1-ое послание ап. Иоанна 4 глава 18 стих

Да и вообще всякая любовь удаляет страх; например, воин, который почитает императора, не страшится принимать сражения за него. Или раб, любящий своего господина, пренебрегает всеми опасностями из любви к нему, даже если его отправляют опасными путями через горные кручи, а если кто-то нападет на господина, такой раб не колеблясь жертвует собой. Или отец, желающий увидеть своих детей, живущих за морем, не страшится кораблекрушений: движимый любовью к детям, он вступает в пучину моря и подвергает себя превратностям морского путешествия. Все-таки тоска по детям ослабляет страх перед опасностями! А как прекрасны рассказы о мучениках, поистине воинствующих Христу! Не страшась ни гонений, ни пыток когтями, ни меча, ни огня, они противостали злобным царям, потому что страх перед наказанием, который у них мог возникнуть, они изгнали своим великим желанием мученичества!

Как совершенная любовь доставляет дерзновение в день суда? – Это раскрывает Апостол из самого свойства такой любви. В любви нет страха: говорит Апостол о страхе рабском, который возбуждается в душе ожиданием наказания. Но эта любовь не исключает сыновнего страха, или того безболезненного и приятного чувства бдительного внимания к себе и опасения, как бы чего не сделать неугодного Богу, как бы в чем не нарушить Его заповеди. Эта внимательная заботливость, возвышая деятельность любящего, очищает и совершенствует самую любовь, и тем умножает плоды её – мир и радость в Боге. И это есть основание того дерзновения в день суда, о котором говорит Богослов. Так совершенная любовь изгоняет страх или освобождает душу от рабского страха пред Богом; истинно любящий Бога с детскою преданностью и доверенностью обращается к Нему, просит Его, прославляет Его, уповает на Него, – взывая, по слову Апостола, Авва, Отче (Рим. 8:15).

Потому что в страхе есть мучение. Страх несвойственен любви; страх противен существу любви: любовь есть чувство приятное, радостное; а, страх, напротив, есть чувство неприятное, болезненное, тягостное, мучительное. Боящийся несовершен в любви. Кто чувствует в душе рабской мучительный страх пред Богом: тот, явно, еще не достиг совершенной любви, или потому, что не имеет искренней любви, или потому, что любовь его непостоянна, или нетверда, и не оправдывается делами. Если кто боится Бога, как раб строгого господина, то явно, что он не имеет сыновней любви и преданности к Богу, как всеблагому и любвеобильному Отцу.

Когда душа восходит на степень дерзновения, то она стоит уже в Христовой свободе. Эта свобода раждает в сердце святое безстрашие. Потому и говорит Иоанн, что страха несть в любви, но совершенная любовь изгоняет страх. Любящее сердце не боится никаких бедствий настоящих; не боится и будущих на суде истязаний. Пребывающий в нем Бог умягчает всякое мучение, могущее возродиться от воспоминания грехов, истребленных крестною смертию Единородного Сына Его, и устраняет претыкания, на коих могла бы колебаться любовь.

Также и слова Спасителя побуждают нас к тому, чтобы мы старались уподобляться Богу: «будьте совершенны, – говорит он, – как (Это означает не равенство, а подобие качеств, мы не можем сравняться с Богом, а только можем подражать, уподобляться Ему) совершен Отец ваш Небесный» (Мф. 5:48). Ибо у тех, которые находятся в состоянии рабов и наемников, расположение к добру иногда прерывается, т. е. когда душа, по причине некоторого охлаждения ее чувства и по причине развлечения мирскими удовольствиями и радостями, перестает поражаться страхом геенны или желанием будущих благ. Некоторая же ступень совершенства, на которой они находятся, дает нам понять только то, что мы, начав уклоняться от пороков из страха наказаний или в надежде наград, можем взойти и на ступень любви: ибо "в любви, – говорит апостол, – нет страха, но совершенная любовь изгоняет страх, потому что в страхе есть мученье. Боящийся несовершен в любви. Будем любить Его, потому что Он прежде возлюбил нас» (1 Ин. 4:18–19). Итак, мы можем достигнуть того истинного совершенства не иначе, как возлюбив Бога единственно по побуждению любви, а не по чему-либо другому; поскольку и Он прежде возлюбил нас единственно ради нашего спасения, а не по какой-либо другой причине. Для того-то мы должны стараться с пламенной ревностью восходить от страха к надежде, от надежды на ступень любви к Богу или к совершенству добродетелей, чтобы, снискав расположение к добру, смогли пребывать в нем неуклонно, насколько это возможно для человеческой природы.

 Изречение 18 ст. составляет как бы апостольское толкование изречения предшествующаго (17) стиха о совершенстве любви до дерзновения в день суда, или даже одного слова—дерзновение. Страх есть в эгом смысле противоположное понятие дерзновения, так как он заключает в себе понятие муки или мучения, которое совершенно противно понятию любви. Есть двоякаго рода страх: один страх Божий: Пс. 33:10; Мф. 10:28. Этот страх называется чистым и пребывающим в век века: Пс. 18:10, он прибавляет дней: Притч. 10, 27; другой страх—это страх не Божий, а человеческий: Притч. 28:1; особенно страшным будет этот страх в последний день: Лк. 21:26. 27; Мф. 24:30.

