Евангелие от Марка 10 глава 18 стих

Наконец к Господу приходит еще человек, строго исполнявший заповеди Божии, не смотря на то что был облечен высоким саном (начальник άρχων) и обладавший великим богатством, в молодых годах, и питавший ревность о достижении высшего совершенства духовного, чтобы достигнуть жизни вечной. Чего, по-видимому, было более желать от приходящего к Господу? Казалось, он мог войти в царство Его не тем путем, каким обыкновенно призывались прочие, – без покаяния. Сами ученики принимали в нем великое участие (см. последние их вопросы). Но Господь двумя замечаниями обнаружил пред всеми, как еще не близко было сердце сего юноши к пути Божию. Во-первых, Он заметил ему, что не признавши в Иисусе лица Божественного, он, по своей строгости законной, не должен был расточать учителям земным таких титулов, которые в собственном значении могут принадлежать только Единому Богу. Во-вторых, указал ему, что в нем не достает и полной любви к ближнему, когда потребовал от него, чтобы он расстался с своим богатством и роздал его нищим, – и требование сие так смутило юношу, что он, оставив Господа, отошел от Него, скорбя. – С своей стороны Господь ничего не требовал от него здесь особенного против прочих. Заповедь о самоотвержении и отречении от всего ради Евангелия была заповедью для всех.

+++Горский А. В. прот. История Евангельская и Церкви Апостольской. Свято-Троицкая Сергиева Лавра, 1902. С. 165++

Ты называешь Меня Учителем, следовательно, обращаешься ко Мне как к Человеку, — сказал Иисус, — зачем же называешь Меня благим? Ведь благ только Бог.

Это значит: для чего ты величаешь Меня таким титлом, которое приличествует одному Богу, когда не признаешь Меня Богочеловеком, а – просто человеком, учителем? Господь по Своему всеведению знал это неверие юноши, потому так и сказал ему. Никто не благ, как только один Бог, т. е. благ в высшей степени; так как есть благие, добрые и из людей. „Никто не благ из людей сам по себе, замечает Блаж. Феофилакт, потому что они переменчивы, обращаются часто от добра ко злу, да и самая их доброта в сравнении с благостью Божией есть худость». По Евангелию Матфея, Господь сказал юноше: если хочешь войти в жизнь вечную, соблюди заповеди. Это значит, что для спасения необходимо собственное и искреннее желание человека, так как насильно и Бог никого не спасает. „Не сказал Господь: исполни заповеди, замечает митр. Филарет, поелику ведал, что для сего не достало бы сил человеческой природы, которая от прародителей повреждена грехом; но сказал: соблюди заповеди, т. е. не теряй их из вида, имей всегда их пред очами и сообразуй с ними свои действия, сколько разумеешь и сколько можешь

Помимо перечисленных здесь заповедей, необходимо знать, что на страшном суде будут оправданы те, кто накормил голоднаго, одел нагого, посетил больного и в темнице: Мф. 25:35; стало быть, для спасения необходимы добрыя дела: Иак. 2:21-26.

На ту же тему и следующий эпизод (ст. 17–31). Он имеет параллели как в Мф. (Мф. 19:16 и сл.), так и в Лк. (Лк. 18:18 и сл.). У Луки вопрошающий назван: «Некто из начальствующих», у Матфея он оказывается юношей, почему и принято называть этот инцидент инцидентом с богатым юношей. Мк. о возрасте вопрошающего и о его общественном положении не говорит ничего. Рассказ имеет теоцентрическое ударение. Иисус отклоняет наименование «благой», потому что «никто не благ, как только один Бог» (ст. 18). Эти слова отнюдь не надо понимать в том смысле, чтобы Иисус отрицал Свое Божественное достоинство. Он отправляется от отношения собеседника. Для собеседника Иисус – не Бог. Если так, то наименование «благой» в применении к Иисусу в его устах неуместно. Ударение – на всецелом служении Богу.

