дубравных (Пс. 131:6).

72. Пророк ел дикий мед, предсказывая, как народы насытятся медом из скалы, согласно написанному: Насытил их медом из скалы (Пс. 80:17). Также Илию вороны питали в пустыне приносимым издалека хлебом и полезным питьем (см. 3 Цар. 17:6), тем самым знаменовалось, что языческие народы, которые были грязного цвета от безобразных своих дел и прежде искали пищу среди смрадной падали, теперь сами окажутся пророкам пищей, приходящей издалека. Для пророков пища — исполнение божественной воли, как явил Господь: Моя пища — творить волю Пославшего Меня (Ин. 4:34).

Иоанн, казалось бы, сам мог стать высшим служителем закона¹, однако он предпочел роль провозвестника нового служения, а не последователя и наследника старого, и учил незыблемому пониманию истины. Просвещенный Духом, он избрал проповедь новозаветных таинств людям, позванным в пустыню, а не служение в Храме для тех, кто приходил бы к нему, как к члену почетного ветхозаветного священства, существовавшего в то время. Иоанн выбрал жажду и голод в долгом одиночестве, а также одежду из шерсти верблюдов, которую он подпоясывал кожаным ремнем, поставив такое одеяние выше шитых золотом одеяний священников.

Именно так, братья мои, заслугами высшей праведности он и снискал себе славу пророка. И хотя явил небрежение священничеством отца, он, несомненно, стал лучшего священничества провозвестником и предтечей.

Говоря о Крестителе, евангелисты смотрят на него, как на богопосланнаго пророка и собственно в качестве Предтечи Мессии, что они выражают, указывая исполнение в нем ветхозаветных пророчеств о приготовителе пути Господу, Ангеле Божием. У всех них находится цитат из пророка Исаии 40, 3, но у ев. Луки он приведен полнее (Ис. 40:3—5.). А ев. Марк, обыкновенно мало в, своем Евангелии сносящий новозаветныя события с ветхозаветными пророчествами, в данном случае, напротив, имеет еще цитат из Мал. 3,1, который в Евангелиях Матфея (Мф. 11:10) и Луки (Лк. 7:27) передается как высказанный Иисусом Христом в свидетельстве Его о Крестителе. Пророчество Исаии в указанном месте относится прежде всего и ближайшим образом к возвращению иудеев из плена вавилонскаго, которое пророк изображает, как предводительствуемое Самим Богом и предшествуемое вестником, возглашающим, чтобы в пустыне, по которой имеет пройти Господь с Своим народом, приготовили Ему путь прямой и ровный: углубления наполнили насыпями, а горы и холмы срыли и пр. Это пророчество евангелисты (и сам Иоанн Креститель Ин. 1:23.) изъясняют в прообразовательном смысле и под Господом, шествующим во главе Своего народа при возвращении последняго из плена, разумеют Мессию, а под вестником—Его предтечу, Иоанна; пустынею в этом духовном смысле будет самый народ израильский, а ея неровности, которыя следует устранить, как препятствия к пришествию Мессии, суть грехи человеческие; отсюда в сущность проповеди Иоанна: покайтеся.Это преобразовательное пророчество Исаии последний из ветхозаветных пророков, Малахия, высказывает прямо, называя приготовляющаго путь Мессии Предтечу Ангелом Господним.

Время выступления Иоанна Крестителя на проповедь у ев. Марка вовсе не указано; у ев. Матфея очень обще и неопределенно: в те дни, один св. Лука дает точное хронологическое определение—чрез обозначение гражданскаго и церковнаго состояния Палестины в то время (Лк. 3:1—2). Подробность, с какою евангелист делает это обозначение, показывает, какое важное значение в евангельской истории имеет явление Крестителя на проповедь. В то же время евангелист хотел чрез это изобразить то состояние мира, при каком имело совершаться искупительное служение Иисуса Христа роду человеческому. Иудея в то время была уже обращена в римскую провинцию; поэтому евангелист определение времени дает прежде всего чрез обозначение года правления римскаго императора (15-й год Тиверия Кесаря—779-й год О. Р. - со времени его соправительства Августу). Далее евангелист обозначает сначала гражданских правителей Палестины—прокуратора в Иудее Пилата и тетрархов: Ирода Антипу, Филиппа и Лисания ¹; потом граждански-церковнаго, и, наконец,—церковнаго (Анну и Каиафу) ².

Место выступления Иоанна Крестителя на проповедь ев. Марк называет пустынею,а ев. Матфей ближе определяет эту пустыню, называя ее иудейскою. Этим именем называлась полоса земли, которая тянется на западной стороне Мертваго моря и продолжается по западной стороне реки Иордана, на север от Мертваго моря—до Иерихона. Что эта пустыня и по евангелистам имеет указанное положение, это видно из дальнейшаго указания их на Иордан, как место крещения Иоанном приходивших к нему (Мф. 3:6. Мк. 1:5.). Евангелист Лука место,где был «глагол Божий к Иоанну», точно также называет пустынею (3:2), а дальнейшим изображением (ст. 3) он обнимает всю деятельность Иоанна Крестителя не только в ея начале, но и после (ср. Ин. 1:28. 3, 23).

Внешним видом своим, описание котораго дают евангелисты Матфей (3:4) и Марк (1:6.), Иоанн Креститель напоминал Илию Фесвитянина (4 Цар. 1:8, в духе и силе котораго он должен был предшествовать Мессии по пророчеству Малахии (4:5) и по предсказанию Архангела Гавриила (Лк. 1:17.). Иудеи того времени, на основании указаннаго пророчества Малахии, ожидали пред пришествием Мессии явления Илии Пророка, который, по их представлению, должен был воскреснуть (Ин. 1:21.). Таким образом Иоанн уже видом своим указывал осуществление на себе этих ожиданий. Образ жизни Иоанна был аскетический, так как, согласно архангельскому предсказанию (Лк. 1:15), он был Назорей; пищею его служило то, что могла предложить ему суровая пустыня, где он жил до дня явления своего Израилю и где теперь проводил время, свободное от обращения с народом это—акриды, некоторый вид саранчи, дозволенный законом к употреблению (Лев. 11:22.), и дикий мед, сладкий сок, истекавший из некоторых деревьев, как, напр., пальмы и фиги (1 Цар. 14:25 и д.).

Так как св. Лука один разсказывает о явлении Иоанна в связи с предшествующею его жизнию, которую Иоанн после дома родительскаго проводил в пустынном уединении (1,80.), то у него одного находится и указание, что Иоанн вышел из этого уединения и выступил на проповедь в качестве Предтечи Мессии в силу особеннаго на то повеления Божия: быст глагол Божий к Иоанну (3:2.). Об этом чрезвычайном откровении свидетельствует впоследствии и сам Иоанн (Ин. 1:33.), в каковом свидетельстве дано и содержание этого откровения.

Деятельность Иоанна Крестителя евангелисты Марк (1:4.) и Лука (3:3.) в общем очерчивают одинаково, говоря, что крестил и проповедовал крещение покаяния для прощения грехов. Евангелист Матфей выражает то же самое, приводя собственныя слова Крестителя (3:3.): покайтеся, приближибося царствие небесное*1. Но этим Матфей в то же время показывает нам, что проповедь и вообще деятельность Крестителя с самаго начала уже имела прямое и определенное отношение к царству Мессии. Покаяние(μετανοία) есть живое сознание своей греховности, сопровождающееся сердечною печалию о своем греховном состоянии и твердою решимостию воли переменить дурную жизнь на добрую (2 Кор. 7:9, 10.). Что так Креститель понимал покаяние, к которому он призывал собиравшийся около него народ, это видно из того, что единственное спасение для грешников от грядущаго гнева он указывал в плодах сообразных с покаянием (Мф. 3:8. Лк. 3:8). Но проповедь Иоанна о покаянии не была только требованием внутренняго, душевнаго раскаяния во грехах: приходившие к нему креститься исповедывали пред ним грехи свои(Мф. 3:6. Мк. 1:5). Это-то сердечное покаяние, которое кающийся выражал внешне, исповедуя пред Иоанном грехи свои, евангелисты называют покаянием во оставление грехов (εις αφεσιν Αμαρτιών), то-есть как видно из Мф. 3, И и паралл., оно подготовляло или вело к прощению грехов, ибо действительное прощение грехов могло быть только по совершении Иис. Христом искупления людей от проклятия за грех.

