Евангелие от Иоанна 19 глава 13 стих

Но теперь он не мог пренебречь кесарем, источником собственной власти, в той степени, в какой — законом чужого народа.

Однако пока евангелист продолжает и говорит: Пилат, услышав это слово, вывел вон Иисуса и сел на судилище, на месте, называемом Лифостротон, а по-еврейски Гаввафа.

Пилат имел довольно приемлемости для истины, чтобы не оскорбиться этим замечанием. Он еще более желает освободить Иисуса. Но он не тверд.

Раздалось: если сего отпустишь, то ты окажешь себя неверным императору – и Пилат пал. В самом деле, подозрительному Тиверию весьма не трудно было надуть в уши об измене дому Иудейского прокуратора. Пилат так этого испугался, что сейчас садится на свое судейское место и попытавшись еще привесть к жалости народ, представляет ему Иисуса с словами: вот царь ваш. Но когда ему не внимают, предает Иисуса на распятие, умыв только руки пред народом в знак неповинности своей в крови праведника, которую принимают на себя озлобленные Иудеи, обещаясь передать ее и детям своим, как дорогое наследство.

+++Горский А. В. прот. История Евангельская и Церкви Апостольской. Свято-Троицкая Сергиева Лавра, 1902. С. 225++

Последнее средство со стороны иудеев побудить Пилата предать Господа смерти. Враги Господа, чтобы побудить Пилата произнести смертный приговор над Иисусом, прибегают к решительному средству, намекают ему, что если он отпустит обвиняемого в присвоении Себе царскаго достоинства, то они сделают на него донос в Рим. Это надломило решимость Пилата освободить Иисуса. Он, впрочем, делает еще одну попытку к этому: обращаясь к национальному самолюбию иудеев, к их мечтам о самостоятельности, о своем Царе, он выводить Иисуса на каменный помост пред судилищем и говорит народу: „се, Царь ваш!.. Царя ли вашего распну?* Этим он хотел сказать дошедшим до неразумия в своей злобе иудеям, что, если бы Иисус и действительно заявил Себя царем иудейским, им-то не следовало забывать о себе, о своих надеждах иметь своего собственнаго, самостоятельнаго царя, о своей вражде против Рима. Не следовало бы им если не стремиться поддержать Иисуса в Его стремлениях сделаться Царем иудейским, то, по крайней мере, не предавать Его суду римской власти? Иначе ведь они действуют в интересах Рима. Но иудеи так озлобились против Иисуса, что, лишь бы погубить Его, отказываются от своей национальности и кричат: „нет у нас Царя, кроме Кесаря». Тогда, наконец, Пилат предал им Иисуса на пропятие. При этом ев. Матфей разсказывает, что Пилат, отдавая народу Иисуса, умыл руки пред иудеями (ср. Втор. 21:6.), сказавши: „неповинен я в крови праведника Сего; смотрите вы". А эти, произнося над собою горький приговор, отвечали: „кровь Его на нас и на детях наших».

Пилат, решаясь привести в исполнение то решение, которое подсказано ему страхом доноса Тиверию, соблюдает принятыя римским судом формы, но не для произнесения формального приговора, а для разрешения распять невинного. Он приказывает вынести на помост «судище», т. е. sella curulis, курульское седалище Седалище в форме табурета, без спинки и ручек. Изображение его сохранилось на некоторых консульских монетах; см. напр. в Smith’s. Dict. of Antiquities sub. voc. Fasces et Sella., сидя на котором всегда давал свои приговоры претор Tacit Ann. 1, 35 и мног. друг. и приказывает вывести на помост и Господа Иисуса, превращая (для Иудеев) помост в залу суда. Курульское седалище становится на каменном помосте (Лифостротон). В гл. 18:28 мы видели, что по всей вероятности претория помещалась в Антониевой цитадели близ храма. Каменный помост очевидно должен был находиться на верху той каменной лестницы, которая вела в крепость Это очевидно из Деян. 21:35, 40. Это та лестница, по которой тысячник ведет Павла. Вероятно Павeл и говорит народу с Лифостротона, где было судище Пилата. По поводу слова Гаввафа, мы укажем, что во Speaker’s Bible и в Smith’s Dict. of the Bible, Уэсткотт производит это слово от Габбейта (прислоненный к Дому, то есть храму), а Гров от арамейского слова Габата – высота. Лейтфут производит его от Евр. Габ: поверхность, а Кальмет говорит, что оно означает возвышение.. На этом возвышенном помосте происходил тот акт постыдной сделки с своею совестью Пилата, которому он придавал название суда. Но прежде чем он произнес свое последнее решение, заклеймившее его позором, происходят два события. Одно из них весьма темное и таинственное заключается в том, что: «седящу же Пилату на судище, посла к нему жена его глаголющи: ничто же тебе и праведнику тому: много бо пострадах днесь во сне его ради» (Мф. 27:19).