Откуда почерпают чада Божии уверение в своем знании Бога и единении с Ним. «Сие, – говорит Апостол, – узнаем из того, что Он дал нам от Духа Своего» (1 Ин. 4:13), проявлением чего и служит, с одной стороны, наше крепкое исповедование Иисуса Христа Сыном Божиим, а с другой – любовь, изгоняющая всякий страх наказания, а напротив, внушающая уверенность, что мы явимся некогда на суде Божием оправданными. «Кто исповедует, что Иисус есть Сын Божий, в том пребывает Бог, и он в Боге… Любовь до того совершенства достигает в нас, что мы имеем дерзновение в день суда … в любви не страха, но совершенная любовь изгоняет страх» (1 Ин. 4:14–18).

+++Послания апостольские и Апокалипсис. Истолковательное обозрение, составленное протоиереем Михаилом Херасковым. Владимир-на-Клязьме, 1907.++

Страх есть чувство, происходящее от сознания опасности. По мере сознания величия опасности страх бывает различен; причем как ни мал он бывает, все же он ясно дает знать о себе неприятным чувством, которое при мысли о Страшном суде может служить несомненным свидетельством о неполной усовершимости нашей в любви. И наоборот, кто из живущих любовью при мысли о Страшном суде спокоен, тот, очевидно, не имеет никакой такой вины, чтобы быть осужденным. Предвкушая в любви и через любовь вечное блаженство, он не только не страшится при мысли о суде, но даже проникается радостью, сознавая, что он насладится еще большим миром и спокойствием блаженства в невечернем дни Царствия Христова. Вот почему, например, апостол Павел имеет желание разрешиться (от тела) и быть со Христом и смерть называет приобретением (Флп. 1:23).

При искренней, совершенной любви в нас нет места страху, страху рабскому, мы сознаем себя сынами, детьми Божиими, а не рабами Его. В ком нет искренней любви, в том естественно бывает чувство страха пред Богом, он далек от совершенной любви.

Боящийся несовершен в любви. Страх является следствием недоверия к Богу, недоверяющий не может быть совершенным в любви, поскольку никогда полностью не вверяет себя Богу.

