Евангелие от Луки 9 глава 30 стих

 Оставили одного на молитве, – видят с Ним еще двух мужей также во свете славы – Моисея и Илию. Черты лиц их не были им известны. Лице самого Иисуса изменилось, однако же отражение славы Господней могло столько просветить их очи телесные и духовные, чтобы узнать своего Господа, Христа, Мессию и при Нем постановителя закона – Моисея и представителя пророков и предтечу Мессии – Илию. Видение было не мгновенное и они постигли не только видимое, но введены были хотя на краткое время в тайную беседу Христа с пришельцами того мира. Земные свидетели сего явления и беседы слышали с изумлением подтверждение слов Господа о страданиях так сказать из уст закона и пророков.

+++Горский А. В. прот. История Евангельская и Церкви Апостольской. Свято-Троицкая Сергиева Лавра, 1902. С. 146-148++

10. Там явились им Моисей и Илия, то есть закон и пророк вместе со Словом, так как закон не может быть без Слова и пророком можно назвать только пророчествовавшего о Сыне Божьем. Сыны Громовы увидели Моисея и Илию телесным зрением, но и мы ежедневно видим Моисея вместе со Словом Божьим, потому что мы видим закон в Евангелии, читая: Возлюби Господа Бога твоего (Втор. 6:5; Мф. 22:37; Мк. 12:30; Лк. 10:27). Видим Илию вместе со Словом Божьим, читая: Се, Дева во чреве приимет (Мф. 1:23; Ис. 7:14).

Избранные ученики

Только трое, и трое избранных, ведутся на гору. Я бы предположил, что эти трое таинственным образом заключают в себе человеческий род, так как к троим сыновьям Ноя восходит весь человеческий род, если бы не учёл того, что они избраны. Или, быть может, из всех, кто исповедовал Христа, только они удостоились прийти к благодати воскресения, ибо не воскресают нечестивые для суда (Пс 1:5, LXX) , но наказываются как осуждённые.

Итак, трое избраны для восхождения на гору, и двое избраны, чтобы быть увиденными рядом с Господом.

В обоих случаях числа — священные. И, может быть, по этой причине никто не может видеть славы воскресения, если не сохранил всю тайну Троицы в непорочной вере. Поднимается Пётр, получивший ключи Царства Небесного, Иоанн, которому вверена Мать Иисуса, Иаков, который первым взошёл на священнический престол; далее появляются Моисей и Илия, то есть закон и пророки, со словом; ибо закон не может существовать без слова, и пророк бывает только в том случае, если пророчествует о Сыне Божьем.

Упоминание о страданиях

Лука пишет наиболее ясным образом, как они появились, о чем они с ним говорили. Лука говорит, что Моисей и Илия были видны в величии и говорили о Его исходе, который Он должен был совершить в Иерусалиме. Моисей и Илия, говорившие с Господом на горе о Его страдании и воскресении, представляют откровения закона и пророков, исполненные в Господе. <...> Для верующего страдания Спасителя являются уникальным предметом для похвалы. Чем больше они помнят, что не могут быть спасены, кроме как Его милостью, тем более они должны помнить в своем преданном сердце его милость и нести о ней преданное свидетельство.

Теперь происходит новое чудо: и се явистася им (предстали собственно пред И. Христа, но созерцаемы были и учениками Его) во славе (Лк., т.-е. в прославленном, свойственном блаженной жизни, состоянии и виде) два мужа Моисей и Илия, и беста со Иисусом глаголюще. О чем беседовали они, об этом говорит только ев. Лука: глаголаста же исход Его, его же хотяше скончати в Иерусалиме (ср. 2 Пет. 1:15). Как видно из дальнейшаго, из слов Петра, апостолы во время самого события узнали в явившихся Иисусу из того мира мужах Моисея и Илию. Как? Вероятно, из беседы их с Иисусом. Значение и цель явления И. Христа Моисея и Ильи для апостолов могли состоять в том, чтобы уверить их в истинности их исповедания Иисуса Христом, Сыном Бога живаго, в том, что Он не есть ни Илия, ни Иеремия, ни другой какой-либо воскресший ветхозаветный пророк, ибо величайшие из пророков ветхозаветных, и даже сам законодатель ветхозаветный и посредник между Богом и народом (Гал. 3:19), являются пред Ним как рабы. Кроме того, Моисей и Илия могли быть в данном случае посланниками того мира, предвестниками той победной вести, которую принес в загробный мир Сам Победитель смерти, когда плотски возлежал во гробе (1 Пет. 3:19).

Спавшие Апостолы проснулись и поражены были необычайным видом Иисуса: среди ночного мрака сиял Христос в Небесной Славе Своей. Со Христом стояли два человека и беседовали с Ним. Апостолы догадались, что это были Моисей и Илия. По сказанию Евангелиста Луки, Моисей и Илия явились во славе, то есть в ином виде, не в том, в каком обыкновенно бывают люди, живущие на земле.
(об исходе см. ст. Лк. 9:28)

Рассказ о преображении приводится в явной связи с исповеданием Петра и предсказанием о страстях Иисуса Христа. На Его вопрос «“а вы за кого почитаете Меня?” отвечал Петр: “за Христа Божия”». После этого Иисус сказал, «что Сыну Человеческому должно много пострадать... и быть уСшту, и в третий день воскреснуть» (9:20-22). Сцена преображения второй раз после крещения являет откровение истинного мессианства Иисуса. Да, Он - Мессия, Христос! Но какой Христос? Небесный голос подтверждает Его Богосыноветво: Бог сам провозглашает Его Сыном Божьим, которого надлежит слушать, то сеть речь идет о послушании веры. Евангелист Лука в своем изображении как бы «словесной иконы» преображения следует евангелисту Марку (Мк. 9:2-10) и слегка его редактирует.