Мы не беремся ответить на вопрос, занимавший многие великие умы о значении этого сна или видения жены Пилата Имя жены Пилата было Прокла римск. Claudia Procula. Предание считало ее позже обращенной в христианство, и именно она по-видимому чтится. 27 октября. Но видение её иногда приписывалось влиянию князя тьмы, старавшегося остановить принесение великой Жертвы Искупления. Так св. Игнатий Богоносец (Phil. 4). Но с другой стороны Иоанн Златоуст и Феофилакт Болгарский (на Матфея in loco), также и другие Отцы Церкви, видели в этом Откровение свыше, усугубившее вину Пилата. Может быть надо прибавить, что послание к Филиппийцам св. Игнатия Богоносца не всеми признается за его подлинное послание.: достаточно здесь сказать, что послание, полученное им от жены произвело по-видимому на него сильное впечатление, ибо кажется под влиянием именно его: «видев же Пилат, яко ничтоже успевает, но паче молва бывает, прием воду, умы руце пред народом, глаголя: неповинен есмь от крове Праведного сего: вы узрите. И отвещавше вси людие реша: «кровь Его на нас и на чадах наших» (Мф. 27:24–25).

Тогда на народ сей сошло то затмение, которое означает гибель его, тот нравственный и умственный мрак, который доказывает, что Господь оставил его.

Они сами восприняли на себя кровь праведника и сами осудили себя, хотя и для каждого из них милосердие Господа оставило возможность возврата, если только он воскликнет о Господе Иисусе: «благословен грядый во имя Господне///» (Мф. 23:38–39) Ср. прор. Иоиля. „Всяк бо иже аще призовет имя Господне спасется”. Иоил. 2:32 и Рим. 10:9–13..

Как громом поразили Пилата эти слова и этот зловещий крик. Он понял, что враги Христа готовы перенести это дело в Рим, на суд самого кесаря, и он, Пилат, должен будет оправдываться по обвинению в государственном преступлении. Положим, можно было бы и оправдаться, если бы кесарем был кто иной, а не подозрительный и злой Тиверий; к тому же эти кровожадные враги Иисуса дошли до такой степени озлобления, что способны подстрекнуть народ к возмущению против него, представителя власти кесаря, а затем обвинить во всем его же, и осудит его кесарь за то, что он своим неуместным для римлянина мягкосердечием раздражил народ и довел его до открытого восстания. Так, вероятно, рассуждал Пилат, поставленный в довольно щекотливое положение неожиданным оборотом дела. Несомненно, что он хотел по-своему быть справедливым, правосудным судьей в деле Иисуса, но вместе с тем не имел ни малейшего желания ради правосудия поступаться своим благополучием, не хотел навлекать на себя гнев кесаря. Себялюбие превозмогло, и он решился подчиниться явно бессовестным требованиям.

Пилат продолжает курсировать между преторией, где он допрашивает Иисуса, и внешним двором, где стоят иудеи, не пожелавшие войти внутрь, чтобы «не оскверниться». В очередной раз он выходит к ним, но этот раз оказывается последним. Они находят такие аргументы, которым он не в силах противостоять.

Иудеи делают три политических заявления c целью принудить Пилата к вынесению смертного приговора. Во-первых, они угрожают ему тем, что отказ от этого будет интерпретирован как недружественный акт по отношению к императору. Во-вторых, связывают претензии на царство с посягательством на императорскую власть. В-третьих, заверяют правителя в своей преданности императору.

Евангелист показывает лицемерие и двуличность первосвященников и фарисеев. Совсем недавно на своем внутреннем совещании они выражали беспокойство по поводу возможного усиления присутствия римской власти в Иудее: «Если оставим Его так, то все уверуют в Него, и придут Римляне и овладеют и местом нашим и народом» (Ин. 11:48). Теперь же они клянутся в верности римской власти.