См. толкование на Ин. 3:16

Как же согласить сии различныя воззрения на один предмет? И не должно ли опасаться, что стремящиеся к совершенству любви оставят позади себя страх, и следственно нарушат заповедь о служении Богу со страхом, или, напротив, держащиеся страха задержат себя в восхождении к совершенству любви?
Сии вопросы показывают, что не к юным только детям обращать можно сие приглашение венценоснаго наставника: «npиидите чада, послушайте Мене, страху Господню научу вас» (Пс. 33:12).
Не думаю, чтобы нужно было учить, что есть вообще страх Божий. То, что довольно ясно по простому ощущению опытному, не редко становится темнее от искуственных определений. Если вы знаете, что такое страх раба пред царем, обвиненнаго и повиннаго пред нелицеприятным судиею: то увеличив меру даже до безмерия, вы можете понять, что такое должен быть страх человека пред Богом.
В отвращение недоразумений, необходимо нужно различить особенные виды, в которых сей страх является, и степени, по которым он восходит или нисходит, в различных людях, или же в различных внутренних состояниях одного и того же человека. Чтобы различение не было произвольным, заимствуем оное из самаго Апостольскаго слова. «Не приясте духа работы паки в боязнь»: итак есть вид страха, который можно назвать «рабским», а сему противоположить можно страх «сыновний». Страх рабский, при служении Богу, есть внутреннее расположение души, которая боится Бога, карающаго грех, и потому отвращается и убегает греха, и всего Богу неугоднаго. Страх сыновний есть внутреннее расположение души, благоговейно любящей Бога, как всеблагаго отца, и по любви боящейся оскорбить Его. Высшая степень сыновняго страха есть страх «чистый», совершенно проникнутый любовию, и освобожденный от рабской боязни. Напротив того, нисшая степень рабскаго страха есть страх раба «лукаваго и лениваго» (Мф. 25:26), – такое внутреннее состояние человека, в котором он боится не столько Бога, сколько мучения за грех, и потому хотя отчасти служит Богу по наружности, но внутренно не ненавидит греха, не подвизается против него для добродетели, и готов предаться ему, как скоро может представить его не так тяжким, чтобы за него угрожала вечная казнь.
После сих различений не трудно уже определить и взаимно согласить истинный смысл разнообразных священных изречений относительно страха Божия в человеке. Если Апостол говорит нам Христианам, что «не даде нам Бог духа страха»: то, без сомнения, он разумеет здесь страх рабский, или, по собственному его выражению, «дух работы в боязнь», а не страх сыновний, который не чужд дарованному нам «духу сыноположения», потому что есть одно из движений сего самаго духа. Подобным образом, если другой Апостол сказует, что «совершенна любы вон изгоняет страх»: то и сей говорит о страхе рабском; страха же сыновняго и чистаго не имеет нужды изгонять любовь, которая сама в нем действует. Чистое не подлежит отвержению, почему и говорит писание о «страхе Господнем чистом», что он «пребывает в век века» (Пс. 18:10).
Остановиться на степени страха однех наказаний, без сомнения, было бы низко для Христианина: он должен подвизаться, чтобы очищать свой страх, и от рабскаго восходить к сыновнему. Но и напротив, если бы кто сказал: хочу водиться духом сыноположения и не забочусь о страхе; или: предаюсь любви совершенной, и отлагаю страх: таковый, в дерзновенном возношении помысла, был бы недалек от падения. Бог даровал тебе духа сыноположения; но не сказал тебе: не имей более страха. И возлюбленный ученик Христов, провозвестник любви совершенной, не уполномочивает тебя изгонять из сердца твоего страх, а только открывает тебе тайну совершенства, что совершенная любовь, когда приходит, сама изгоняет страх без твоего усилия, без твоего участия, и, может быть, даже без твоего ведома, и то, может быть не на-всегда; потому что, между тем как любовь изгоняет страх, да насладится человек торжеством благодати, смирение обратно призывает страх, да не забудет облагодатствованный своего недостоинства. И если ты удалишь от себя страх: то кто же приведет тебя к любви? Потому что, как сказует Премудрый, «страх Господень на стезях любления поставляет» (Сир. 1:13).
Кто принес на землю, и даровал человекам сыноположение Божественное? Не единородный ли Сын Божий, Который для сего и воплотился, и кровию Своею написал нам отпущение из рабства греха, отягченнаго страхом смерти, в свободу чад Божиих? Что ж? Освободил ли Он нас и от обязанности страха пред Богом? Напротив, Он проповедал ее сильнее и настоятельнее, нежели кто-либо из учеников Его. «Не убойтеся, – глаголет, – от убивающих тело, и потом немогущих лишше что сотворити. Сказую же вам, кого убойтеся: имущаго власть по убиении, воврещи в дебрь огненную. Ей, глаголю вам, Того убойтеся» (Лк. 12:4-5).
И так уже не станем удивляться, что Святый Павел, который и совершенную любовь знал, и сыноположение проповедывал, тем не менее заповедывал служить Богу, «со страхом». Позаботимся же еще больше о исполнении сей заповеди, нежели о ея изследовании. Исполнение паче изследования должно показать ея достоинство, силу и благотворность.
Если страх Божий предводит вас на служение Богу во храм: он не укоснит принести вас сюда, как на крилах; поставит вас здесь точно пред лицем Божиим; отверзет ум ваш для глубокаго внимания Слову Божию, сердце для принятия благодати Тайнодействия; он не позволит мыслям и взорам блуждать по земле, когда они должны быть устремлены к небу, откуда испрашивается и приходит помощь, не допустит вас утратить блаженную беседу с Богом ради празднословия с человеком; он соделает ваше в Богослужении участие и Богу благоугодным, и душе вашей сладостным и питательным.
Если страх Божий от храма сопровождает вас в жизнь домашнюю и общественную: он будет для вас верным стражем от опасных встреч, твердою стеною против враждебных стрел, скромным ходатаем высоких благ.
Опасаешься ли обаяния греха? – «Страх Господень отреяет грехи» (Сир. 1:21).
Ищешь ли премудрости? – «Начало премудрости страх Господень» (Притч. 1:7); и не только начало, но «и исполнение премудрости, еже боятися Господа» (Сир. 1:16).
Угрожаешься ли бедою или смертию? – «Боящийся Господа ничего убоится, и не устрашится; Той бо надежда ему» (Сир. 34:14). «Страх Господень источник жизни, творит же уклонятися от сети смертныя» (Притч. 14:27).
«Кто есть человек бояйся Господа?» – ищет Пророк, как ищут человека, которому спешат объявить щастливую весть; – «кто есть человек бояйся Господа? Законоположит ему на пути, его же изволи. Душа его во благих водворится, и семя его наследит землю. Тайна Господня боящимся Его, и завет Его явит им» (Пс. 24:12-14).
Только при страхе Божием благозаконен подвиг, верна надежда, безопасна радость. Посему сказано: «работайте Господеви со страхом, и радуйтеся Ему с трепетом» (Пс. 2:11).
Если вы даже святые: то и святым вам сказуется: «бойтеся Господа вси святии Его» (Пс. 33:10). Если же не дерзаете сего достоинства приписать себе: то тем паче «со страхом и трепетом свое спасение содевайте» (Флп. 2:12), «творяще святыню в страсе Божии» (2 Кор. 7:1). Аминь.