Три свидетеля видят пасхальную славу божественного Вестника Царства Божьего, прежде дней Его иерусалимского «Исхода», «взятия Его от мира» (9:51). Этот «Исход» будет совершен через крест, на котором <надлежало пострадать Христу и войти в славу (мою» (24:26). Преображение происходит «дней через восемь» после речей о страдании и следовании за Христом накрест (9:22-27). Иисус, «взяв Петра, Иоанна и Иакова, взошел, на гору помолиться». Эти три апостола упоминаются именно как свидетели и в другом случае: только они присутствуют при исцелении дочери начальника синагоги Наира (8:51). Они - особо доверенные ученики Иисуса Христа. Гора, на которой они молятся, — класс ический библейский символ откровения и близости Бога. Так с казать, поближе к небу. (Синай - канонический образец горы откровения. Уже само упоминание горы и молитвы изымает вс е дальнейшее из сферы обыденного, из естественного житейского опыта. Все происходи т в божественной сфере.

Апостолы погружаются в глубокий сои и не воспринимают начало откровения, когда во время молитвы «бысть... видение лица его ино, и одеяние его бело блистаяся.». Следует сравнить это преображение лица и одежды Иисуса с тем, что произошло с Моисеем на Синае:

Когда сходгии Моисей с горы Синая... то... лице его стало сиять лучами, оттого, что Бог говорил с ним. И увидел Моисея Аарон и все сыны Израилевы, и вот, лице его сияет, и боялись подойти к нему (Исх. 34:29-30).

Итак, Иисус во время преображения просиял своей божественной славой воскресения. Слава преображения предвосхищает и славу Его Второго пришествия. Напомню само библейское понятие славы. Слава означает Божественное присутствие. Чаще всего слава присутствия Божьего изображается как сияние, свет, светящееся облако и тому подобное. - В этом сиянии к Иисусу приступили «два мужа... Моисей и Илия». В представлении иудеев того времени Моисей и Илия были восхищенными на небо эсхатологическими пророками. Так о восхищении пророка Илии рассказывает 4-я книга Царств:

В то время, как Господь восхотел вознести Илию « вихре на небо, шел. Ил ия с Елисеем.... Когда они шли и дорогою разговаривали, вдруг явилась колесница огненная и кони огненные, и разлучили, их обоих, и понесся Илия в вихре, на небо. Елисей же смотрел и воскликнул: отец мой, отец мой. колесница Израиля и конница его! И не видел его более (4 Цар. 2:1; 2:11-12).

А в конце истории Бог вернет Илию на землю как предтечу Мессии. Так у пророка Малахии сказано:

Вот, Я посылаю Ангела Моего, и он приготовит путь предо Мною, и внезапно придет в храм Свои Господь, Которого вы ищете, и Ангел завета, Которого вы желаете; вот, Он идет, говорит Господь Саваоф. ... Вот, Я пошлю к вам. Илию пророка пред наступлением, дня Господня, великого и страшного. И он обратит сердца отцов к детям и сердца детей, к отцам, их, чтобы Я, придя, не поразил земли проклятием (Мал. 3:1; 3:23-34).

Примерно то же самое говорилось и о пришествии Моисея.

Эти две фигуры символически представляют «Закон и пророков», которых должен был слушать Израиль, и которые предсказали страдания Мессии. Так, апостол Павел на допросе у царя Агриппы И, правнука Ирода, говорил:

Получив помощь от Бога, я до сего дня стою, свидетельствуя малому и великому, ничего не говоря, кроме того, о чем пророки и Моисей говорили, что это будет, то есть что Христос имел пострадать и, восстав первый из мертвых, возвестить свет народу (Иудейскому) и язычникам (Деян. 26:22-23).

Явившись перед преображенным Иисусом, «они говорили об “Исходе”Его, который Ему надлежало совершить в Иерусалиме», то есть о Его крестной смерти, пройдя которую, Он достигнет свободы воскресения. Этот «Исход» вскоре начнется, - когда Иисус направит свой путь в Иерусалим. Это будет совсем скоро: «Когда, же приближались дни взятия, Его от мира, Он восхотел, идти в Иерусалим» (Лк. 9:51).