Фраза ἤγαγεν ἔξω τὸν Ἰησοῦν καὶ ἐκάθισεν ἐπὶ βήματος может быть переведена двояко. Общепринятый перевод: «вывел вон Иисуса и сел на судилище». Однако глагол καθίζω может означать как «садиться», так и «сажать кого-нибудь». Соответственно, возможен альтернативный вариант перевода: «вывел вон Иисуса и посадил на судилище». Так понимал это место Иустин Философ: «насмехаясь над ним, посадили Его на судилище и говорили: суди нас». К такому же пониманию склоняются некоторые современные комментаторы. Однако более убедительным представляется версия, отраженная в большинстве переводов Евангелия и комментариев к нему, как древних, так и современных: Пилат сел на судейское кресло (βῆμα), а Иисус был поставлен рядом.

Совесть римлянина и на сей раз не была глуха. Смелое указание Иисуса Христа на Судию Небесного, явный намек на несчастную участь, ожидающую Его гонителей, твердая решимость исполнить Свое великое предназначение, прозрение в тайну совести Пилатовой, кажется, совершенно устранили неблагоприятную перемену мыслей, которая могла произойти в последнем из-за молчания Господа на его вопросы и даже угрозы. Если судья не слышал от Подсудимого признания в том, что Он есть Сын Божий, то не слышал и отрицания. Между тем, мог полагать, что необыкновенный Узник имеет какие-либо особенные причины не открывать тайны Своего лица и происхождения. Поэтому, выйдя из претории, Пилат, по замечанию св. Иоанна, не только не изменил прежнюю позицию защитника невиновности Иисусовой, но еще усерднее начал искать возможность спасти Его от смерти. Молчание евангелиста не позволяет сказать с уверенностью, к чему именно обращался прокуратор для достижения этой цели и что было сказано им первосвященникам.

Прокуратору явно нельзя было утверждать, что Обвиняемый не признает Себя виновным в присвоении имени Сына Божьего, ибо кроме того, что Господь не отрекся перед ним от этого наименования, первосвященники могли вдруг представить свидетелей того, что Он называл Себя Сыном Божьим; нельзя было Пилату заявить, и что обвинение Иисуса Христа в наименовании Себя Сыном Божьим не составляет преступления, достойного смерти, ибо не его было дело судить о тяжести преступлений, касающихся иудейской религии. Но тем с большим правом Пилат мог объявить первосвященникам, что подсудимый Узник если в чем-либо и виновен, то уже наказан за то слишком; и несправедливо было бы за одно и то же наказывать так жестоко дважды; мог снова отклонять от себя окончательное решение дела под предлогом необходимого совещания с Иродом, к области которого принадлежал Иисус Христос, мог даже, как представитель кесаря, явно принять Господа под защиту римского правосудия, как человека, гонимого синедрионом по личным мотивам.

Как бы то ни было, защита Пилата была так действенна, что первосвященники принуждены были оставить обвинение Господа в нарушении отечественных законов и почли за лучшее снова обратиться к одному уголовному извету — к измене кесарю. Во время последнего Пилатова допроса фарисейские и саддукейские лжеполитики имели полную возможность договориться между собой и найти средство, как усилить этот извет и сделать его неотразимым для прокуратора. «Итак, ты хочешь, — вскричали гордо первосвященники, — избавить Его от казни? Поступай, как угодно, но знай, что если ты Его отпустишь свободным, то ты не друг кесарю: всякий, кто называет себя царем, есть противник кесарю». Наущенная чернь кричала то же самое, упрекая Пилата в неверности своему государю.

При этих неожиданных словах внезапно исчезла вся твердость Пилата…

«Друг кесарев» — было такое наименование, которым гордились знатнейшие люди в Риме, начальники обширнейших провинций. Сам Ирод Великий почитал за особенную честь именоваться и слыть в народе другом Августа. Тем более должен был дорожить этим наименованием римский всадник, который еще весьма далек был от того, чтобы повелитель света назвал его своим другом…

«Если освободишь Его, то ты враг кесарю», — слова эти, сказанные перед всем народом устами целого синедриона, были ужаснее грома. Из них открывалось, что первосвященники готовы перенести дело на суд кесаря, чтобы там обвинять вместе с Иисусом Христом и Пилата как изменника, который нерадит о чести и выгодах своего владыки. Для Пилата эти угрозы тем более имели силу, чем менее он в качестве правителя Иудеи свободен был от проступков, за которые по справедливости и с успехом можно было обвинять его перед кесарем, особенно таким врагам, которые действовали в Риме и золотом, и происками.