Внешним же символическим выражением, свидетельством или печатию покаяния было ирещение,погружение в воде (βάπτισμα), которое поэтому и называется крещением покаяния, т.-е. крещением, требующим покаяния, имеющим последнее как свое необходимое предваряющее условие. Ни один из ветхозаветных пророков, часто возвышавших свой вдохновенный голос, призывая парод к нравственному исправлению, не проповедывал и не совершал крещения. Проповедь Иоанна о покаянии сопровождается крещением собственно вследствие того, что она есть в то же время проповедь о приблизившемся царствии небесном.. Крещение его есть поэтому свидетельство, печать не только сердечнаго раскаяния во грехах, но и живой веры во грядущаго, уже находящагося среди людей, Мессию (Мф. 3:2, 11 и паралл.). Апостол Павел говорит: „Иоанн крестил крещением покаяния, говоря людям, чтобы веровали в Грядущаго по нем, то-есть во Христа Иисуса» (Деян. 19:4.). Поэтому думают, что крещение Иоанн совершал во имя Грядущаго и собственно всегда в определенной формуле: „крещаю тебя во имя Грядущаго»— εις τον Ερχόμενον (ср. 1 Кор. 10:2.). Но сам Иоанн свидетельствовал, что совершаемое им крещение не есть окончательное вполне достаточное для спасения: я крещу вас в воде в покаяние, но Идущий заямою... будет крестит вас Духом Святым и огнем (Мф. 3:11 и паралл.), следовательно крещение Иоанново не низводило на крещаемаго благодать Духа Святаго, исцеляющую человека от греха; это было только крещение в воде, хотя и в покаяние, т.-е. имело целию пробудить в крещаемых покаяние, было, следовательно, обрядом, а не таинством. К таинству крещения оно подготовляло людей, будучи прямо в этом своем значении объясняемо Иоанном в вышеприведенных словах. ;

Об образе жизни Иоанна и крещении им народа говорят только два евангелиста Матфей и Марк. Оба они, хотя кратко, но в сильных выражениях изображают самый строгий, самый суровый образ жизни Иоанна, который вполне отвечал его проповеди о покаянии. Так одежду он носил из верблюжьего волоса – род грубой власяницы, означающей скорбь (4 Цар. 6:30; Иов. 16:15; 3 Цар. 21:27); опоясывался простым, кожаным поясом. Внешний вид его вообще напоминал великого ветхозаветного борца теократии – Илию, о котором говорится, что он носил власяную одежду и кожаный пояс на чреслах (4 Цар. 1:8). Пищею служили ему акриды и дикий мед. Акриды – это род большой саранчи, Употребление в пищу известной породы саранчи дозволено было законом (Лев. 11:22). Около монастыря св. Герасима на Иордане реке рястут акриды. Они походят на зеленые деревца, величивою с обычный куст нашей сирени, и имеют кругловатые, солоноватые на вкус листочки, которые можно есть как салат и как приварок. По мнению Еписк. Порфирия, ими-то и питался Иоанн Предтеча, а не саранчею, называемою акриды. См. журн. Мин. Народн. Прос, 1901 г. Сент. стр. 178. которою питаются на востоке бедные люди. По описаниям путешественников См. Описания Riley’я в журн. Знание 1876 г. янв. стр. 22. насекомое это имеет приятный ореховый вкус. Особенно вкусное блюдо составляет саранча, лишенная ножек и крыльев и поджаренная на коровьем масле. Но Иоанн Креститель, несомненно, принимал эту пищу без приправ; сваренная же просто в воде она была скудною пищею. Под диким медом обыкновенно разумеют мед диких пчел, который можно было найти там и сям в скалистых утесах: на вкус этот мед весьма горек и противен (Афан. Вел.). Некоторые, впрочем, думают (напр., Шанц), что диким медом называется у евангелистов сок, выжимаемый из листьев медовых дерев. Только этот мед бывает не всегда; его можно добывать не более как в мае и июне. См. Коммент. Кейла на Ев. Maтфeя, стр. 99, примеч. 1 Во всяком случае, все у Иоанна было бедно и всего в недостатке. В некоторые времена года у него могло не доставать акрид, или меду, и потому у простого народа составилось мнение, что Иоанн ничего не ел и не пил, как и Христос говорил о нем: прииде Иоанн ни ядый, ни пияй (Лк. 7:33); потому что он действительно так мало вкушал пищи, что, в сравнении с другими, о нем можно сказать, что он ничего не ел, не пил. Таким образом, самая его жизнь была проповедью покаяния и воздержания и, без сомнения, имела огромное влияние на народ; по крайней мере, когда он начал проповедовать и крестить, то все неудержимо устремились к нему на Иордан, как будто в Иерусалим на праздник Пасхи: тогда исхождаше к нему Иерусалима, и вся Иудея, и вся страна Иорданская (Мф. 3:5). Евангелист Матфей для большей торжественности речи употребляет название города и страны вместо жителей. У св. Марка нет такого торжествеиного тона. Предназначяя свое Евангелие для христиан из язычников, он прежде называет иудейскую страну, а потом жителей главного города – иерусалимлян: и исхождаше к нему вся иудейская страна, и иерусалимляне. Иерусалим ставит он на первом месте потому, что город этот был средоточием не только в Иудее, но и во всей Палестине. Под страною Иорданскою. (τη περίχωρος τε Ιορδάνε) разумеется вся долина по обеим сторонам реки Иордана от Тивериады до Мертвого моря.

Приходившие к Иоанну исповедовали грехи свои и крестились: и крещаюуся во Иордане от него, исповедающе грехи своя (Мф. 3:6. Срав. Mк. 1:5). Крещение совершалось чрез погружение в воду, как это показывает глагол βαπτιξειν от βαπτω – погружаю. В таком смысле употребляет его и апостол Павел в посл. к Рим. 6:3.

Некоторые из новейших ученых (Лигтфот, Бенгель и друг.) думают, что крещение Иоанново есть не что иное, как прозелитское крещение; но это мнение не имеет никакого исторического основания. Ни в книгах ветхого завета, ни в книгах нового завета, ни у Филона, ни у Иосифа Флавия, ни у древнейших таргумистов нет ни малейшего намека на то, чтобы для принятия иудейства требовалось крещение, как особый самостоятельный обряд. Да и сами иудеи того времени были убеждены, что право крестить будет иметь только Мессия, когда придет, и предтеча Его – Илия, или другой какой-либо пророк (Ин. 1:25). „В первый раз, говорит Кейль в своей библ. археологии, Библ. археол. Кейла в русск. перев. Киев, 1871 г. Часть первая, стр. 399. оно (то есть крещение прозелитов) ясно упоминается в вавилонской гемаре и введено в употребление не ранее как по совершенном уничтожении жертвенного культа, на место упраздненной жертвы, и то только в третьем столетии, как в собственном смысле обряд принятия в религиозное общество, выведенный из очищений или омовений, которые во все времена могли соединяться с обрезанием язычников, так как закон Моисеев требовал от лиц нечистых омовений в воде, как очистительного средства для принятия участия в религиозных торжествах (Исх. 19:10). Но если прозелитское крещение, справедливо заключает Кейль, позднейшего происхождения, то, естественно, нельзя выводить из него крещения Иоаннова и христианского. Скорее наоборот иудеи, после уничтожения их храмового культа, могли заимствовать от христианского крещения повод к тому, чтобы употреблявшееся у них дотоле простое очищение купаньями, которое совершал сам очищаемый, преобразовать в формальное крещение как обряд принятия в религиозное общение».