 Моисей и Илия
Почему рядом со Христом на горе появляются Моисей и Илия? Иоанн Златоуст указывает несколько причин: 1) поскольку одни принимали Иисуса за Илию, другие за Иеремию, а третьи за кого- либо иного из древних пророков, «то и являются главные пророки, чтобы видно было различие рабов от Господа»; 2) поскольку иудеи часто обвиняли Христа в преступлении закона и в богохульстве, то, «чтобы показать, что оба обвинения произошли от зависти... Он представляет мужей, прославившихся и исполнением закона, и ревностью к славе Божией»; 3) этим явлением Иисус «хотел научить учеников тому, что Он имеет власть над жизнью и смертью и владычествует над небом и землей»; потому и являются здесь и умерший (Моисей), и не испытавший смерти (Илия); 4) Моисей и Илия явились, «чтобы показать славу креста, утешить Петра и других учеников, боявшихся страдания, и ободрить их сердца. В самом деле, явившиеся два мужа не молчали, но говорили о славе, которую Он намерен был явить в Иерусалиме, то есть о страдании и о кресте, потому что страдание и крест всегда называются славой» .
Нередко, в том числе и в научной литературе, Моисей и Илия трактуются как две символические фигуры, соответствующие часто употребляемой Иисусом формуле «закон и пророки» (Мф. 7:12;
22.    40; Лк. 16:16): Моисей олицетворяет собой закон, Илия — пророков. Эта интерпретация восходит к Оригену, утверждавшему, что «Моисей представляет закон, а Илия — не столько себя самого, сколько собирательно всех пророков»1. Оригену следует Блаженный Иероним: «Здесь показываются закон и пророки, которые непрестанно повторяющимися пророчествами провозвестили как страдание Господа, так и воскресение Его»   .
Еще одна формула, которой соответствует явление Моисия и Илии, встречается в Евангелии от Луки: «Моисей и пророки» (Лк. 16:29, 31). Иисус неоднократно подчеркивал преемственность Своей миссии от миссии Моисея и пророков. В Нагорной проповеди Он говорил: «Не думайте, что Я пришел нарушить закон или пророков: не нарушить пришел Я, но исполнить. Ибо истинно говорю вам: доколе не прейдет небо и земля, ни одна иота или ни одна черта не прейдет из закона, пока не исполнится всё» (Мф. 5:17-18). В то же время основная часть Нагорной проповеди построена по принципу противопоставления учения Иисуса тому, что говорилось в законе Моисеевом: «Вы слышали, что сказано древним... А Я говорю вам.» (Мф. 5:21-22, 27-28, 31-34, 38-39, 43-44). Учение Иисуса отнюдь не является лишь исправленной и дополненной версией закона Моисеева: по отношению к этому закону оно отличается радикальной новизной, в то же время сохраняя все основные черты преемственности.
Отношение Иисуса к Моисею характеризуется тремя факторами. С одной стороны, Он признает ценность Моисеева закона и важность его исполнения. С другой — позволяет Себе уточнять и дополнять закон, а в некоторых случаях изменять или отменять отдельные его предписания. С третьей стороны, Иисус сознает, что Моисей остается главным авторитетом для Его противников — фарисеев и книжников, считающих себя «Моисеевыми учениками» (Ин. 9:28). Поэтому в беседах с ними Он опирается на авторитет Моисея, противопоставляя Свое понимание того, что сказал Моисей, их пониманию (например, Мф. 19:7-8 и Мф. 22:24-29).
Иисус отвергает притязания книжников и фарисеев на то, что они являются учениками и последователями Моисея. Он считает, что они незаконно присвоили себе право говорить от его имени: «На Моисеевом седалище сели книжники и фарисеи; итак все, что они велят вам соблюдать, соблюдайте и делайте; по делам же их не поступайте, ибо они говорят, и не делают» (Мф. 23:2-3). Иисус считает Себя продолжателем дела Моисея, и неверие иудеев в Его чудеса объясняет их непослушанием Моисею: «Если Моисея и пророков не слушают, то если бы кто и из мертвых воскрес, не поверят» (Лк. 16:31). В Моисее Иисус видит Своего предтечу, который о Нем свидетельствовал: «Не думайте, что Я буду обвинять вас пред От- цем: есть на вас обвинитель Моисей, на которого вы уповаете. Ибо если бы вы верили Моисею, то поверили бы и Мне, потому что он писал о Мне. Если же его писаниям не верите, как поверите Моим словам?» (Ин. 5:45-47).
Значимость Моисея для Иисуса не ограничивается тем, что через него Бог дал израильскому народу то законодательство, которое Иисус пришел исправить и дополнить. Моисей, несомненно, важен для Иисуса не только как законодатель, но и как личность. В сцене Преображения Моисей представлен как явившийся к Иисусу для личной встречи, и этот фактор не следует приуменьшать. Связь между Моисеем и Иисусом не следует трактовать только в учительном или миссионерском аспекте, то есть рассматривая соотношение между их учением и миссией. Между ними, несомненно, была еще глубокая внутренняя связь, которая на страницах Евангелий раскрывается через многочисленные упоминания Иисуса о Моисее и — особым образом — через рассказ об их встрече на горе Преображения.
Эта связь становится очевидной при сравнении евангельского повествования о Преображении с тем, что в Книге Исход говорится о встрече Моисея с Богом на Синае (Исх. 24:1-16). И в том, и в другом случае событие происходит на горе. С Иисусом на гору восходят Петр, Иаков и Иоанн, с Моисеем к горе приближаются Аарон, Надав и Авиуд. Преображение происходит «через шесть дней» после беседы Иисуса с учениками в Кесарии Филипповой; Моисей на горе в течение шести дней ожидает явления славы Божией. На  
горе Преображения ученики видят облако, и в рассказе о явлении Бога Моисею на Синае слава Божия сходит на гору в виде облака. Голос Божий и в том, и в другом случае раздается из среды облака.
Наконец, наиболее очевидной и яркой параллелью между двумя событиями является сияние лица Моисея, ставшее прямым следствием того опыта богообщения, которого он удостоился на Синае:
Когда сходил Моисей с горы Синая... то Моисей не знал, что лице его стало сиять лучами оттого, что Бог говорил с ним. И увидел Моисея Аарон и все сыны Израилевы, и вот, лице его сияет, и боялись подойти к нему. И призвал их Моисей, и пришли к нему Аарон и все начальники общества, и разговаривал Моисей с ними. И когда Моисей перестал разговаривать с ними, то положил на лице свое покрывало. Когда же входил Моисей пред лице Господа, чтобы говорить с Ним, тогда снимал покрывало. И видели сыны Израилевы, что сияет лице Моисеево... (Исх. 34:29-35).
В научной критике параллелизм между двумя повествованиями обычно объясняется литературной зависимостью одного от другого: рассказ из Книги Исход якобы послужил «моделью» для рассказа о Преображении. Однако объяснение в терминах литературного моделирования основывается на явном или скрытом утверждении, что вся сцена Преображения — литературная фикция, плод воображения Евангелистовсиноптиков или автора общего для них неизвестного первоисточника.
Между тем и три Евангелиста, и апостол Петр в своем послании ссылаются на Преображение как действительное событие; при этом Петр подчеркивает, что был свидетелем этого события. Презумпция достоверности содержащихся в Евангелиях свидетельских показаний, которую мы с самого начала взяли в качестве основного метода нашего исследования, исключает возможность такого понимания, при котором Евангелист представляется кабинетным ученым, сочиняющим то или иное повествование на основе имеющихся литературных моделей. Следовательно, черты сходства между двумя событиями следует искать в самих событиях, а не только в том, как они отражены в литературных источниках.
И в том, и в другом случае речь идет о встрече человека с Богом лицом к лицу: в первом случае с Богом встречается Моисей, во втором — Иисус. Отличие Иисуса от Моисея заключается в том, что Иисус — Богочеловек. Моисей оказывается прообразом Иисуса (а вовсе не моделью, по которой Евангелисты создавали образ Иисуса, преобразившегося на горе).
Другим ветхозаветным прообразом Иисуса был Илия, который общался с Богом на горе Кармил (1 Цар. 18:42). Илия был вознесен на небо на огненной колеснице (1 Цар. 2:11) и, согласно пророчествам, должен был вернуться к израильскому народу «перед наступлением дня Господня, великого и страшного» (Мал. 4:5). 

