Евангелие от Марка 14 глава 36 стих

13. Затем Марк приводит молитву Господа как свой пересказ ее: чтобы, если возможно, миновал Его час се№, то есть час страдания, который следом он назовет чашей. А затем он передает слова молитвы от лица Самого Господа: Авва Отче, все возможно Тебе; пронеси чашу сию мимо Меня. Если соединить то, что сказано у Матфея и Луки, и то, что из Марка приведено выше, с учетом его пересказа, то получится так: «Отче! Если возможно, — а Тебе все возможно, — пронеси мимо чашу сию». Пусть никто не думает, 
что Он умаляет власть Отца, сказав: если возможно. Он не сказал: «если можешь сделать», но: если возможно. А возможно то, чего Бог пожелает. Следовательно, слова «если возможно» имеют зна-чение: «если Тебе угодно». Сам Марк достаточно четко объясняет, как понимать «если возможно», когда говорит: все возможно Тебе. Приведенные же евангелистами слова Господа: Но не чего Я хочу, а чего Ты — и равносильные им: Но пусть будет воля Твоя, а не Моя — достаточно показывают, что «если возможно» нужно понимать не в смысле невозможности чего-то для Отца, а так что все зависит от Его воли. Особенно ясно выразил эту мысль Лука, сказав не «если возможно», а: о, если бы Ты благоволил. Благодаря этому можно полнее раскрыть мысль, высказанную у Марка: «О, если бы Ты благоволил! А Тебе все возможно; пронеси чашу сию мимо Меня».
14.    У Марка Господь воскликнул не просто Отче, но: Авва Отче! Еврейское слово «авва» соответствует латинскому «pater». И очень может быть, что Господь сказал в таинственном смысле и то, и другое слово, желая показать, что в Своем Лице Он принимает страдания Своего Тела, то есть Церкви, краеугольным камнем которой Он был и которая приходит к Нему отчасти из евреев, — к ним относится Авва, а отчасти из язычников, к которым относится Отчее, pj апостол Павел не упускает из виду этот таинственный смысл, когда говорит: Которым мы взываем: «Авва Отче!» — и в другом месте: А как вы сыны, то Бог послал в сердца ваши Духа Сына Своего, вопиющего: «Авва Отче!».
Должно было доброму Наставнику и истинному Спасителю из сострадания наиболее немощным в Своем Лице показать, что Его мученики не должны отчаиваться, если по человеческой немощи перед страданиями они почувствуют скорбь в своих сердцах. Они преодолеют ее, предпочитая своей воле волю Божью, ибо Он знает, что благо для тех, о ком Он заботится. Сейчас не время подробно рассуждать об этом, поскольку речь у нас идет, главным образом, о согласии евангелистов, в разнообразии вы- 
ражений которых мы учимся усматривать истину лишь распознавая мысли говорящего. «Авва» — это то же, что и «Отче», но для научения таинству нагляднее: Авва Отче, а для выражения един-ства достаточно Отче. И хотя должно верить тому, что Господь воскликнул: Авва Отче! — но в полной мере истина открывается только тогда, когда другие приводят «Отче», показывая, что эти две Церкви из иудеев и эллинов являются в то же время единою. Итак, слова: Авва Отче!сказаны в том же смысле, в каком Господь когда-то сказал: Есть у Меня и другие овцы, которые не сего двора, имея в виду, конечно же, язычников, хотя в тот момент у Него были только овцы из народа израильского. Но Он сразу продол-жил: И тех надлежит Мне привести: и они услышат голос Мой, и будет одно стадо, и один Пастырь. Следовательно, мысль об иудеях и язычниках раскрывают слова АвваОтче!, а о едином стаде единственное «Отче».

Иисус, доселе так мужественный, теперь как бы падает под бременем скорби. Давно ли говорил: ныне прославился Сын Человеческий, – дерзайте, Аз победих мир. Теперь готов молиться Отцу: да мимо идет от Него чаша сия. Что же так сильно гнело дух Иисуса и что так скоро изменило Его состояние? Конечно не одно чувство телесных страданий, ожидавших Его пред смертью, хотя и смерть для праведника не должна быть тяжелее, нежели для грешника. Говорят же, что преступник сам ищет наказания для успокоения совести. Телесные страдания выдерживали и обыкновенные люди без волнения. – Но Он умирал, как грешник, носящий на Себе грехи всех, как долженствующий понести на Себе весь гнев правосудия Божия, следовательно как совершенно лишенный Божественной помощи и подкрепления. Теперь наступали эти мгновения, в которые Он должен был чувствовать Себя оставленным от Бога. Это и было причиной столь быстрой перемены в Его внутреннем расположении духа. Этому смятению уже предшествовали подобные состояния ранее (Ин. 12:27) и на последней вечери (13:21).