He имеет ничего общего Иоанново крещение и с омовениями, которых требовал закон Моисеев. Иудейские омовения были большею частью действиями, имеющими целью удалить телесные осквернения, и могли повторяться столько раз, сколько требовалось новыми осквернениями. Ho крещение должно было совершаться только однажды, и те, которые искали его, могли получить его только от руки Иоанна. Таким образом, крещение Иоанново было совершенно новым, неизвестным в ветхозаветной практике, обрядом и представляет совершенную противоположность омовениям и очищениям, предписанным законом.

Но будучи вполне самостоятельным по отношению к иудейским омовениям, крещение Иоанново не имело само по себе оправдывающего значения для человека; оно выражало собою только общий смысл всего служения Предтечи, и как цель последнего состояла в том, чтобы нравственно приготовлять людей к принятию Грядущего Искупителя, так и крещение имело только приготовительное нравственное значение, как обряд, приводящий людей к другому высшему духовному крещению Христову. Предтеча должен был только предначать то, совершение и окончание чего принадлежало уже Иисусу Христу. Отцы и учители церкви, рассуждали о силе и значении крещения Иоаннова, называют его вообще приготовительным крещением – βαπτισμα εισαγωγικόν. Так пo словам бл. Августина, „Иоанн преподавал такое крещение, которое принявшего оное побуждало признать необходимым крещение Господа. Те не возрождаются, которые крещаются крещением Иоанновым; им только для Господа люди были приготовлены, и только в Нем одном могли получить возрождение». Contr. Donat, lib. V, c. X. По словам Кирилла александрийского, „как закон Моисеев служил некоторым образом приготовлением к будущим благам и духовному богопочтению, заключая в себе сокровенную истину: так и крещение Иоанново, относительно к крещению Христову, содержит в себе приготовительную силу». In Johan. lib. II, c. 57. „Крещение Иоанново говорит св. Златоуст, только предуготовляло другое (крещение христианское); оно только в зародыше и обетовании заключало то, что последнее совершало самым делом». Беседа 24. Так как в крещении Иоанна недоставало возрождающей силы Духа Святого, то в параллель с ним может быть справедливо поставлено крещение учеников Господа (Ин. 4:1–2) до установления Им таинства; или же его можно уподобить христианским оглашениям, предваряющим таинство крещения: как через эти оглашения верующие убеждаются в своей нравственной нечистоте и необходимости благодатного возрождения для нравственнодоброй жизни, так и в крещении Иоанновом человек глубоко сознавал свою греховность и желал нравственного исправления. Предуготовительное значение своего крещения сам Иоанн ясно засвидетельствовал в словах: и аз не ведех его: но да явится Израилеви, сего ради приидох аз водою крестя (Ин. 1:31), т. е. я крещу водою, чтобы явился Мессия, a, так как он соединял свое крещение с исповеданием грехов, то и называет его крещением покаяния, а не банею возрождения, как называется христианское крещение у ап. Павла (Тит. 3:5).

Исповедание грехов предшествовало крещению и служило, так сказать, приготовлением к нему. Никто не мог получить от Иоанна крещение до тех пор, пока не доказал своей искренности смиренным и всенародным исповеданием Слово έξομολογου μενοι – исповедующе, употребленное евангелистами, с усиливающим έξ, указывает именно на то, что покаяние было открытым, всенародным. своих грехов (Мф. 3:6; Мк. 1:5). Таким открытым покаянием каждый показывал, что действительно желает переменить жизнь греховную на жизнь святую, богоугодную.

Итак, искреннее, сердечное исповедание грехов, исповедание пред всеми людьми, было необходимым условием крещения, как и само крещение необходимо было для цели его проповеди о покаянии и вместе для того, чтобы приготовить людей к принятию Искупителя.

Строгий подвижник, носивший самую грубую одежду из верблюжьего волоса и питавшийся акридами (род саранчи) и диким медом, он представлял собою резкую противоположность современным ему наставникам и руководителям еврейского народа.

Наиболее краткое и емкое описание проповеди Предтечи находится в Евангелии от Марка:

Явился Иоанн, крестя в пустыне и проповедуя крещение покаяния для прощения грехов. И выходили к нему вся страна Иудейская и Иерусалимляне, и крестились от него все в реке Иордане, исповедуя грехи свои. Иоанн же носил одежду из верблюжьего волоса и пояс кожаный на чреслах своих, и ел акриды и дикий мед. И проповедывал, говоря: идет за мною Сильнейший меня, у Которого я недостоин, наклонившись, развязать ремень обуви Его; я крестил вас водою, а Он будет крестить вас Духом Святым (Мк. 1:4-8).

Из этого описания видно, что Иоанн был аскетом, жил в пустыне, проповедовал народу и сопровождал свою проповедь особым образом — омовением в водах Иордана. Свидетельство Евангелиста Матфея почти идентично (Мф. 3:1-6, 11-12), однако он добавляет к словам, записанным Марком, отдельное поучение Иоанна, обращенное к фарисеям и саддукеям:

Порождения ехиднины! кто внушил вам бежать от будущего гнева? сотворите же достойный плод покаяния и не думайте говорить в себе: «отец у нас Авраам», ибо говорю вам, что Бог может из камней сих воздвигнуть детей Аврааму. Уже и секира при корне дерев лежит: всякое дерево, не приносящее доброго плода, срубают и бросают в огонь (Мф. 3:7-10).

Иоанн носил одежду из верблюжьяго волоса (бе оболчен власы велблужди). Это был волос длинный, толстый и колючий, из которого в древности делали грубую ткань и ныне на востоке делают одежду для себя бедные люди и монахи. Ел (ядый) акриды и мед дикий (дивий). Под акридами должно разуметь вид саранчи, которая служит очень обыкновенной пищей на востоке у бедных людей. Некоторые, впрочем, думают, что акриды суть верхушки травы, а иные – дикие яблоки (Феоф.). Под диким медом разумеется мед диких пчел, находившийся в изобилии в скалах и дуплах дерев пустыни (Мих.). Мед этот весьма горький на вкус (Афан.). Следовательно, и одежда, и пища у Иоанна Крестителя были подвижнические, и как своими речами напоминал он прор. Исаию, так своей суровой подвижнической жизнью живо напоминал другого древнего великого пророка Илию.

Некоторые спрашивают, отчего он подпоясывал свою одежду поясом?.. Илия, так и прочие святые были поставлены на службу Господом так, чтобы им постоянно быть в работе: в путешествиях, в трудах или в стараниях о чем-либо еще, необходимом для жизни. Но не только для этого, но и для того, чтобы попирать всякое украшение и вести во всем суровую жизнь... Потому ограничим свою неумеренность и, испивая спасительное лекарство умеренности... со тщанием будем приносить молитвы.

И даже если не получим то, о чем просим, будем ожидать в терпении, чтобы получить; а если получим, то наберемся терпения еще более, потому что уже получили. Ибо Господь не стремится отложить даяние, но промедлением вразумляет нашу терпеливость.