«Говорю же вам истинно: есть некоторые из стоящих здесь, которые не вкусят смерти, как уже увидят Царствие Божие (Лк 9:27). Под Царствием Божиим Иисус подразумевает зрение славы, в которой Он явится в откровении жителям земли. Он придет в славе Бога Отца, а не в скромном виде как наш. Как Он сделал тех, которые получили обещание, свидетелями такого удивительного события? Он всходит на гору, взяв с Собой избранных учеников. Он преобразился в такое превосходящее и божественное свечение, что Его одежды даже сверкали лучами огня, и казалось, что Его тело светится. Притом Моисей и Илия стояли рядом с Иисусом и беседовали друг с другом об исходе Его, который Ему надлежало, сказано, совершить в Иерусалиме {Лк 9:31). Это означало тайну исхода во плоти и заповедных страданий на кресте. Так же истинно и то, что закон Моисеев и слово святых пророков предвозвестили тайну Христа. Закон Моисеев предвестия это образами и тенями, выводя это как на полотне. Святые пророки различными способами свидетельствовали прежде, что в положенный срок Он явится в нашем обличье ради спасения всех нас и дарования жизни, согласится умереть на древе. Моисей и Илия, стоя перед Ним и разговаривая друг с другом, являли собой некое изображение. Это прекрасно показало, что наш Господь Иисус Христос имеет в качестве охраны закон и пророков. Это показало, что Христос — Господь закона и пророков, как провозглашено в их предсказаниях, которые согласуются друг с другом. Слова пророков не отличаются от учений закона. Я подозреваю, что именно об этом говорили между собой наибольший священник Моисей и отличенный из всех пророков Илия.

Если же иудеи еще не верят, то спросим их: что странного мы возвещаем, говоря, что Бог вочеловечился, когда вы говорите, что Авраам принял Господа? Что странного возвещаем, когда Иаков говорил: Я видел Бога лицом к лицу, и сохранилась душа моя (Быт 32:30)? Тот же Господь, который вкушал пищу у Авраама, вкушал и у нас. Итак, что странного мы возвещаем? Но мы представляем и двух свидетелей, которые на горе Синайской стояли перед Господом. Моисей был в расщелине камня, и Илия некогда был в расщелине камня. Они, будучи на горе Фавор вместе с преображавшимся Господом, говорили ученикам об исходе, который Ему надлежало совершить в Иерусалиме (Лк 9:31).