Течение беседы передано в Евангелии со всей ясностью. Богач обращается к Иисусу с вопросом, что ему делать, чтобы наследовать жизнь вечную (ст. 17). Иисус ссылается на заповеди ветхозаветного закона (ст. 19). Ответ Иисуса его не удовлетворяет, так как заповеди он исполнял от юности своей (ст. 20), а совесть его, очевидно, не спокойна – и тогда Господь призывает его к отречению от своего достояния, к стяжанию сокровища на небесах и к следованию за Ним; кодекс А и некоторые другие добавляют: «взяв крест». И без этого добавления, возвращающего нас к Мк. 8:34, ясно, что Иисус призывает его в число учеников. Но призыв Иисуса оказывается для него непосильным. Евангелист так заканчивает рассказ о богаче: «Он, смутившись от сего слова, отошел с печалью, потому что у него было большое имение» (ст. 22).

Заслуживает внимания употребляемая в беседе терминология.

Богач задает вопрос о вечной жизни (ζωὴ αἰώνιος, ст. 17); Иисус, разъясняя смысл происшедшего ученикам, говорит об условиях вхождения в Царство Божие (ст. 23–25); ученики в ответ говорят о спасении (ст. 26) и, наконец, в заключении мы видим тот же термин ζωὴ αἰώνιος (ст. 30). Очевидно, речь об одном. Вопрос о наследовании жизни вечной надо понимать как вопрос о стяжании Царства Божия.

Как бы из возражения последователей Евномия. Если единосущен, говорит евномианин, Сын Отцу, то что же и Он не так же благ, как Отец? Ибо негде говорит некоему человеку Христос: «Что Мя глаголеши блага? Никтоже благ, токмо един Бог». Сказав же «един», Он Себя поставил вне, как тоже, конечно, благого, но не настолько, как Отец.
Опровержение на это. Когда божественное Писание называет Сына Господом, ты согласишься, что и Он — тоже Господь, причем поистине, или ко всему прочему будешь отрицать и это? Если скажешь, что Он не есть Господь, то ты мудрствуешь противно божественным Писаниям и глаголавшему это Духу. Согласившись же и сказав, что Он есть Господь, ты себя самого обличишь в нечестии, так как и Господом зовешь, и поклоняешься Тому, Кого не считаешь единосущным Богу и Отцу, и скорее служишь твари, чем Богу по природе. Ведь то, что иной сущности, нежели Сущий Бог, не будет по природе Богом. И сему свидетель божественное Писание, гласящее:«Господь Бог наш, Господь един есть» (Втор. 6:4), ибо одна природа Божества. И о том, что ей одной подобает поклоняться, послушай паки: «Господу Богу твоему поклонишися и Тому единому послужиши» (Мф. 4:10). Итак, если из-за того, что «единым благим» называется Бог и Отец, Сын отпадает от того, чтобы быть столь же благим, как и Отец, то и из-за того, что единым Богом и Господом зовется Отец, Сын отпадает от того, чтобы быть Богом и Господом, по логике мысли. Как же ты тогда поклоняешься Тому, Кто не Бог и не Господь? Если же, при том что Отец есть Бог и Господь, с Ним приводится и Сын, обладающий отсюда отличительным свойством как из Него по природе сущий, и является вместе с Отцом Господом и Богом, то Он всяко будет иметь и то, чтобы быть благим, как Отец, так как отличительное свойство Отца также присутствует в Нем, как и в Оном.
ИНОЕ. Много и об Отце, и о Сыне говорят божественные Писания, и различие имен не приводит непременно к тому, что у Них разделяется и логос сущности, так, чтобы через это между Ними нашлось место для какого-либо неподобия. Ибо есть единое Божество Отца и Сына, хотя бы каждый из Них и обозначался разнообразными именами, не как имеющий что-то особенное и Сам по Себе, что не присуще Другому, но так, что в отношении обоих может пониматься всё, что говорится касательно одного из Них, за исключением только лишь именования Отца и Сына и соответствующего этому именованию дела. Ибо Отец есть всегда Отец, и никогда Ему не стать Сыном; и Сын всегда есть Сын, и никогда не будет Отцом. Если же кто захочет сказать, что не может пониматься в отношении обоих какое-либо именование, которое может быть отнесено к одному, то попадет в великую беду. Ибо что он будет делать, когда услышит Павла, говорящего: «Един Бог Отец, из Негоже вся; и един Господь Иисус Христос, Имже вся» (1 Кор. 8:6)? Ибо вот, он усвоил Отцу то, чтобы быть Богом и Единым; а Сыну — быть Господом и Единым. Значит ли, что теперь Сын потому не будет Богом, что Отец наименован Богом и Единым, а Отец не будет Господом, поскольку Господом и Единым назван Сын? Но это не так, да не будет! Ибо при том, что Богом является Отец, то Бог и Сын; и наоборот, при том, что Господом является Сын, Отец—Господь. Но если бы было некое различие, разграничивающее двоицу и не позволяющего ей соединиться по природе в тождестве, не было бы, думаю, наименование одного присуще другому в собственном смысле. Но поскольку всё, что принадлежит Отцу, является в Сыне, а принадлежащее Сыну, в свою очередь, — в Отце, так что никакой логос не разрывает тождество, то будет и Он благим, как Отец, и поэтому — единосущным.
<75.117> ИНОЕ. Которые лишены природного по отношению друг к другу общения и тождества, тех, конечно же, и некая взаимная чуждость отличительных особенностей (ξενισμός τις ιδιοτήτων) отделяет от природной связи друг с другом. Ибо у человека по отношению к лошади — чуждые свойства; а лошади, в свою очередь, — по отношению к человеку, — не то же самое особым образом присуще. Итак, если некая природная удаленность отделяет Сына и показывает Его чуждым Отчей сущности, то как Он явится носящим в Себе свойства Отца? Как и Отец, если Он действительно по природе чужд Сыну, носит в Себе Его свойства? Ибо истинно по отношению к Отцу говорит Спаситель, что «вся Моя Твоя суть, и вся Твоя Моя» (Ин. 17:10). Итак, если «вся», а одним из всего является и совершенная благость, то и Сын будет обладать ею, являющейся отличительным свойством Отчей сущности, как из Него происшедший. А обладающий свойствами Отчей сущности всяко будет и единосущным.