Еще бы не так ужасало обвинение перед кесарем в измене, если бы на римском престоле сидел тогда Август или ему подобный. Можно было надеяться, что полубог римский великодушно рассмотрит дело в истинном его виде и не поставит Иисусу Христу в вину одного наименования себя царем. Но Рим стонал тогда под железным скипетром Тиверия — чудовища, которое, не имея доверия и жалости даже к родным, питаясь сомнениями и притворством, терзало всякого по малейшему подозрению; у которого самые бесстыдные изветы всегда находили отклик и награду.

Кроме будущей опасности со стороны кесаря, нужно было страшиться и настоящей — со стороны народа. Необузданная, наущенная фарисеями толпа становилась час от часу наглее и мятежнее. Свирепый крик ее уже показывал, что она готова на любое насилие. Горсть преторианцев ничего не значила в сравнении с бесчисленным множеством иудеев, собравшихся со всего света на праздник Пасхи. Кроме опасности народного возмущения, за него пришлось бы еще отвечать перед кесарем. Что же, если бы Тиверий узнал, что единственной причиной возмущения был отказ римского прокуратора народу иудейскому, требовавшему казни для личного врага Тивериева, каким считали мнимого домогателя престола иудейского?!

Подобные мысли могли смутить и не Пилата, человека с не окончательно заглушенной совестью, имеющего понятие о справедливости и некоторую склонность к ней, но из детства привыкшего, по примеру вельмож римских, ставить свою выгоду выше нравственности, смотреть не столько на совесть, сколько на обстоятельства — угождение кесарю почитать высшим законом своих действий, казаться справедливым, где можно это делать без вреда для себя, по крайней мере, важного; человека, не знакомого с истинной религией, с лучшими переживаниями и надеждами рода человеческого, теми переживаниями, которые создают истинных героев добродетели, теми надеждами, без которых самая возвышенная нравственность зыбка и ненадежна.

Чтобы для защиты невиновного отказаться всенародно от дружбы с кесарем, презреть опасность для собственной жизни, для такой высокой жертвы и в язычестве необходим был твердый дух Регула, бескорыстие Цинцинната, но дух Регулов и Цинциннатов давно оставил Капитолий, наполненный льстецами Августа и рабами Тиверия.

Добавим еще одну мысль. Если некоторые из древних учителей Церкви предполагали, будто Иуда продал своего Учителя в надежде, что Он посредством сверхъестественных сил освободится из рук Своих врагов, то еще основательнее предположить, что Пилат, решившись осудить Иисуса Христа на смерть, вероятно, надеялся, что боги, если Он их сын, не замедлят спасти Его от казни, столь позорной для их божеского достоинства.

Сообразив все это, легко понять, каким образом крик народа и первосвященников пересилил ослабевшую волю судьи.

Решившись уступить необходимости, Пилат взошел на судейское место для окончания суда. Господь, доселе остававшийся в претории, был выведен на лифостротон для выслушивания приговора. Обвинители также приблизились; вместо шума наступила тишина: все ожидали, что скажет Пилат и чем закончится дело, столь необыкновенное.

«Се Царь ваш!» — воскликнул невольно Пилат, при взгляде на Того, Которого надлежало теперь, вопреки совести и желанию, осудить на смерть.