Перед Иисусом явились Моисей и Илья. Эти две фигуры, вероятно, символизируют всю священную историю Израиля и Священное Писание. Моисей – законодатель, он представляет Закон, Илья – представитель пророков, а Священное Писание часто так и называлось: «Закон и Пророки». Кроме того, по народным представлениям, оба они были взяты живыми на небо и оба должны были явиться на землю перед наступлением Божьего Царства. Они предстали в сиянии Небесной Славы, то есть их облик был сияющим. Сейчас они, явившись перед Иисусом, выступают свидетелями, вероятно подтверждающими Его мессианство (ср. 24:27, 44). Они разговаривали с Иисусом. И темой их беседы был исход, который Ему предстоит совершить в Иерусалиме. Возможно, под исходом понимается жертвенная искупительная смерть Иисуса, и в таком случае Лука называет Его смерть исходом, сознательно подчеркивая связь жизни Иисуса с важнейшим событием Священной истории народа Израиля. Но очень многие ученые считают, что исход Иисуса – это Его возвращение к Отцу после смерти и воскресения. Иерусалим – религиозный центр и одновременно центр вражды к Иисусу и другим пророкам (см. 13:34). Вероятно, Моисей и Илья укрепляют Иисуса в Его решимости исполнить волю Отца.

+++Кузнецова В. Н. Евангелие от Луки. Комментарий. М.: 2004. С. 233++

Возле Него, в том же самом сиянии славы, Стояли два престарелых мужа, в которых они, по виду или словам, узнали Моисея и Илию, основателя и великаго защитника ветхаго завета, который Он пришел и отменить, и исполнить. Их явление из высшаго мира было символом того, что закон и пророки отселе должны были уступить место высшему завету; но они имели также и другую миссию. Они явились теперь из загробнаго мира и давали знать, какое торжество ожидало верных слуг Божиих за гробом. Они более чем кто-либо могли беседовать с Христом о предстоящей Ему смерти, которая должпа была совершиться в Иерусалиме и умерить естественную скорбь провозглашением необычайной славы. Их явление само по себе уже говорило о торжестве жизни над смертью и о вечной славе. Пустой гроб, находавшийся у подножия горы Аварим, и кони колесницы Илии разсеевали все опасения касательно будущаго и разгоняли всякий человеческий страх немощности. Если Отец небесный посылал Ему в это время таких именно провозвестников, то это самое могло подкрепить Его душу к радостному воспринятию страшнаго дела искупления, Человеческое возбуждение и духовная борьба закончились, чтобы никогда уже не повторяться во всей своей горечи до самой ночи, предшествовавшей Голгофе. Вся Его натура поднялась на высоту предстоявшаго Ему великаго подвига. Отселе единственною Его мыслью было исполнить дело Своего Отца, порученное Ему искони.

Моисей и Илия. Моисей был законодателем Израиля, Илия — величайшим пророком. См. ком. к Мф. 17:3.

 Предстали перед Ним там два великих пророка, Моисей и Илия: Моисей – законодатель и вождь при исходе Израиля из Египта, Илия – ревнитель о славе Господа Саваофа, взятый огненной колесницей, как на небо. Этих пророков и иудеи, и весь Израиль считали славнейшими пророками. Они явились и предстали пред Христом на горе святой. Видишь здесь, что Христос есть Господь пророков, Который во образе человеческом явился на земле, Он и есть истинный Мессия, пророками проповеданный. Слава явившемуся во плоти Господу и пришедшему спасти грешников Богу! 