Предтече грядущего надлежало разрешить все ветхое: страдания, проклятья, скорбь, пот, — и самому тоже иметь некие знаки такого дара, и уже быть выше того осуждения. Посему он не пахал землю, не прокладывал борозду и не ел хлеб в поте лица своего, но трапеза его была какая придется, а одежда еще легче трапезы, а жилье еще беспечнее одежды. Он не нуждался ни в крыше, ни в ложе, ни в столе, ни в чем-либо подобном, но в этой плоти показывал ангельскую жизнь. Потому и был у него шерстяной плащ, чтобы этим примером научить нас отказу от всего человеческого и от всего общего с землей и возврату к прежнему благородству, в котором Адам был до того, как стал нуждаться в одежде и платье.

О чем же говорит введение? Оно начинается с утверждения Мессианства и Богосыновства Иисуса, но первый образ, который перед нами встает, есть образ Иоанна Крестителя. Ветхозаветные цитаты устанавливают значение его служения пред пришествием Мессии. Но явление Иоанна есть явление контраста. Иоанн выступает в пустыне (ст. 4, 8). Пустыня сама по себе есть отрицание мира. Образ рисуется аскетическими чертами: одежда из верблюжьего волоса, пояс кожаный на чреслах, его пища – акриды и дикий мед (ст. 6). Аскетическому образу отвечает и содержание служения. Крещение Иоанна есть крещение покаяния (ст. 4). Крещение, по своему значению, есть омытие. Оно может быть поставлено в связь с ветхозаветными ритуальными омовениями. Крещение покаяния предполагает исповедание грехов (ст. 5). Цель крещения – прощение. Крещение покаяния – εἰς ἄφεσιν ἁμαρτιῶν (ст. 4). Но цель эта не сразу достигается. К Иоанну шли «вся страна Иудейская и все Иерусалимляне» (ст. 5 по греческому тексту). Недоумение и соблазн, вызванные словами Иисуса, даровавшего расслабленному прощение грехов (Мк. 2:7), и мотивированные убеждением, что грехи может прощать только Бог, показывают с полной очевидностью, что крещение Иоанново само по себе еще не несло прощения грехов. Сущность служения Иоанна Крестителя была отрицательная. Своим аскетическим образом, своей проповедью покаяния Иоанн противостоял грешному миру. Но это только одна сторона. Иоанн возвещал явление Мессии (ст. 7–8). Грядущий по нем сильнее его. Иоанн недостоин, наклонившись, развязать ремень обуви Его. И свое дело пред явлением Мессии Иоанн уже совершил. Русский перевод ст. 8: «Я крестил вас водою» не вполне точно передает значение греческого глагола ἐβάπτισα. Аористная форма показывает действие вида совершенного. «Я закончил свое дело крещения водою». Крещению водою противостоит иное крещение – Духом Святым. Так раскрывается контраст в явлении Иоанна Крестителя: призыв к покаянию и обетование Сильнейшего. В Его пришествии контраст усугубляется.

Употребляя в пищу акриды, он окрылялся душою; насыщая себя медом, делался способным вести речи более сладостные и полезные, нежели мед; облекая свое тело в одежду из верблюжьей шерсти, он показывал собой образец подвижничества...

Змея сбрасывает с себя старость, протискиваясь сквозь узкое место, и, через стеснение сняв с себя ветхость, омолаживается всем телом. Так и ты: войди через узкую и тесную дверь¹, стесни себя постом, отврати себя от погибели и сложи с себя ветхого человека вместе с делами его².

Блаженный Иоанн презрел даже овечью шерсть как отдающую роскошью, и избрал себе шерсть верблюжью. В нее он и облекся, знаменуя простоту и прямодушие жизни. Он ел акриды и дикий мед¹ — эту сладчайшую духовную пищу, приготовляя смиренные и целомудренные пути Господни. Разве мог одеться в дорогую одежду тот, кто отвернулся от бахвальства общественной жизни и жил в пустыне для Бога — в спокойном уединении, вне суеты, глупости и мелочности?!

Евангелист, обычно очень скупой на детали, сообщает нам некоторые сведения о том, как выглядел Иоанн. Он был одет в одежду, сотканную из верблюжьей шерсти или, возможно, в шкуру верблюда, он подпоясывался кожаным поясом. Вероятно, человеку, начитанному в Священном Писании, тотчас припоминался облик Ильи (4 Цар. 1:8). Из слов Захарии можно также сделать вывод, что отличительным признаком пророка в Израиле было ношение власяницы (13:4).

Кроме того, было пророчество Малахии о возвращении на землю Ильи, который, согласно 4 Цар. 2:11, не умер, но был взят на небо живым: «Вот, Я пошлю к вам Илию пророка перед наступлением дня Господня, великого и страшного». Миссией Ильи было подготовить народ к пришествию Господа, так что омовение, которое совершает Иоанн, и есть такое приготовление (см. Лк. 1:17). В. 9:12-13 Господь Иисус сам назовет Иоанна Ильей. Он питался скудными дарами пустыни: саранчой и диким медом. Согласно Лев. 11:22, саранчу разрешалось употреблять в пищу. Кстати, бедуины и сейчас часто едят саранчу в сушеном или жареном виде, для них это один из основных источников белка. Мед Иоанн, вероятно, собирал в скалах, хотя некоторые комментаторы полагают, что речь идет о соке каких-то растений. Эта скудная диета говорит о том, что Иоанн был аскетом (ср. Мф. 11:18; Лк. 7:33).

В ТОТ период, когда религиозное благочестие находило свое выражение в аскетическом самоотречении и удалении от мира, как это было с назореями, ессеями и другими отшельниками, Иоанн, от природы проникнутый глубоким религиозным чувством и воспитанный в строгих правилах своего семейства, удалился из своего дома и от всех людей в пещеры окрестной пустыни. При той тяжелой смуте, которая дарила в политике и религии, мирная простота такой отшельнической жизни имела непреодолимую привлекательность, так как в ея спокойном отчуждении люди могли достигать своего спасения молитвой, постом и ревностью о законе, не опасаясь ничьего вторжения в свою подвижническую жизнь. Удрученное бедствиями и треволнениями сердце находило себе успокоение в уединении, где весь окружающий мир, с его раздорами, злобами и смятением, с его жестокостью, себялюбием и изменничеством, какбы переставал существовать для них. Псалмопение, точное исполнение закона и спокойное трудолюбие, составлявшия отличительную особенность жизни отшельников в пустыне, невольно внушали особое сочувствие к ним, особенно при виде того, как повсюду кругом их торжествовало зло и нечестие.