Совесть римлянина и на сей раз не была глуха. Смелое указание Иисуса Христа на Судию Небесного, явный намек на несчастную участь, ожидающую Его гонителей, твердая решимость исполнить Свое великое предназначение, прозрение в тайну совести Пилатовой, кажется, совершенно устранили неблагоприятную перемену мыслей, которая могла произойти в последнем из-за молчания Господа на его вопросы и даже угрозы. Если судья не слышал от Подсудимого признания в том, что Он есть Сын Божий, то не слышал и отрицания. Между тем, мог полагать, что необыкновенный Узник имеет какие-либо особенные причины не открывать тайны Своего лица и происхождения. Поэтому, выйдя из претории, Пилат, по замечанию св. Иоанна (Ин. 19:12), не только не изменил прежнюю позицию защитника невиновности Иисусовой, но еще усерднее начал искать возможность спасти Его от смерти. Молчание евангелиста не позволяет сказать с уверенностью, к чему именно обращался прокуратор для достижения этой цели и что было сказано им первосвященникам.
   Прокуратору явно нельзя было утверждать, что Обвиняемый не признает Себя виновным в присвоении имени Сына Божьего, ибо кроме того, что Господь не отрекся перед ним от этого наименования, первосвященники могли вдруг представить свидетелей того, что Он называл Себя Сыном Божьим; нельзя было Пилату заявить, и что обвинение Иисуса Христа в наименовании Себя Сыном Божьим не составляет преступления, достойного смерти, ибо не его было дело судить о тяжести преступлений, касающихся иудейской религии. Но тем с большим правом Пилат мог объявить первосвященникам, что подсудимый Узник если в чем-либо и виновен, то уже наказан за то слишком; и несправедливо было бы за одно и то же наказывать так жестоко дважды; мог снова отклонять от себя окончательное решение дела под предлогом необходимого совещания с Иродом, к области которого принадлежал Иисус Христос, мог даже, как представитель кесаря, явно принять Господа под защиту римского правосудия, как человека, гонимого синедрионом по личным мотивам.
   Как бы то ни было, защита Пилата была так действенна, что первосвященники принуждены были оставить обвинение Господа в нарушении отечественных законов и почли за лучшее снова обратиться к одному уголовному извету — к измене кесарю. Во время последнего Пилатова допроса фарисейские и саддукейские лжеполитики имели полную возможность договориться между собой и найти средство, как усилить этот извет и сделать его неотразимым для прокуратора. «Итак, ты хочешь, — вскричали гордо первосвященники, — избавить Его от казни? Поступай, как угодно, но знай, что если ты Его отпустишь свободным, то ты не друг кесарю: всякий, кто называет себя царем, есть противник кесарю» (Ин. 19:12). Наущенная чернь кричала то же самое, упрекая Пилата в неверности своему государю.
   При этих неожиданных словах внезапно исчезла вся твердость Пилата…
   «Друг кесарев» — было такое наименование, которым гордились знатнейшие люди в Риме, начальники обширнейших провинций. Сам Ирод Великий почитал за особенную честь именоваться и слыть в народе другом Августа. Тем более должен был дорожить этим наименованием римский всадник, который еще весьма далек был от того, чтобы повелитель света назвал его своим другом…
   «Если освободишь Его, то ты враг кесарю», — слова эти, сказанные перед всем народом устами целого синедриона, были ужаснее грома. Из них открывалось, что первосвященники готовы перенести дело на суд кесаря, чтобы там обвинять вместе с Иисусом Христом и Пилата как изменника, который нерадит о чести и выгодах своего владыки. Для Пилата эти угрозы тем более имели силу, чем менее он в качестве правителя Иудеи свободен был от проступков, за которые по справедливости и с успехом можно было обвинять его перед кесарем, особенно таким врагам, которые действовали в Риме и золотом, и происками.
   Еще бы не так ужасало обвинение перед кесарем в измене, если бы на римском престоле сидел тогда Август или ему подобный. Можно было надеяться, что полубог римский великодушно рассмотрит дело в истинном его виде и не поставит Иисусу Христу в вину одного наименования себя царем. Но Рим стонал тогда под железным скипетром Тиверия — чудовища, которое, не имея доверия и жалости даже к родным, питаясь сомнениями и притворством, терзало всякого по малейшему подозрению; у которого самые бесстыдные изветы всегда находили отклик и награду.
   Кроме будущей опасности со стороны кесаря, нужно было страшиться и настоящей — со стороны народа. Необузданная, наущенная фарисеями толпа становилась час от часу наглее и мятежнее. Свирепый крик ее уже показывал, что она готова на любое насилие. Горсть преторианцев ничего не значила в сравнении с бесчисленным множеством иудеев, собравшихся со всего света на праздник Пасхи. Кроме опасности народного возмущения, за него пришлось бы еще отвечать перед кесарем. Что же, если бы Тиверий узнал, что единственной причиной возмущения был отказ римского прокуратора народу иудейскому, требовавшему казни для личного врага Тивериева, каким считали мнимого домогателя престола иудейского?!
   Подобные мысли могли смутить и не Пилата, человека с не окончательно заглушенной совестью, имеющего понятие о справедливости и некоторую склонность к ней, но из детства привыкшего, по примеру вельмож римских, ставить свою выгоду выше нравственности, смотреть не столько на совесть, сколько на обстоятельства — угождение кесарю почитать высшим законом своих действий, казаться справедливым, где можно это делать без вреда для себя, по крайней мере, важного; человека, не знакомого с истинной религией, с лучшими переживаниями и надеждами рода человеческого, теми переживаниями, которые создают истинных героев добродетели, теми надеждами, без которых самая возвышенная нравственность зыбка и ненадежна.
   Чтобы для защиты невиновного отказаться всенародно от дружбы с кесарем, презреть опасность для собственной жизни, для такой высокой жертвы и в язычестве необходим был твердый дух Регула, бескорыстие Цинцинната, но дух Регулов и Цинциннатов давно оставил Капитолий, наполненный льстецами Августа и рабами Тиверия.
   Добавим еще одну мысль. Если некоторые из древних учителей Церкви предполагали, будто Иуда продал своего Учителя в надежде, что Он посредством сверхъестественных сил освободится из рук Своих врагов, то еще основательнее предположить, что Пилат, решившись осудить Иисуса Христа на смерть, вероятно, надеялся, что боги, если Он их сын, не замедлят спасти Его от казни, столь позорной для их божеского достоинства.
   Сообразив все это, легко понять, каким образом крик народа и первосвященников пересилил ослабевшую волю судьи.
   Решившись уступить необходимости, Пилат взошел на судейское место для окончания суда. Господь, доселе остававшийся в претории, был выведен на лифостротон для выслушивания приговора. Обвинители также приблизились; вместо шума наступила тишина: все ожидали, что скажет Пилат и чем закончится дело, столь необыкновенное.
   «Се Царь ваш!» — воскликнул невольно Пилат, при взгляде на Того, Которого надлежало теперь, вопреки совести и желанию, осудить на смерть.
   «Распять, распять Его!» — закричала буйная толпа, желая прекратить зрелище, и для нее нелегкое.
   «Как? Царя вашего распять?..»
   «Распять, распять Его!»