 Взыде на гору помолитися. И бысть, егда моляшеся, видение лица Его ино; и одеяние Его бело блистаяся. И се мужа два с Ним глаголюща, яже беста Моисей и Илия. Лк. 9:28-30. 
Высокое зрелище на горе Фаворской. Зрелище, подлинно, достойное того, чтобы и видеть оное с восхищением, как видели Апостолы, и воспоминать с торжеством, как мы ныне воспоминаем. Не напрасно и те, которые были свидетелями великих явлений на Синае и Хориве, – не напрасно Моисей и Илия являются на Фаворе. Они увидят здесь более, нежели там. На Синае и Хориве сила и слава Божия открылась человекам сквозь силы видимаго естества: на Фаворе не только Божество является человекам, но и человечество является в Божественной славе. Моисей трепетал на Синае (Евр. 12:21); Илия жаловался на Хориве (3 Цар. 19:14): в Апостолах на Фаворе сквозь ужас сияет радость: «добро есть нам зде быти» (Мф. 17:4).
Христиане! вероятно, сердце ваше готово сказать о зрителях Фаворской славы: воистинну добро есть им тамо быти! Счастливы они, что могли там быть! Что-ж, если скажем вам, что путь к созерцанию Фаворской славы не поглощен бездною, не прегражден стеною, не зарос тернием, не забыт, не потерян, но еще и ныне указуется знающими желающим (Не трудно понять, что сие говорится о пути духовном: ибо телесным шествием, конечно, нельзя взойти к видениям духовным и откровениям Божественным). В самом деле, для чего Евангелист, приступая к изображению славнаго Преображения Господня, прежде всего свое и наше внимание обращает на молитву: «взыде на гору помолитися»? Для чего еще, как будто не полагаясь на проницание некоторых читателей и слушателей Евангелия и опасаясь, что недовольно поймут важность замеченнаго обстоятельства, он тут же повторяет, что Преображение Господне случилось во время молитвы: «бысть, егда моляшеся»? Для чего иначе, если не для того, чтоб указать нам в молитве путь к свету Фаворскому, ключ таин духовных, силу откровений Божественных?
Если Богомудрый Евангелист нашел столь нужным с изображением славы Фаворской соединить мысль о молитве, то конечно не излишне будет и нам, христиане, с воспоминанием славнаго Преображения Господня соединить хотя некое малое размышление о силе и действии молитвы.
Хотя должно уповать, что в сем доме молитвы нет никого, кто бы не имел более или менее познания о силе и действии молитвы, однако, для основательнаго знания, да будет позволено войти о сем предмете в изследование, как бы о неизвестном. Итак, имеет ли какая-нибудь молитва какое-нибудь действие? – Сей вопрос не долго может оставаться неразрешенным. Он разрешается общим смыслом человеческаго рода, ибо все от просвещеннаго чистым светом веры христианина до язычника, омраченнаго грубым суеверием, – все люди признают обязанность молиться, а большая и лучшая часть людей и самым делом исполняют сию обязанность, хотя не одинаковым образом и не с одинаковым успехом; но для чего бы и установлять и совершать молитву, если бы не признавали в ней никакой силы и не ожидали от нея никакого действия? Если кто спросит, как могут и язычники быть свидетелями о силе молитвы, когда они, не имея истиннаго богопочтения, не имеют потому и истинной молитвы, – того мы опять спросим: как же у них и есть какая-нибудь молитва? Как ни старайся изъяснить, какое бы то ни было, несовершенное, явление молитвы, в основание происхождения его всегда должно будет положить силу молитвы. Молятся и язычники, конечно или потому, что оставляемый тварию, но не оставляющий ея, Бог и в их омраченных сердцах оставляет некоторыя искры Своего света, который «просвещает всякаго человека, грядущаго в мир», и котораго «тьма необъемлет» (Ин. 1:9, 5), который и во плоти возбуждает некое чувство потребности духовной, дает некое предчувствие о возможности ея удовлетворения, и таким образом побуждает взывать к неведомому Богу о неведомой помощи, – или потому, что из самаго блата чувственности, в котором погрязло язычество, иногда возникали некоторыя окриленныя души, которыя, при сознании низости и нечистоты сего состояния, искренним желанием и усилием познать силы духовнаго мира, достигали некотораго причастия их, и потом научали других достигать того же искренним и крепким желанием, то есть, молитвою, – или наконец потому, что еще с тех времен, когда во всем роде человеческом было истинное Богопознание, и следственно во всем роде человеческом известна была сила и действительность истинной молитвы, несмотря на последовавшее повреждение Богопочитания, осталось неизгладимое всеобщее уверение как о необходимости самаго Богопочитания, так и о пользе молитвы, то есть о ея силе и действительности.
К несчастию, есть философия (того рода, который Апостол Павел называет философиею «по стихиам мира, и тщетною лестию») (Кол. 2:8), которая, пренебрегая вообще свидетельство человеческаго рода, думает надежнейшее свидетельство истины дать сама себе. Она учит, что как весь мир связан узами причин и последствий, в которых и свободныя существа более или менее запутаны, то, когда человек молится, – например, о изобилии плодов земных, а сие изобилие зависит от благорастворения воздуха, благорастворение воздуха от действия и воздействия солнца, земли и воды, действие же их от законов мира, однажды Творцом его постановленных и всегда постоянно и необходимо действующих, – он молится или безполезно, или разве только для своего смирения и покорности пред властию и величеством Творца. Заметим, что и сей род мудрования не может отнять у молитвы хотя того действия, что она образует в человеке качество смирения пред Богом, – а это уже не маловажное и спасительное действие. Но сего не довольно. Спросите, если