Подобает полностью исследовать смысл вышесказанного, и тогда мы ясно пой-мем, чему хотел научить Христос, сказав нижеследующее, когда законник подошел к Нему (ибо так написано) , ища научиться, как спастись. Затем предлагает, назвав Его прежде «учителем» и «благим», вопрос: «Что сотворив, живот вечный наследую?» На это Христос и говорит: «Что Мя глаголеши блага? Никтоже благ, токмо един Бог   . Иди, продаждь имение твое и даждь нищым, и имети имаши сокровище на небеси ». Но, не понеся тяжести заповеди и ослабев в добродетели, не находит законник в себе силы исполнить повеленное.«Отиде, — говорит Писание, — скорбя» . Разве здесь был подходящий момент для богословия? Ведь для вопросившего «что сотворив...», Он и Сам будет в числе спасаемых. Ведь он вопросил, что сотворив, он и сам будет причислен к спасаемым. Какой же резон прежде открывать ему не то, что он искал узнать, но говорить нечто иное, нежели то, чего он страстно желал? Как же было возможно того, кто был не в силах понести бремя одной евангельской заповеди, учить превышающему всё таинству, когда он так ослабел в своем устремлении к благу, что на словах не мог сего вместить? Ибо он опечалился, как написано. Так что, поскольку, вида человека, законник как к человеку приступает ко Христу и как простого человека спрашивает, испытывая Его как неграмотного, тем более что он заботился произвести впечатление мудрости, показавшись знающим закон, Господь постыждает его, говоря: «Один только Бог поистине благ. Поэтому, что ты, приступив ко Мне как к человеку, приписываешь Мне то, что одному лишь Богу по природе присуще, называя Меня благим? Ибо есть только один, Кто по природе благ, и это, разумеется, Бог. Если же ты, — говорит Он, — знал Меня как Бога и потому благого, то чего ради приступил как к простому человеку? А если не веруешь, что Я являюсь Богом, но считаешь Меня простым человеком, то что при-лагаешь к человеку достоинство, подобающее одному лишь Богу?» Так что сказан-ное есть обличение невежества, а не богословская аксиома.
ИНОЕ. Если по причине того лишь, что говорится, что один Бог является по природе <75.124> благим, Сын исключается из схожести в этом и подобия по отношению к Отцу, и будет менее благим, и поэтому — не единосущным, то пусть бы кто-нибудь из привыкших христоборчествовать сказал нам, что же он станет делать, когда и мы предложим им нечто похожее. Ибо говорит негде о Боге и Отце некто из святых, что «Бог свет есть» (1 Ин. 1:5); говорит же и о Сыне, что «бе свет истинный» (Ин. 1:11). Вот, смотрите, свет — Отец, свет и Сын. И к одному Сыну прилагается еще и «истинный». Лишится, значит, Отец того, чтобы быть поистине светом, раз к одному лишь Сыну относит это слово Иоанн. Но никто, думаю, не дойдет до такого безумия, чтобы согласиться с этим нечестием. Итак, если, несмотря на то, что поистине является и именуется светом один только Сын, светом поистине является и Отец, то и несмотря на то, что благим по природе является Отец, и к Нему прилагается «един», будет по природе благим и Сын, так же, как и Отец. А где тождество природы, там, несомненно, будет и единосущие.
ИНОЕ. Если то, чтобы Сыну по чему-либо отличаться от Своего Отца, не по-зволяет Ему иметь ту же самую, что и Отец природу, но делает Его инородным (ετερογενή) и как бы чуждым (έκφυλον), тогда то, что Он ни по чему не отличается, показывает Его единосущным. Итак, когда божественное Писание говорит об Отце, что Он «свет есть», и опять называет светом Сына, так что ничего здесь нет, что бы разрывало подобие (ибо к Обоим прилагается выражение «свет истинный»), то что препятствует Сыну быть единосущным Отцу?
ИНОЕ. Если иносущен Сын по отношению к Отцу, то как Отец в Нем является, и Он — в Отце? Ведь Он говорит: «Видевый Мене, виде Отца» (Ин. 14:9). Ведь не увидим же мы в лошади образ человека; и наоборот — ее образ никто не усмотрит в человеческом обличии. Ибо подобное в подобном является, а иновидные (ετεροειδή) и обособленные от природного друг с другом подобия никогда не явятся одно в другом. А Сын является в Отце, и Отец в Сыне. Стало быть, Он не иносущный, как это будет по-вашему, но единосущный, как начертание и образ Отца.