Слышав сие слово, т. е. угрозу жалобой на себя Кесарю, Пилат потерял всю свою твердость. Тогдашний Кесарь Тиверий был человек жестокий и подозрительный, и доносы в измене себе принимал он легко и охотно. Опасение за себя превозмогло твердость Пилата, и — предание Господа на распятие было им окончательно решено. Он формальным образом оканчивает суд и осуждает Господа. Изведе (вывел) вон Иисуса, т. е. из судебной палаты, — Претории, так как формальное решение суда должно было быть объявлено в присутствии обвинителей, а они не входили в палату (Ин. 18:28). Седе на судищи (сел на судилище), т. е. на судейском седалище, которое было поставлено на месте, называемом (глаголемем) Лифостротон, а по-еврейски, Гаввафа. Лифостротон, — это было возвышенное и открытое место пред Преторией или домом римскаго правителя в Иудее. (О Лифостротоне чит. в объясн. Ин. 18:29 гл.).

И Пилат, поколебленный в своей объективности, мстя иудеям – и самому себе! – за неприведенный приговор, повторно называет Иисуса Царем Иудейским: «...вот Царь ваш" (Ин. 19:14). «Царя ли вашего распну?» (ср. Ин. 19:15). «Ответили Первосвященники: – Нет у нас царя, кроме Кесаря» (ст. 15). Евангелисту важно зарегистрировать это отрицание. Оно идет вместе с соблюдением обряда (ср. Ин. 18:28). Предавая Иисуса на смерть, Пилат и себе самому выносит приговор. Но важно другое. Иисус предается распятию как царь. И об этом говорит не только формальный приговор. Об этом говорит и согласие Иисуса на царское достоинство в Царстве не от мира сего, и явление Его как идеального человека в облачении Царя, и Его противоположение Варавве, который кровью созидал – не для себя, а для Израиля – земное царство. Суд Пилата являет Иисуса как царя.

Говоря это, Евангелист всю вину за убийство Христа как бы возлагает преимущественно на головы иудеев. Пилат, говорит, едва уже и не против своей воли был явно побежден настояниями от них, оттолкнул долг справедливости и уже весьма мало обнаружил заботы о последствиях. Поэтому и уступил желаниям убийц, хотя часто им говорил и ясно возглашал, что нашел Иисуса совершенно неповинным ничему такому, за что он должен подвергнуть Его смертной казни. Честь праведника поставив ниже желания некоторых и безумию иудеев предавая не уличенного ни в каком беззаконии, он должен оказаться самосвидетелем собственного своего нечестия.