Пустыня, в которую удалился Иоанн, тянется по всей восточной части Иудеи, начинаясь почти у Иерусалима и простираясь под различными названиями до Мертваго моря и южной пустыни, как ея отдаленнейшей границы. Она представляет собою безплодное пространство, состоящее из скалистых долин, в некоторых местах суровых и страшных, так как скалы, расщеленныя вековыми землетрясениями, представляли собою непроходимый лабиринт ущельев и горловин иногда в 150 сажен глубиною, хотя только от 4 — 6 сажен в ширину. Кругом царит мертвенная тишина. Можно путешествовать там целый день и не видеть никаких признаков жизни, кроме пустынной перепелки и случайно забежавшей лисицы или залетевшаго коршуна. По холмам растут только сухия и закаленныя травы, не требующия воды, а в долинах самую роскошную растительность представляет белый шильный кустарник, цветущий в марте и апреле. Иудеи удачно называли эту пустыню «Ешемоном», то-есть, «ужасной пустыней», так как нельзя и представить себе более безотрадной местности. В некоторых частях ея не могут жить даже арабы. Уже в северной части глубокия долины, идущия по направлению к Мертвому морю, почти затрудняют всякое путешествие кроме как по узким горловинам, а далее к югу — страна и совсем делается непроходимой. Огромные отвесные овраги, в 1000 — 1500 футов глубиною, а в некоторых местах и весьма широкие, были прорыты бурными потоками, текущими весною по этим стремнинам к Мертвому морю. За исключением весны, в этой местности воду можно находить только в скалистых котловинах или в весьма немногих водяных цистернах, высеченных в давно прошедшее время в известняке и наполняющихся водою от тех дождей, которые изредка перепадают там. Единственным оживленным местом, поистине цветущим оазисом в мрачной пустыне, была ложбина источника Енгеди. Этот источник (теперь Айн Джпди) течет из-под скалы на небольшой равнине на 500 футов над уровнем моря. Вода в нем хорошая и чистая, но неприятно теплая на вкус. Поток длинным водопадом низвергается чрез скалу и теряется внизу среди кустов и исполинской листвы ивы, так-называемых содомских яблонь и терновника. В безмолвной пустыне только и слышится таинственное журчанье источника, с трудом пробивающагося чрез груды, затрудняющих его течение, скал. Окружающая местность великолепна в своем диком и пустынном величии. Внизу виднеются мрачныя воды Мертваго моря, а вверху огромными глыбами поднимаются скалы, идущия все выше и грознее почти до самой крепости Масады Conder в Pal. Ex. Fund. Rep., июль 1875 года. . И в этой местности теперь виднеются развалины единственнаго города, или поселения, какое только когда-либо существовало там. Город этот называется, также как и источник, Енгеди. А кругом его царила безмолвная пустыня, пещеры которой только и могли служить убежищем для отшельников.

В этой-то пустыне, где среди камней извивается ядовитая ехидна (Втор. 32:10, Втор. 8:5) и ползает скорпион, и где лисица, коршун или ворон составляют почти единственные признаки жизни, где царствует нестерпимый зной, а безводные холмы и каменистыя долины служат какбы символами полнейшаго опустошения, в какой-нибудь пещере, быть может в недрах глубокой и узкой горловины, по крайней мере дающей защиту от невыносимаго зноя палящаго солнца, Иоанн и поселился, чтобы быть наедине с Богом и своей собственной душой, и таким образом лучше исполнить свой пожизненный обет, отделявший его от людей. Воспитанный, подобно ап. Павлу, во всей строгости и полном знании и соблюдении закона (Деян. 22:3), он несомненно, подобно ему, во всем относящемся к закону был пламенным ревнителем. В каком возрасте он предался этому отшельничеству — неизвестно, но, невидимому, он жил вдали от людей уже в течение многих лет до своего выступления на проповедь. Евангелие представляет нам живую картину его внешности и образа жизни. Как назорей, он носил длинные волосы, а грубый плащ из верблюжьяго волоса, подпоясанный простым ремнем, повидимому, составлял все его одеяние, дополняемое разве еще столь же грубыми сандалиями. Единственной его пищей были акриды и мед диких пчел, который можно было по местам находить в ущельях скал, а единственным напитком была вода, с трудом находимая в какой-либо из скалистых котловин. Что касается акридов, то мнения касательно их расходятся; но, по мнению большинства изследователей, »то — особаго рода саранча, которая даже и теперь служит пищей во многих местах востока. «Все бедуины Аравии и жители городов в Недже и Геджазе часто употребляют ее в пищу».

«В Медине и Тайфе я видел, говорит Буркгард, особыя лавки с саранчей, где она продавалась известной меркой. В Египте и Нубии ее едят только самые последние бедняки. Арабы, приготовляя ее для еды, бросают ее живою в кипящую воду, в которую прибавляется значительная доля соли, после чего она чрез несколько минут вынимается и сушится на солнце. Голова, ноги и крылья отрываются, тело очищается от соли и совершенно высушивается. Иногда ее едят свареную в масле или посыпают ею пресный хлеб вместе с маслом». «В Палестине акриды употребляются в пищу только арабами, да и то только по окраинам, а в других местах вообще смотрят на нее с отвращением, или в крайности питаются ими только самые бедные люди» Thomson, The Land and the Book, стр. 420. Лондон 1863. . Тристрам в своей «Естественной истории Библии» однако же говорит, что акриды весьма вкусны. Natural History of Bible, стр. 308. «Я нашел их», говорит он, «весьма хорошими, когда их едят по арабскому способу с маслом. По своему вкусу оне несколько походят на маленьких морских раков (креветов), хотя и не имеют их нежности». В Иудейской пустыне во все времена года бывает много саранчи всякаго рода, которая шумно поднимается с земли на каждом шагу.

По Моисееву закону акриды считаются чистыми (Лев. 11:22 Другие однако-же понимают под акридами плоды рожковаго дерева, которыми вместе с свиньями питался блудный сын, или верхушки трав и растений, или дикия яблоки. См. Арх. Михаила толкование на Мф. 3:4. Исидор Пслусиот резко опровергал мнение об акридах, как саранче, но оно теперь преобладает в науке. ), и поэтому Иоанн мог есть их без всякаго смущения. Кроме акрид пустыня давала еще отшельникам дикий мед. Диких пчел в Палестине водится гораздо больше, чем ручных в пчельниках, и большая часть меда, продаваемаго в южных округах ея, получается от диких роев. И действительно, не много еще таких стран, которыя были бы более пригодны для пчел. Сухой климат и малорослая, но разнообразная растительность, состоящая по преимуществу из ароматических трав в роде тмина, мяты и других подобных растений, весьма благоприятна для них, причем сухие уступы известковых скал повсюду представляют удобную защиту и прикрытие для сотов. В пустыне Иудейской пчел водится гораздо больше, чем во всякой другой части Палестины, и до настоящаго времени этот мед служит обычной нищей бедуинов, которые выдавливают его из сотов и собирают в свои мехи Tristram, Nat. Hist. 324 .

В своем родном доме Иоанн мог бы наслаждаться приятною жизнью, — общением любящих родителей, вниманием родственников и друзей, скромными удобствами в настоящем и видами на будущее. Но иныя мысли и иныя стремления занимали его великую душу. Не до житейских удобств было ему, когда зло царствовало кругом и вопль всех истинно верующих и праведных в святой земле возносился к Богу о том, чтобы Он вспомнил о Своем святом завете и послал избавление (Лк. 1:72-73). Они жаждали освобождения от ига язычников, чтобы опять, имея своим царем Бога и всецело обладая своею землею, можно было безбоязненно служить Ему в святилище храма, исполняя обряды закона (Лк. 1:74-75). Израиль уже долго сидел во тьме, жаждая исполнения данных ему обетований, а между тем печальная действительность подрывала, повидимому, всякую надежду на их исполнение. Но если на сердце Иоанна тяжело отзывались скорби народа, то вместе с тем его томили и грехи их. Если на народе Израильском лежала «тень смерти», то это вследствие его собственных грехов и испорченности, так как Бог оставил его лишь потому, что сам он сначала оставил своего Бога. Дворы Его храма были превращены в вертепы разбойников (Мк. 11:17); духовные вожди народа сделались коварны, как ехидны пустыни, и были слепыми вождями слепцов (Мф. 15:14). Те, кто должны бы служить образцом и примером в жизни, именно священники, были предметом презрения и поношения за свое недостоинство. Прежде чем достигнуть своей возмужалости, Иоанну пришлось видеть, как на высоком месте первосвященства произошло девять перемен по воле Архелая или языческаго правителя из Рима, и призрачные первосвященники оскорбляли это высокое достоинство своими личными пороками, своим искательством или равнодушием к своим высочайшим обязанностям или позорною роскошью и надменною гордостью. Сан первосвященника занимали двое из рода Воефа александрийскаго, благодаря родству его с Иродом, но народ проклинал их, так как они окружили себя придворною пышностью и отличались грубым насилием. Затем первосвященническую должность занимал также Измаил, сын Фаби, но дубины его сторонников сделались притчей в Иерусалиме, равно как и его позорная личная роскошь. Занимали его также три члена из дома Анны, именно сам Анна, его сын Елеазар и затем его зять Каиафа, и сам Анна все еще считался самым видным человеком в Иерусалиме; но они ненавидели народ и народ ненавидел их, разсказывая, как они в своей гордой злобе шипели на него подобно ехиднам или подобно змеям предавались своим злым делам. Сыновей их народ клеймил названием сыновей Илия. Нечестие водворилось в лице их на горе Божией. Не был неповинен и сам народ, вследствие чего Тот, Кто был смирен и кроток сердцем, впоследствии так сильно обличал это злое и прелюбодейное поколение, более ожесточенное и безнадежное, чем население Ниневии, Содома и Гоморры, навлекших на себя страшный гнев Божий (Мф. 10:15, Мф. 11:24, Мф. 12:39, 41; Мк. 8:38).