встретите, учеников сего мудрования, что лучше: искусная машина или существо живое, разумное, свободное, и благоустроенное общество таковых существ? Что возвышеннее: художник, который устроил машину и наблюдает за ея движениями, или отец, который родил детей и воспитанием образует их в свое подобие, и царь, который основал царство свободных и управляет ими так, как они хотят быть управляемы, только без нарушения его премудрых и благих намерений? Выбор здесь не труден, и ответа ожидать не нужно. Спросите же их еще: для чего в творении Всесовершеннаго Творца лучше хотят они видеть совершенное произведение, нежели благоустроенное царство премудраго Царя и великий дом Отца Всеблагаго? Почему охотнее представляют себе Бога Художником мира, нежели Царем неба и земли и Отцем духов? Ответа на сие предоставим им искать в своей совести, а для нашего настоящаго разсуждения довольно, что если Бог есть не только Создатель наш, но и Царь и Отец, то нет сомнения, что дети не вотще будут призывать Отца, и Царь не заградит слуха от сынов Царствия. И удивительно ли, если чадолюбивый Отец в удовлетворение добраго, или, по крайней мере, невиннаго желания сына, остановит или переменит движение машины, которую он устроил? Так не удивительно, если Всеблагий Отец небесный, по молитве земнородных чад своих, дает новое, необыкновенное направление природе, управляемой законом необходимости. Сим уподоблением изъясняет действие молитвы сама Истина и само Слово: «аще вы лукави суще, умеете даяния блага даяти чадом вашим: кольми паче Отец ваш Небесный даст блага просящим у Него» (Мф. 7:11).
Некоторые христиане, знающие и творящие дело молитвы более наружно, по обряду, нежели внутренно, по духу, не сомневаясь в неопределенной мысли, что молитва может быть сильна и действительна, недоумевают или совсем ошибаются в приложении сея мысли к самим себе и своей молитве. Молясь многократно, и не видя В собр. 1820 и 1821 гг. далее следует: «никаких...»  ощутительных последствий своея молитвы ни в себе, ни окрест себя, вместо того, чтоб усомниться в истине и достоинстве своих молитв, они получают духом лености и самопрельщения вдыхаемую мысль, что молитва сильная и действительная есть, может-быть, особенный дар благодати, предоставленный только для некоторых избранных Божиих и для некоторых только чрезвычайных случаев. Для таковых скажем не обинуясь, что нет человека, котораго молитва не могла бы соделаться сильною, если он того твердо и чистосердечно, с верою и упованием на Бога, возжелает; и нет вещи, в которой бы молитва не могла соделаться действительною, если только предмет молитвы не противен премудрости и благости Божией и благу молящагося. Много сказано: надеемся однако, что не обманем истинных любителей молитвы.
Представьте себе человека, который силою молитвы затворяет и отверзает небо для прекращения и низведения дождя; велит, чтобы горсть муки и немного елея достаточны были для пропитания нескольких человек, на несколько месяцев, и даже, может быть, не на один год, – и сие исполняется; дует на мертваго, – и он воскресает; низводит с небес огнь, дабы он попалил жертву и жертвенник, погруженный в воду. – Что может показаться необыкновеннее сея силы молитвенныя? Но так кажется только для человека, не знающаго силы духовной; а для знающаго сие есть дело подобнаго нам человека. Это не мое мнение, но учение Апостольское. Апостол Иаков, поучая нас «молиться друг за друга», в убеждение к сему говорит, что «много может молитва праведнаго», и сие общее для всех наставление, и убеждающую мысль подтверждает именно примером необыкновеннаго человека, котораго мы теперь изобразили и котораго он называет подобным нам человеком: «Илиа человек бе подобострастен нам, и молитвою помолися, да не будет дождь; и не одожди по земли лета три и месяц шесть: и паки помолися; и небо дождь даде, и земля прозябе плод свой» (Иак. 5:16-18). Для чего сказано здесь, что сей чудодействующий Илия был «подобострастен нам»? – Точно для того, чтобы, почитая его необыкновенным человеком, не обленились мы подражать ему и достигать силы в молитве.
Если, несмотря на сие, подражать в молитве Пророку – кажется вам жребием, превышающим вашу посредственность, и высотою недосязаемою; то представьте себя, чем вам угодно, меньшим пророка, представьте себя хотя меньше, нежели христианами, хотя только язычниками: и в сем случае, я утверждаю, что молитва ваша может быть сильна и действительна. Она может – чего больше? – может и из язычников соделать вас истинными христианами; может ввести вас в истинное Богопознание и Богопочтение, хотя бы оно и неизвестно вам было, и, если не будет близко человека, который бы мог руководствовать вас к тому, она отверзет небо и низведет вам оттоле Ангела, который наставит вас. Но не мечтаю ли я, увлекаемый желанием возбудить вас к молитве сильной и действительной? Нет, братия и смолитвенники, я все говорю о том, что действительно уже было, а потому и опять быть может, и о чем свидетельствуют наши священныя книги. Известный из книги Деяний Апостольских (10) Корнилий, сотник Римскаго войска, был язычник; не известно, знал ли он «единаго Бога» (Ин. 17:3), а то верно, что не знал, «Егоже послал есть" Бог, «Иисуса Христа» (Ин. 17:3); но он творил столько добра, сколько разумел, боялся и непрестанно призывал Бога, хотя и неведомаго: «благоговеин и бояйся Бога со всем домом своим, творяй милостыни многи людем, и моляйся Богу всегда» (Деян. 10:2). И что же сделала постоянная молитва язычника? Она точно преклонила к нему Небеса, и низвела в помощь ему вышния, даже Божественныя, силы. Среди самой молитвы является ему Ангел. «Корнилие», говорит он, «услышана бысть молитва твоя» (Деян. 10:31), и потом научает его призвать Апостола Петра. Когда же призванный Апостол проповедал ему Иисуса Христа, Дух Святый, еще прежде совершения крещения, излиялся на Корнилия.