В собственном смысле слова благое не по причастию и не от иного является таковым, но имеет добродетель, содержащейся в собственной природе и как бы из него самого источающейся; лучше же сказать, оно по природе является тем, что мы называем благом. Итак, когда Отец существует в особой ипостаси, и Сын, в свою очередь, в особой ипостаси, к кому одному нам отнести благо? Или каково на самом деле будет благо? Но, возможно, кто-нибудь скажет, что подобает усваивать благо Отцу. Хорошо, пусть так, ибо мы пока согласимся с этим, как еще исследующие данный вопрос. Затем, кто дерзнет говорить, что Сын по природе не является благим, когда услышит говорящего: «Аз и Отец едино есма ; видевый Мене, виде Отца »? (Ин. 10:30, Ин. 14:10) Ведь если Сын не благ по природе, то как Он нам в Себе показывает благого по природе Отца? Но Он и в этом есть образ Отца. Стало быть, благ и Он, как и Отец. Каким же тогда образом един есть благ, согласно Его словам? Ясно, что в собственном смысле слова благо принадлежит Св. Троице, Которая по причине тождества сущности сплетается в одно Божество, так что <75.529> есть одна лишь Божественная сущность. А по природе совокупляемый в столь тесное единство с Отцом как будет сотворенным или созданным?