Но в душе Иоанна, вместе со скорбью о бедственности и греховности народа, жило и светлое убеждение, что скоро должен придти давно ожидаемый Мессия, и что лучшим приготовлением к Его пришествию было самоотречение и уничижение, и этой мысли он отдался всем своим существом. В пустыне были и другие отшельники, старавшиеся суровым покаянием очистить себя от всяких скверн плоти и духа I. Флавий описывает нам одного из отшельников в пустыне, с которым он сам жил в течение трех лет. «Его имя было Бан, его домом была пустыня, его единственной одеждой—листья или древесная кора, его единственной пищей то, что выростало само собой, его единственным напитком была вода в источнике, и его ежедневным и еженощным подвигом было купанье в холодной воде. . Но у многих из них главным побуждением служило то, чтобы спасти себя при крушении всех других. Гораздо более достойиыя и возвышенныя побуждения руководили Иоанном. Он удалился в пустыню для того, чтобы размышлять о тайнах царства Божия и содействовать его осуществлению. Его жизнь, вся направленная к приготовлению новаго Мессианскаго царства, не была праздным и пустым одиночеством. Он совершал великий духовный подвиг, я несомненно, по целым дням и ночам, изможденный суровым постом, он предавался пламенно-слезной молитве о том, чтобы Бог наконец в Своем милосердии послал Мессию Своему народу. Мы знаем, как даже Христос «во дни Своей плоти возносил моления и молитвы с крепким воплем и слезами», как Он глубоко скорбел в Своем духе и проводил целыя ночи в горах иди пустынях в одинокой молитве; такую же всепоглощающую ревность должен был чувствовать и Его предвозвестник. Как пророки, так и раввины одинаково учили, что царство Божие могло придти только тогда, когда Израиль приготовится к принятию его самосокрушением и раскаянием. Пробудить это чувство вообще в людях, представляя в своей личности пример борьбы против грехов, и было главной задачей Иоанна. Обличать любовь к богатству было бы тщетно, если бы он сам жил в довольстве и удобствах. Чтобы обличать пустоту греховной жизни людей, он должен был прежде всего сам очистить себя от всякаго упрека в этом отношении. Люди невольно чувствуют благоговение к самоотверженной искренности, и в этом отношении не могло быть никакого сомнения касательно Иоанна. Все чувствовали, что это был человек в полном смысле цельный и искренний. Религия у окружающих людей превратилась в пустую формальность. Внешнее приличие составляло для них сущность человеческой жизни. Но Иоанн показывал, что по крайней мере был в Израиле хотя один такой человек, у котораго религия составляла действительно жизненную силу.

Живя в своей одинокой пустыне, он постепенно возрастал духом в сознании своего великаго назначения. Он был убежден, что близок был гнев Божий на всех делающих злое (а ими был переполнен мир); но в тоже время он знал также, что Бог Авраама даже во гневе помнит милость, и что вскоре должен придти давно обетованный Избавитель. И прововестником Его пришествия он и выступал теперь, почувствовав в себе ту же пламенную ревность, какою одушевлены были древние пророки. Проникнутый глубочайшим религиозным чувством, отличаясь святош простотою и правдивостью в словах и действиях, представляя в себе живое воплощение искренности и самоотречения, и с самых ранних лет имея возможность вполне знать настроение своего народа, он более чем кто либо из его современников, в состоянии был будить спящую совесть Израиля и изобличать самообольщение и грехи даже законников своего времени. Хотя и будучи человеком, имевшим наследственное право на священство, он стоял в стороне от храмового служения, так как его обрядность не давала ему больше внутренняго мира; особенно же устранялся он от священнической аристократии, так как она именно была главным источником греховности народа. Под плащем законнической чистоты и под дешевым ореолом внешней праведности фарисеев его проницательный взор сразу же видел всю бездну злобнаго честолюбия, алчности и лицемерия. Его душа скорбела при виде того, как слепой и безпомощный духовно народ под руководством и влиянием фарисеев довольствовался фарисейскою праведностью, с безсмысленным самоуслаждением полагая, что для его спасения до¬статочно одного звания его в качестве народа Божия. Проникшись духом пророков ветхаго завета и воспламенившись их святою ревностью об Израиле и его Боге» Иоанн требовал высшей правдивости — сердца и жизни. Своим духом от стоял выше обрядоваго закона. Свою духовную пищу он главным образон черпал из глубоких и возвышенных пророчеств Исаии. Сохранившиеся до нас немногие отрывки его проповеди изобилуют образами, заимствованными из этой именно пророческой книги: как у пророка Исаии, так и у него, этими образами были ехиднино порождение, виноградник Божий, срубание высохших дерев, сожжение огнем, молочение хлеба и веяние, равно как и раздача хлеба и одежды бедным.

Жизнь Иоанна в пустыне не была лишь временным пребыванием там. Бея его последующая деятельность, его образ жизни и его пророческая ревность указывают на постоянное пребывание в недрах свободной пустыни, вдали от развлекающаго и разслабляющаго шума житейской суеты. Но хотя и живя в той же пустыне, он однако же не был ессей. Его отношения к народу вообще, его понятия о царстве Божием, его последующая проповедь, его сочувствие даже к мытарям и грешникам, от которых ессеи и фарисеи удалялись как от осквернения, даже его пища, хотя и простая, показывают, что он отнюдь не имел никакого соотношения с этой сектой. Подобно ессеям, он был не женат; подобно им, он отказывал себе во всяких удобствах и обнаруживал пророческое величие в сознании возвышенности своей цели и деятельности. Но хотя живя и неподалеку от ессейскях поселений, доступ в которыя был вполне открыт ему, он предпочитал жить в свободном уединении. И эта именно свобода создала в нем ту нравственную силу, пред которой трепетал и киторою увлекался народ, между тем как ессейство, не обладая никакими жизненными силами, не имело и никакого живительнаго влияния на окружающих.