Мрачные чувства обуревают душу чистейшего Праведника. Он отрывается от учеников и обращается снова к молитве. Молитва Его доходила до такого напряжения, что не пот, а кровь выступала из пор Его тела и падала каплями. В ней совершилось тайное жертвоприношение Сына Отцу, которое потом должно было совершиться явно перед всеми. Молитвой Он передал всего Себя в волю Отца и то, чего ужасалась душа Его, с сего времени стало для Него неизбежностью послушания. Для утешения Сына Человеческого явился ангел.

Между тем ученики предаются покою; напрасно три раза оставлял Он молитву и, приходя к ученикам, напоминал им о бдении и молитве, что дух бодр, но плоть немощна: поэтому нужна Божественная помощь к побеждению искушений.

+++Горский А. В. прот. История Евангельская и Церкви Апостольской. Свято-Троицкая Сергиева Лавра, 1902. С. 219 -220++

Подобало обмануть дьявола так: Господь Иисус воспринял тело, причем это тленное и немощное тело (ср. 1 Кор. 15:53), чтобы быть распятым в телесной немощи. Если бы это было духовное тело, Он не сказал бы: а плоть немощна (Мф. 26:41; Мк. 14:38). Услышь голос и немощной плоти и бодрого духа: Отец, если возможно, да минует Меня чаша сия (Мф. 26:39, ср. Мк. 14:36), — это голос плоти. Но не как Я хочу, а как Ты (Мф. 26:39; Мк. 14:36), — вот благочестие и сила духа.

Итак, взяв с Собой Петра, Иакова и Иоанна, Иисус отошел от остальных Апостолов на расстояние вержения камня. Ужас, скорбь и страшная тоска стали терзать Его, и Он не скрывал Своих душевных мук от избранных из друзей Своих. Побудьте здесь и бодрствуйте со Мною, сказал Он; душа Моя скорбит смертельно

Моление Иисуса об отвращении от него чаши страданий

Он отошел от них, пал на землю и молился; и они слышали, как Он начал молиться, чтобы, если возможно, миновал Его час сей; и говорил: Авва!¹ Отче! все возможно Тебе; пронеси чашу сию мимо Меня (Мк. 14, 35-36). О, если бы Ты благоволил пронести чашу сию мимо Меня! Впрочем не Моя воля, но Твоя да будет (Лк. 22:42).

Продолжения этой молитвы Апостолы не слышали, так как от усталости сон стал одолевать их, и они заснули.

О будущих страданиях Своих и смерти Иисус много раз говорил Апостолам; Он считал их неизбежными, в них видел Свою славу, и даже высказывал желание, чтобы все это скорее свершилось. Предсмертные страдания Свои Он уподоблял той чаше, наполненной ядом, какую в те времена иногда подносили осужденным на смерть; крестную смерть Свою Он называл крещением. Можете ли пить чашу, которую Я пью, и креститься крещением, которым Я крещусь? — спросил Он у сыновей Зеведеевых (Мк. 10:38). Крещением должен Я креститься; и как Я томлюсь, пока сие совершится! — сказал Он при другом случае всем Апостолам (Лк. 12:50).

Что же значит этот ужас, охвативший Иисуса при наступлении часа Его страданий? Что значат Его скорбь и смертельная тоска? Неужели Он поколебался в Своем решении умереть? Нет, Он не поколебался, так как, подчиняя Свою волю воле Отца, Он тут же говорит: «Впрочем, пусть будет не так, как Я хочу, а как Ты!»

А если Он безусловно подчиняется воле Отца и знает эту волю, то зачем же Он просит, чтобы миновала Его чаша страданий? Зачем содрогается от ужаса предсмертных мучений? Не лучше ли было Ему идти на смерть, как потом шли Его последователи, без страха и даже с радостью?