Укорив его за некоторую напыщенность и льстивость титула, изобличавшую в нем отсутствие сердечной простоты, Спаситель сказал ему, что для этого требуется соблюдать заповеди. Юноша видимо ожидал какого - либо новаго и необычайнаго указания со стороны такого великаго Учителя и спросил Его: какия заповеди? Когда Христос перечислил ему главнейшия заповеди десятословия и Моисеева закона, с особенным указанием на заповедь любить ближняго как самого себя, то юноша в изумлении заметил, что он все это соблюдал от юности своей и ему хотелось бы еще сделать что-нибудь кроме этого.

Когда Спаситель, после благословения детей, пошел в дальнейший путь, подбежал к нему один знатный юноша, который желал воспользоваться представившимся случаем для разрешения томившего его вопроса совести. Он пал пред Иисусом на колена и воскликнул голосом, в котором звучала искренность: Учителю благий, что сотворю, да живот вечный наследствую? Что благо сотворю, дa имам живот вечный? сердце его смутно чувствовало, что, кроме соблюдения законных предписаний, и притом по узкому толкованию книжников и фарисеев, требуется для высшего совершенства нечто такое, о чем умалчивали эти руководители общественной нравственности. Видя, что юноша почитает Его простым человеком, Господь говорит с ним, как человек, и прежде всего дает понять, что «благо в высочайшей степени принадлежит единому Богу» (свт. Григорий Богослов). Что Мя глаголеши блага? Никтоже благ, токмо един Бог, – говорит так, по толкованию святых отцов, «не исключая себя из естества Благаго» (свт. Василий великий), но «по плоти своей и себя сопричисляя к человекам и сообразуясь с понятием пришедшего к нему» (свт. Афанасий александрийский).

Дополняет поучения об отвержении мира встреча с богатым юношей, исполнявшим заповеди и имевшим ревность достигнуть духовного совершенства (Лк. 18:18–28). Господь на вопрос юноши, чего ему недостает для этого, ответил: «Оставь все и следуй за Мной». Этот ответ показывает, что совершенства можно достичь только полным оставлением всего ради Христа. В условиях жизни в миру такое полное оставление почти неосуществимо, поэтому в Церкви со временем этот идеал реализовался в монашестве.

Но нельзя не обратить внимание, что среди учеников Христа были такие богатые и влиятельные люди, как Никодим и Иосиф Аримафейский, не оставлявшие ни своего богатства, ни общественного положения. Это не означает, что одни люди призываются все оставить ради Христа, а другие к этому не призываются. Каждое слово Спасителя обращено ко всем и для всех имеет значение непреложного правила, но в Церкви спасаются конкретные личности, многое зависит от духовного состояния человека, поэтому и степени, и формы отказа от богатства у всех различны. Любому христианину нельзя рассматривать богатство как самоценность, нельзя считать себя владельцем богатства, но лишь его распорядителем. Если человек не считает богатство своим и использует свои материальные возможности для служения ближним, а не для самоугождения и питания своих страстей, то тем самым он совершает духовный подвиг ради Христа и его лишь условно можно назвать богатым. Такими условно богатыми были Никодим и Иосиф Аримафейский.

Благодать, – если хотим исчерпывать полноту значения сего имени, – есть даяние от Благаго, даяние благое, даяние по единой благости, без предварительнаго права, или заслуги и достоинства приемлющаго. Если принять в разсуждение, что, по слову Господню, «никтоже благ, токмо Един Бог» (Мф. 19:17; Мк. 10:18; Лк. 18:19): и следственно источника всего, что только есть благо в тварях, нигде нельзя искать, кроме Единаго Бога, по чистой благости дарующаго, а не воздающаго (ибо «кто прежде даде Ему и воздастся Ему?» (Рим. 11:35)): то можно было бы заключить, что человек все, и в себе, и окрест себя, самое бытие, жизнь, тело, душу, способность и употребление способности познавать, желать, действовать, – все имеет по благодати Божией.