Ведя суровую уединенную жизнь в пустыне, Иоанн постом и молитвой подготовлял себя к принятию откровения свыше. И откровение это действительно было ему. Он видел, что время уже созрело для наступления суда Божия. За агонией царствования Ирода последовало рабство языческому Риму, разсеявшее всякия надежды. В течение почти поколения он не видел ничего, кроме бедетвенности в стране. В годы его отрочества Квириниева перепись послужила поводом к страшному кровопролитию, за которым последовало такое угнетение, что оно уже ко времени его ранней возмужалости истощило все силы народа и заставило его с отчаянием обращаться с мольбою к Риму об облегчении. Хищные и неправедные правители из римских всадников, старавшиеся только о своем собственном обогащении и безсовестно злоупотреблявшие своею властью, еще более удручали бедственное положение народа; сановники и воины подражали им в беззаконных насилиях; языческие гарнизоны занимали священный город и храм; первосвященство сделалось простой игрушкой в руках верховной власти, святыни народной жизни подвергались оскорблению и осмеянию. С 26 года правителем Палестины состоял Понтий Пилат, человек, котораго можно сравнить только с Гессием Флором, последним римским прокуратором, ужасныя неправды котораго наконец повели к отчаянной войне, закончившейся гибелью Иерусалима. Пилат какбы намеренно оскорблял и нарушал свящевные обычаи народа. Он считал ниже своего достоинства изучить тот народ, которым он управлял. Будучи не только правителем жестоким и вспыльчивым, относившимся высокомерно даже к Антипе и сыновьям Ирода, он был и вообще человек злобный и всегда готовый посредством хитрости и коварства удовлетворить свою ненависть, пылавшую в его груди, по отношению к народу, котораго он не понимал и который в свою очередь ненавидел его от всей души. Население Иерусалима должно было вынести от него целый ряд оскорблений, злобных обид, поношений и кровопролитий. Он был так озлоблен, что даже когда видел свою ошибку и опасался Тиверия, не хотел уступить, потому что не мог согласиться сделать что-либо в угоду своим подчиненным. Его современник Филон обвиняет его во взяточничестве, в делах дикаго насилия, в грабительстве, в оскорбительном обращении со многими, в безумных угрозах, в постоянных беззакониях и в безцельных и крайних жестокостях. «Он был человек злобный и яростный», говорит Филон, «не желавший ничего делать такого, что, по его мнению, могло бы понравиться его подчиненным» Philo, Leg. 1033 . Народ, находясь сод начальством такого правителя, с сожалением вспоминал даже о царствовании Ирода, тем самым показывая, насколько ухудшилось его положение с того времени, как земля сделалась достоянием римлян, и не видел никакой надежды на облегчение.

Все это, несомненно, видел Иоанн. Живя неподалеку от Иерусалима, он мог в подробности знать всю жизнь и все положение народа. Он содрогался при виде недостоинства первосвященников-саддукеев, имевших теперь во главе Каиафу, котораго ненавидел народ Ant. 18:4, 2 , но любил или по крайней мере терпел Пилат. Житейский опыт научил его с презрением относиться к раввинам, которые смиренно склоняли свою голову под постыдное ярмо и подчинялись ему из своих выгод. Но вместе с тем он глубоко скорбел при виде того, как священный закон, данный на Синае, превратился в бездушную обрядность и был только терпим Римом; скипетр народа был сломан, хотя было обещано, что он никогда но отойдет от него; священная гора сделалась твердыней необрезанных воинов, и улицы, по которым раздавались звуки священных песнопений Давида и его величественных хоров, были осквернены символами и музыкой язычников. Никогда раньше Бог не оставлял Своего народа на целые века без Своего могущественнаго покровительства; никогда раньше не терпел Он такого поношения Своего народа; никогда раньше Он не предоставлял его настолько погибели, как теперь. Все поэтому показывало, что скоро должно было проявиться Его покровительство. В книге пророка Даниила предсказывалось, что железное царство Рима продержится недолго (Дан. 7:25, Дан. 11:7 Древности, 10:11, 7 ), а между тем оно уже продолжалось в течение целаго поколения. Но даже и в эти последние дни, проклятие, обрушившееся на дом идумейскаго узурпатора, гибель Антипатра, Фазаила, Ирода, Архелая и многих других из этого ненавистнаго рода, разве не показывали, что гнев Божий уже воспламенился и что мщение Его приближалось? Суды Божии, предсказанные пророками, скоро должны были обрушиться как на отступников в Израиле, так и на врагов его.

Все эти события известны были Иоанну, и в них много было такого, что при обыкновенном состоянии духа могло смущать и удручать самое мужественное сердце. Но суровое подвижничество закалило и озарило его дух, Торжественное безмолвие пустынных холмов и безграничность небеснаго свода с его ночным узором сверкающих звезд сглаживали все противоречия, возникавшия вследствие ограниченности человеческой мысли, и наполняли его душу чувством величия Божества. Что такое человек, дни котораго проходят как миг и который сам по себе есть прах и пыль, пред всемогущим Творцом неба и земли, этой твердыней Израиля? Из истории известно, как часто являлся Он для избавления Своего народа, когда положение его казалось безнадежным. И разве самый гнев Божий, провозглашавшийся пророками, не всегда заключал в себе прикровенное благо? Разве не всегда в Его посещениях проклятие и благословение, поражение и исцеление, смерть и воскресение, шли рука об руку. Собственная жизнь Иоанна в пустыне уже давала залог возможности для спасения и народа. Его молитвы, его покаяние, его отречение от мира, его жизнь в посвящении себя Богу сняли невыносимое бремя с его души, и он нашел мир, покой, благодать и небесное озарение. Он сознавал, что время явления Мессии близко. Еще до его рождения открыто было, что он будет предтечей для Мессии в духе и силе Иеговы, чтобы приготовить народ к принятию Господа. Да и сам он по внушению свыше почувствовал в себе непреодолимое влечение к возвышенной пророческой деятельности, и он стал проповедывать народу о покаянии и приближении явления ожидаемаго Избавителя, имеющаго произнести суд над нераскаянными и даровать милость сокрушенным. Под влиянием Духа Божия, нашедшаго в его очищенном суровою жизнию теле достойный для себя сосуд, он ощутил в душе своей силы занять высочайшее и самое страшное положение, какое только доступно для смертнаго человека, именно положение предвозвестника Мессии и подготовителя путей Ему. Он должен был заровнять те рытвины и горы, которыя в виде грехов и беззаконий лежали на пути Мессии, должен был сделать прямыми пути для Него, т.-е. обличить высокомерных и гордых и поднять смиренных и угнетенных, не щадить никаких кривых путей человеческих и изгладить их неровности призывом к сердечному раскаянию, чтобы сделать их пригодными для мирнаго шествия Христа.

Царство Божие, как оно предносилось Иоанну, было гораздо выше и величественпее всех прежних представлений о нем. В годы его детства, известные учители народа Иуда и Маттафия пытались водворить царство Мессии посредством политическаго возстания, которое потушено было кровью. В его отрочестве Иуда галилеянин с тою же целью прибегал к силе, по только покрыл страну ужасом и бедствием. Несмотря на это, все более усиливалась партия, для которой война с Римом сделалась своего рода символом веры. Даже в Самарии распространено было убеждение, что царство Божие близко, и что оно примет внешнюю политическую форму. Бедственность, тяготевшая над Иудеей, тяготела также и над самарянами, и их национальное соперничество с иудеями заставляло их также искать себе облегчения в надежде на могущество ожидаемаго Мессии. По их мнению, онп именно, а не иѵдеи, жили на почве действительно священной земли, обетованной Аврааму, земли, где патриархи пасли свои стада; на их-де священной горе Моисей зарыл истинные сосуды скинии, которые, по мнению иудеев, находились под храмом Соломоновым, и которые, как они утверждали, чудесно были скрыты после разрушения храма халдеями. Обладание этими сосудами считалось весьма важным, так как, при обычной наклонности на востоке связывать известныя верования с внешними предметами, господствовало общее убеждение, что место, где они скрыты, и будет именно местом явления Мессии. По одному распространенному преданию, когда откроется царство Мессии, ковчег и эти священные сосуды опять будут вынуты из земли. Иеремия, — так гласило иудейское предание, — по указанию Божию повелел скинии и ковчегу последовать за собой на гору Нево, и там он скрыл их, равно как и жертвенник кадильный, в одной пещере, и заделал вход в нее так, что после уже никто не мог найти ея. Тот же пророк заявил, что «это место останется неизвестным, доколе Бог, умилосердившись, не соберет сонма народа. И тогда Господь покажет его, и явится слава Господня, и облако, как явилось при Моисее» (2 Мак. 2:4-8). В позднейшем предании, главным деятелем в этом отношении, вместо Иеремии, выступал ангел. Незадолго до разрушения Иерусалима, этот ангел, сойдя с неба в Иерусалим, сел на храм, чтобы спасти его. Уложив скинию, ковчег, обе каменныя скрижали, эфод и златотканныя одежды первосвященника, жертвенник кадильный, урим и туммим и священные сосуды, он взял их в одно тайное место и громким голосом закричал: «о земля, земля, земля! слушай слово всемогущаго Господа, и прими, что я поручаю тебе, и храни до конца времен, чтобы возвратить опять, когда тебе будет сказано и когда чужеземец не будет обладать ими. Ибо настанет время, когда Иерусалим возстановится опять, чтобы существовать во-веки»! Тогда земля открыла свои недра и поглотила все эти священныя вещи Откровение Варуха. Ceriane, Monumenta Sacra, т.1, ч. 2, гл. 6 » Впоследствии святой тайновидец видел эти священные сосуды на небе. По его свидетельству, побеждающий будет вкушать сокровенную манну (Откр. 2:17), и когда отверзся храм Божий на небе, то явился ковчег завета в храме Его (Откр. 11:19).