Итак, восходит на обычное «судилище» (судейское седалище), чтобы уже громко произнести приговор против Христа.

– Пилат, услышав эти слова, вывел Иисуса и уселся в судейское кресло – Греческий глагол «кати́дзо» может быть переведен как «усадить». В таком случае перевод будет следующим: «Пилат... усадил Иисуса в судейское кресло», так что перед нами продолжение того, что уже говорилось в ст. 9. Некоторые ученые убеждены в верности такого понимания, основываясь также на Евангелии Петра 7, где сказано, что «они усадили Иисуса на судейское кресло, приговаривая: “Суди справедливо, Царь Израиля!”» О том же свидетельствует и Юстин: «Они мучили Его, усадили Его на судейское кресло и говорили: “Суди нас”». Но все же большинство комментаторов придерживаются другой точки зрения: испуганный Пилат уселся в судейское кресло, чтобы вынести приговор. На месте, которое зовется «Каменный помост», а по-еврейски «Габбата́» – Это была площадь, вымощенная мозаикой. В XX в. такое место, соответствующее евангельскому описанию, было обнаружено во время раскопок на месте крепости Антония.

+++Кузнецова В. Н. Евангелие от Иоанна. Комментарий. М.: 2010. С. 424++

Пилату, зависевшему лично от милости императора (милости, кажется, приобретенной первоначально через Сенну, лишившегося власти около этого времени), все это должно было представляться постоянно и неотвязно, тем более, что он уже заслужил ненависть от своей провинции и опасался ее мщения. Его опасения не были безосновательны. Тиверий восседал еще на престоле, когда спустя немного лет Пилат был сменен, и послы из Палестины в надежде на доказанную преданность иудеев императорскому дому были посланы в Рим, чтобы принести жалобы против отозванного и низложенного правителя. Тень этого далекого дня парализовала Пилата в настоящее утро. Что если, будучи обвиненным пред Кесарем в хищничестве и кровопролитии и слишком хорошо зная свою виновность в этих преступлениях, он прочтет в глазах своего сурового владыки, что на него принесено и это новое обвинение, как довершение и венец всех других вин? И вот он, который так долго противостоял против всех других доводов, теперь сразу склонился пред хорошо обдуманными словами: «Если ты отпустишь Его, ты не друг Кесарю; всякий, делающий себя царем, противник Кесарю». Он взошел на трибунал, с которого только и мог римский судья произнести законным образом окончательное решение (в настоящем случае трибуналом служило, по-видимому, подвижное седалище, вынесенное из претории и поставленное пред него на «лифострофоне» или каменном помосте)

Суд над Иисусом Христом с юридической точки зрения

***

Лифостротон, Гаввафа - см. Ин. 18:29

После объяснения с Христом Пилат, по выражению евангелиста Иоанна, искал (случая) отпустить Его (ст. 12).

Но члены Синедриона нерешительности и двойственности Пилата противопоставили свою злобную решимость и настойчивость и, конечно, оказались победителями. На предложение Пилата отпустить Иисуса они кричали: Если отпустишь Его, ты не друг кесарю; всякий, делающий себя царем, противник кесарю (ст. 12). Это беззастенчиво наглое лицемерие непримиримых врагов кесаря испугало Пилата, но вместе с тем и возмутило его нравственное чувство. Он не мог удержаться, чтобы не сказать иудеям, указывая на Иисуса: Се, Царь ваш! и, когда те кричали: Возьми, возьми, распни Его, воскликнул: Царя ли вашего распну? Вы только и мечтаете, как бы так говорил Пилат, иметь своего царя и отложиться от Рима, а теперь изменяете себе самим, требуя смерти иудею, провозглашающему себя царем вашим и противником кесаря. Не смущаясь ничем, первосвященники отвечали: нет у нас царя, кроме кесаря (ст. 14:15). Этими словами первосвященники «произнесли над народом еврейским вечный приговор: никогда не иметь иного царя, кроме кесаря, т. е. вечно быть в изгнании, всегда подчиняться царям тех народов, среди которых евреям придется проживать, и вечно повторять: “Нет у нас царя, кроме кесаря!”» (Толк. Еванг. Гладкова, с. 640).