***

И так не напрасно приходит на помощь сей заботе Евангелие. В нем слышали мы ныне и этот занимательный вопрос: «что благо сотворю: да имам живот вечный?» и ответ на него, сколько достойный внимания, по предмету, столько же достойный доверия, по лицу Ответствователя, Который не с удовольствием принял наименование «Учителя благаго», произнесенное в смысле обыкновенной ласки, но Которому подобает сие наименование в высоком смысле Его собственнаго изречения: «никто же благ, токмо един Бог» (Мф. 19:17).
Какой же это ответ? – «Аще ли хощеши внити в живот, соблюди заповеди» (Мф. 19:17).
Опасаюсь, что сей краткий и простый ответ не успокоит многих испытателей, как он не успокоил «единаго некоего», вопрошателя Евангельскаго.
«Соблюди заповеди!» – Только? – скажут, вероятно, некоторые. Для вопроса, столь не объятно великаго, и для любомудрых труднаго, какое малое, и даже для детей не новое, разрешение! Может быть, в след за Евангельским вопрошателем, предложат и сие возражение: «вся сия сохраних от юности моея», но притом чувствую, что «еще не докончал» (Мф. 19:20), не довольно приготовил себя к вечной жизни.
Такия помышления располагают к особенному размышлению о важности, значении и употреблении правила: «аще хощеши внити в живот, соблюди заповеди».
Если царь издал закон: не должны ли все подданные исполнять оный в точности? Пoелику в неисполнении царскаго закона заключается противление царской власти, оскорбление царскому величеству, вред обществу, для блага котораго закон постановлен, и самому нарушителю закона, полезнаго для всех и каждаго. Притом власть, которая нашла нужным постановить закон, находится к необходимости поддерживать его в исполнении, а следственно и наказывать нарушителей онаго. Что сказать о «заповедях» Божиих, о сих законах Царя царствующих? Колико еще выше и сильнее здесь долг, и благоговения к Законодателю, и повиновения закону! Колико еще больший предстоит страх вреда от нарушения закона, и праведнаго за то наказания!
Добрый подданный, которому сказал бы кто нибудь: исполняй царские законы, позволил ли бы себе дать на сие такой отзыв, что это совет не очень важный? Кольми паче ты, сын царствия Божия, или желающий быть таковым, когда слышишь наставление: «соблюди заповеди» Божии, дерзнешь ли помыслить, что это наставление не высокой важности?
Если «Учитель благий», или точнее, самоблагий, Который есть самая премудрость Божия, дает тебе наставление: «соблюди заповеди»: что может быть вернее сего наставления? Если Он сие наставление соединяет с условием: «аще хощеши внити в живот»; и следовательно в соблюдении заповедей указует тебе путь к вечной, блаженной жизни: что может быть важнее сего наставления?
Если сие наставление кажется тебе малым: вспомни, что сказал Господь о малых заповедях: «иже аще разорит едину заповедей сих малых, и научит тако человеки, мний наречется в царствии небеснем» (Мф. 5:19). А что значит: «мний во царствии небеснем?» изъяснит нам сие святый Златоуст. «Егда, – говорит, – слышиши меньшаго во царствии небеснем, ничто же ино разумей, разве геенну и муку: царство бо Он не наслаждение весть нарицати токмо, но и время воскресения, и пpuшecmвиe оно страшное. – Во оно время мний будет, сие есть, отверженный, последний. Последний же всячески в геенну впадет тогда» (Бесед. 16 на Мф.). Если таким образом нарушение малой заповеди низводит до геенны: то, напротив, соблюдение малой заповеди и малаго наставления предохраняет от геенны. И малаго ли внимания достойно то, что пре