Самаряне лелеяли эти надежды не менее горячо, чем и сами иудеи, но придавали им местный колорит и были убеждены, что действительным местом, где сокрыты были эти сокровища, была вершина горы Гаризима. по близости к их родному городу, — горы, с вершины которой племена израильския, привступлении Иисуса Навина в землю Ханаанскую, провозглашали благословения закона.

Как сильно самаряне проникнуты были подобными ожиданиями в эти годы, обнаружилось немного позже. Когда закончилась деятельность Иоанна, не принеся им ожидаемых последствий, произошло одно событие, которое, было лишь окончательным выражением долго накоплявшихся в них чувств. «Один человек», говорит И. Флавий Древности, 18:4, 1 , «не придававший никакого значения лжи и обольщавший народ тем, что могло нравиться ему», порешил поднять народное движение в роде Иоаннова, распространившагося по Иудее и Галилее, в надежде, по всей вероятности, придать ему политическое значение. Распустив по долинам Самарии известие, что в назначенный день явятся новый пророк на горе Гаризиме, на том самом месте, где Монсей скрыл сосуды скинии, он поднял необычайное смятение. Повсюду распространилась молва, что в этот день откроется царство Божие, потому что священные сосуды должны были оставаться скрытыми до его наступления. Это была коварная уловка перенести на Самарию те светлыя надежды, которыя составляли славу Иудеи, так как при этом заявлялось притязание на обладание таинственными сокровищами и законом во всей его чистоте. Тысячи народа стали стекаться в назначенный день в долину между горами Гевалом и Гаризимом, все новые и новые караваны постоянно прибывали с народом в деревню Тиравафу, указанную лжепророком в качестве сборнаго пункта, пока дело не приняло серьезный в политическом отношении оборот, так как и старейшины народа примкнули к этому движению. Пилат встревожился, опасаясь, что народ легко может перейти от поисков за священными сосудами к открытому возстанию. Его прежняя жестокость в действительности уже подготовила народ к этому возстанию Древности, 18:4, 2 . Поэтому он запретил это паломничество и разставил конные и пешие отряды у всех подходов к Гаризиму, чтобы воспрепятствовать восхождению на гору. Но огромная народная толпа, среди которой многие были вооружены, не обратила внимания на это запрещение и силою пыталась проложить себе дорогу к священному месту. Тогда Пилат приказал войскам разсеять народ: последовало жестокое побоище, в котором многие были убиты, остальные обратились в бегство, а главари, попавшие в плен во время или после битвы, были преданы смерти.

Это кровавое событие произошло уже несколько лет спустя после проповедн Иоанна, В 35 г. по Р. X.. вскоре после распятия, хотя некоторые думают, что оно случилось около самаго времени смерти Христа. но оно было лишь одним из проявлений народных понятий касательно царства Мессии, показывая, насколько взгляд на него был проникнут политическими идеями того времени. Иоанн был совершеннно чужд таких воззрений. Если он, как иудей, веровал, что Мессия будет славой Израиля, то откровение этой славы он предоставлял будущему, а сам исключительно ограничивался нравствевными и духовными надеждами. Он отнюдь не был политическим агитатором в роде Иуды галилеянина: его .Мессианское царство было царством не от мира сего.

Уже самая внешность Иоанна могла невольно привлекать к себе внимание народа. Его худощавый став, истощенный скудною пищей и суровыми подвигами, его длинные волосы, не стриженные в течение тридцати лет в знак назорейства, его грубый волосяной плащ и кожаный пояс рисовали в его лице образ одного из древних пророков. Св, Писание описывает величайшаго из пророков, именно Илию фесвитяннна, который, по всеобщему ожиданию, должен был явиться пред пришествием Мессии, совершенно в том же виде, в каком явился Иоанн, именно как «человек весь в волосах, и кожаным поясом подпоясан по чреслам своим» (4 Цар. 1:8); народ же знал из поучений в синагоге, а кто мог читать сам, то и прямо из св. Писания, что грубая волосяная мантия была обычной одеждой древних пророков, как особаго класса. Эта одежда всегда была знаком скорби и сокрушения (4 Цар. 6:30, Иов. 16:15, 3 Цар. 21:27) и, воскрешая воспоминания о священных временах прошлаго, вместе с тем пробу задала в душах народа сознание собственной греховности и нужды в покаянном сокрушении.

О сем, «облечен власы велблужди», яснее написал Евангелист Матфей, говоря: «сам же Иоанн имяше ризу свою от влас велблуждь» (Мф. 3:4). О акридах же иные говорят, яко сии были животные, называемые акридами, вкушал же оные Иоанн, поколику Моисейский закон позволял; иные же верхи высоких древ, некоторые же — ветви трав или растений понимали (Лев. 11:22). Утверждают Палестинские жители, яко и доныне во Иорданской пустыне растут питательные и сладкие растения: вероятнее убо есть, яко Предтеча питался сими растениями. Медом же дивиим почитают иные находящийся мед в дивиих местах; иные же — дивиими пчелами в пчельники собранный, который бывает горьким. Из простых велблуждих одеяний и из кожаного пояса и из простой и неприправленной пищи заключаем о умерщвлении всякого плотского вожделения, и о святой Ангельской жизни Предтечи и Крестителя Иоанна. Почему и Господь Иисус превознес его паче всех прочих человек, говоря: «аминь глаголю вам: не воста в рожденных женами болий Иоанна Крестителя» (Мф. 11:11). И таковая была его жизнь. Послушаем и благовествованного им.

из верблюжьего волоса. Одежда и пища Иоанна типичны для ветхозаветного пророка (4 Цар. 1:8; Зах. 13:4).

Об одеянии Иоанна ев. Марк говорит согласно с ев. Матфеем (Мф. 3:4), но описывает это одеяние после того уже, как упомянул о толпах народа, приходивших к Иоанну креститься.

Не был ли Марк сам в числе тех, которые совершали путешествие в пустыню к Иоанну? По крайней мере, едва ли можно допустить, чтобы он, будучи молодым человеком и, несомненно, интересуясь религиозными вопросами, мог спокойно сидеть дома в Иерусалиме в то время, когда поблизости, в пустыне иудейской, совершаемо было Иоанном великой важности символическое действие - крещение.