Изыскивайте, если хотите, изобретайте в мыслях ваших вещь, которая казалась бы недоступною силе молитвы – не отчаяваемся при свете слова Божия показать вам, что она доступна и достижима, хотя бы даже казалась невозможною. Вообразите, например, целый народ тяжким преступлением раздраживший Бога; присовокупите, что Бог уже изъявляет праведную волю Свою погубить сей народ, и что в сии ужасныя минуты остается один только человек на свете, который может принести молитву за сей, почти уже поглощаемый адом, народ. Не кажется ли вам, что уже невозможно спасти народ сей? Опыт Моисея показал, что и сие возможно. Народ Израильский, непосредственно после славнаго Богоявления и законоположения Синайскаго, вдруг впадает в идолопоклонство. Моисей предстоит Богу на горе. Выслушайте и уразумейте, какия дивныя слова в сие время изглаголал Господь Моисею: «и ныне остави Мя, и возъярився гневом на ня, потреблю их» (Исх. 32:10). О, Господи Боже духов и всякия плоти! неужели сей раб Твой, который только Твоею силою силен, может воспрепятствовать исполнению воли Твоей? Оставь Меня, глаголет, Я хощу явить праведный гнев Мой, хощу погубить сей народ; но ты меня удерживаешь. «Остави Мя, и возъярився гневом на ня, потреблю их». Что же еще? Молитвенник и тогда не оставляет Бога, но усугубляет молитву, и гнев непобедимаго Всемогущаго уступает силе молитвы бреннаго человека. «И умилостивися Господь о зле, еже рече сотворити людем своим» (Исх. 32:14). Измеряйте здесь, если можете, чудесную силу молитвы, и найдите после сего, чего бы не могла она совершить во спасение!
Дабы усмотреть еще, с какою удобностию ключ молитвы отверзает духовныя и Божественныя сокровища, воззрим паки к Фавору, к которому и старались мы приближиться настоящими размышлениями. Всмотримся еще раз прилежно в изображение Преображения Господня у Евангелиста: «взыде на гору помолитися. И бысть, егда моляшеся, видение лица Его ино» (Лк. 9:28-29), и проч. Если смеем мы по сим чертам угадывать сердечную тайну Божественнаго Иисуса: кажется, на пути к Фавору в прямом и непосредственном намерении Его было не преображение, но просто молитва: «взыде на гору помолитися». Кажется, и на самой горе, в самыя минуты преображения, собственною целию действия Его была только молитва: «бысть егда моляшеся». Размышляющему не покажется невероятною и та догадка, что предметом сея молитвы Спасителевой долженствовало быть приготовление Себя и учеников к приближающемуся Своему страданию и крестной смерти, о чем Он не задолго пред сим открылся ученикам (Лк. 9:22), и о чем в самое время Преображения беседовали с Ним Моисей и Илия (Лк. 9:31). Как же среди молитвы о страдании открылась слава? – Как самородный, так сказать, цвет и плод обильной живою силою молитвы. Дух молитвы, сливаясь с Духом Божиим, исполнил светом душу Иисусову; преизбыток сего света, не удерживаясь в душе, пролиялся на тело – и просиял в лице; не вмещаясь и здесь, осиял и преобразил самую одежду; расширяясь еще далее, объял души Апостолов – и отразился в восклицании Петровом: «добро есть нам зде быти» (Мф. 17:4); прошел в область внутренняго мира – и привлек оттоле Моисея и Илию; достиг самых недр Отца Небеснаго – и подвигнул любовь Его к торжественному свидетельству о возлюбленном: «Сей есть Сын Мой возлюбленный» (Мф. 17:5). О, чудо молитвы, единым действием объемлющей небо, и землю, и самое Божество! – Да не скажет кто, что сей пример молитвы до нас не относится, как дело Богочеловека. Он относится и до нас, христиане; ибо в нас тоже, хотя не в том же степени, должно совершаться, что и во Христе. «Сие да мудрствуется в вас», учит Апостол, «еже и во Христе Иисусе» (Флп. 2:5).
Время наконец спросить: отчего же столь многия молитвы остаются без действия, если всякая молитва может быть столь сильна и действительна? Ибо для сего наипаче вопроса сказано все, что доселе сказано. Отличим здесь один случай, когда молитва кажется не исполненною, между тем как она исполняется неожиданным и высшим образом. Так, Павел «трикраты молил Господа», да отступит от него «пакостник плоти», но Бог ему ответствовал: «довлеет ти благодать Моя; сила бо Моя в немощи совершается» (2 Кор. 12:8-9). Не прекращено искушение, но еще более дивная дарована победа над продолжающимся искушением. Если исключить подобные сему случаи, то все безуспешныя молитвы объясняются кратким изречением Апостольским: «желаете, и не имате, зане не просите; просите и не приемлете, зане зле просите, да в сластех ваших иждивете///» (Иак. 4:2-3). Наши молитвы безплодны или потому, что это не суть прошения прилежныя и неотступныя, которыя бы исходили из глубины души, и в которых бы вся душа изливалась, но только желания слабыя, которыя мы изрекаем без возбуждения духа, и думаем, что они сами собою должны исполниться; или потому, что прошения наши не чисты и злы, что мы просим вреднаго, а не полезнаго для души нашей, или просим не во славу Божию, но для удовлетворения наших хотений плотских и самолюбивых.
Молись, христианин, молитвою крепкою, от всея силы души твоея, молитвою прилежною и неотступною, молитвою благою и чистою, а если сего не обретаешь в себе, молись о самой молитве, и ты молитвою сперва приобретешь молитву истинную и действительную, потом сия все победит с тобою, и все тебе приобрящет, возведет тебя на Фавор, или в тебе откроет Фавор; низведет небо в душу твою, и душу твою вознесет на Небо. Аминь.