Время окончательного приговора Пилата над Иисусом Христом евангелист Иоанн определяет шестым часом, а первые три евангелиста говорят, что уже после распятия Христова была тьма по всей земле от шестого часа до девятого. Это кажущееся противоречие легко устраняется, если мы примем во внимание, что первые три евангелиста определяют время по еврейскому исчислению, отстающему от нашего на шесть часов, а евангелист Иоанн – по исчислению римскому, совпадающему с нашим.

Таким образом, применяясь к нашему исчислению времени дня, нужно признать, что смертный приговор произнесен был Пилатом в 6 часов утра, и тогда же началось скорбное шествие Христа на Голгофу; а упоминаемая евангелистами тьма по всей земле началась с 12 часов и продолжалась до 2 часов пополудни.

Откуда эта противоречивость в Пилате? Откуда такое раздвоение воли в одном и том же человеке? Пока предстоял Пилат свету лица Христова — от всего сердца хотел он отпустить Праведника. Но когда обуяла его тьма иудейская, он согласился с делами тьмы. Это семя, павшее в терние. Пока над семенем сиял лик Христов, оно проросло и взошло. Но как только лишилось оно света — тотчас заглушил его мрак терния.

Пока Господь Иисус владычественно говорил Пилату о Царе Небесном:
"Ты не имел бы надо Мною никакой власти, если бы не было дано тебе свыше",
— Пилат чувствовал себя побеждаемым страхом пред Богом.
Но когда толпа иудеев крикнула Пилату:
Если отпустишь Его, ты не друг кесарю,
— Пилат был полностью сломлен страхом перед царем земным. И страх за плоть возобладал над страхом за душу, как и поныне это порою случается.

Пилат был учеником светской мудрости.
А светская мудрость не дает сил, но вселяет страх.
Светская мудрость поддерживает не душу, а тело.
Светская мудрость вселяет страх не за душу, а за плоть и за всё плотское.

Вот и в Пилате наблюдаем мы ясный и несчастный пример того, каких людей — минуя Бога и наперекор Христу — воспитывает светская мудрость.

Впрочем, слабохарактерная и шаткая душа Пилата — это показательный тип не только язычников, но и неутвержденных христиан. Некоторые христиане изо дня в день неощутимо, а подчас и бессознательно, то порываются освободить Христа от мрачного и преступного иудейского инстинкта в себе, то, опять, повинуясь этому инстинкту, равнодушно отправляют Его на распятие. Это, как правило, бывает в том случае, когда тот или иной христианин нарушит какую-либо Христову заповедь во имя исполнения некой своей телесной прихоти. То свет этой заповеди озарит сердце слабовольного христианина, то плотская тьма настолько над ним сгустится, что он полностью ей уступает.

Господи долготерпеливый, не отврати света лица Твоего от нас ни на мгновение ока — дабы не одолела нас тьма. Господи, помоги нам пребыть чадами света до конца. Тебе слава и похвала вовеки. Аминь.

Когда первосвященники поняли, что Пилат намерен все-таки отпустить Христа, они решили добиться Его казни с помощью угроз. Как только Пилат появился из здания претории Претория – резиденция римского наместника. и вновь спросил иудеев: «Царя ли вашего распну?», – они, словно забыв, что ненавидят язычников и римскую власть, закричали: «Если отпустишь Его, ты не друг кесарю; всякий, делающий себя царем, противник кесарю» (Ин. 19:12). Угроза иудеев написать донос императору подействовала на Пилата, и он уступил их желанию. Разбойник Варавва получил свободу, а Христос был приговорен к распятию. Пилат демонстративно умыл руки перед народом, сказав: «Невиновен я в крови Праведника Сего; смотрите вы» (Мф. 27:24). На эту попытку самооправдания толпа отреагировала криком: «Кровь Его на нас и на детях наших» (Мф. 27:25) – то есть иудеи приняли на себя ответственность за смерть Христа. Подлинное значение этих безумных слов открылось вскоре, когда римляне потопили Иерусалим в крови и разрушили его, а также в дальнейшей истории еврейского народа, полной кровавых гонений и преследований.

После суда Христос опять отдан был в руки римских воинов для исполнения приговора.

Римский префект, решившийся по своим личным видам уступить сильной неправде, взошел и сел на судейское место. Это место было на открытой площадке, устланной разноцветным мрамором и потому называвшейся по гречески Лифостротон; Евреи называли туже площадку — гаввафа, как возвышавшуюся над окрестностию несколькими ступенями. Сюда приведен был из претория Господь Иисус.