Но кто же может утверждать, что Иисус ужасался, скорбел и тосковал от страха ожидавших Его мучений? Ведь после того, то есть по окончании гефсиманской молитвы, конца которой мы не знаем, Он молча, без стонов и содроганий, перенес все оскорбления, истязания и самую мучительную казнь? А что божественная природа Его нисколько не ослабила этих мучений, мы знаем из предсмертного возгласа Его: Боже Мой! Боже Мой! для чего Ты Меня оставил? (Мк. 15:34). Следовательно, не страх предстоявших мучений привел Иисуса в такое душевное состояние, что Он стал молить об отвращении от Него этой чаши.

Предположение об искушении его диаволом

Не надо забывать, что Иисус как Человек подвергался искушениям. Перед началом служения Своего, когда предстояло исполнить волю Пославшего, Он подвергся искушению диавола, предлагавшего Ему достигнуть цели иным путем, не тем, какой определен волей Отца, а кратчайшим, полным величия и блеска и чуждым всяких страданий и неудач. Иисус не поддался тогда этим искушениям и пошел к Своей цели тем путем, который привел Его теперь к страшной развязке, к мучительной смерти. Понятно, что в таком положении Иисуса диавол опять должен был выступить со своими искушениями. Евангелисты ничего не говорят об искушении в Гефсиманском саду; они молчат, но не потому, что искушения этого не было, а потому только, что о нем они не знали и не могли знать. О первом искушении в пустыне они могли узнать только от Самого Иисуса Христа, так как свидетелей искушения не было. Теперь же они и от Самого Господа не могли узнать ничего об искушении потому, что вслед за тем Он был взят под стражу и уже не виделся со Своими Апостолами наедине. Вот почему Евангелисты ничего не говорят о том, явился ли диавол со своими искушениями в Гефсиманский сад, или же не являлся. Этого никто не знает; и если мы говорим об этом, то лишь предполагая, что диавол перестал бы быть диаволом, если бы не попытался возобновить свои искушения в такую скорбную Для Христа минуту. В чем именно состояли теперь искушения духа зла, мы не знаем, но можем, с некоторой вероятностью, делать основательные предположения. Если полагать, что диавол внушал Иисусу мысль просить Отца, чтобы миновала Его чаша страданий, то это значит признавать, что Иисус, обратясь с такой мольбой к Отцу, поддался искушению, а если Он поддался власти диавола хотя бы на одно мгновение, то уже не мог бы считаться Победителем его. К тому же диавол восстал бы сам против себя, если бы советовал Иисусу обратиться к Отцу за разъяснением Своего положения; не к Богу направлять, а от Него отвращать — вот задача духа зла.

Следовательно, искушения диавола должны были быть направлены в другую сторону. Он должен был напомнить Иисусу Христу о тех предложениях, которые делал Ему в пустыне, искушая царствами мира сего; он мог указать Ему на неблагодарность облагодетельствованного Им народа и на предстоящую смерть на кресте, он мог вновь повторить то искушение, которое было уже отвергнуто Христом. Он мог обратиться к Иисусу примерно с такой речью: «Помнишь ли, как три с половиной года назад я предлагал Тебе явиться народу еврейскому в блеске земного величия и подчинить Своей власти весь мир? Помнишь ли, как я уверял Тебя, что именно такого воинственного мессию и ждут евреи? Помнишь ли, как я отвращал Тебя от того пути, которым Ты хотел идти к Своей цели, — как я предсказывал Тебе, что это путь страданий и позорной смерти? Ты не поверил мне тогда; Ты думал, что я желаю Тебе зла. И что же? К чему привел Тебя избранный Тобой путь? — К полной неудаче: народ, сначала увлекавшийся Твоими чудесами и не упускавший случая извлечь из них осязательную для себя выгоду, отвернулся от Тебя, как только узнал, как только убедился, что Ты не тот мессия, какого он ждет; начальники народные приговорили Тебя к смерти, как лже-мессию, и уже послали отряд воинов взять Тебя для исполнения приговора. Ты утешал Себя тем, что, по крайней мере, двенадцать избранных Тобой Апостолов верны Тебе до конца; но так ли это? Один из них продал Тебя за тридцать сребренников, а остальные (посмотри!) беспечно спят в такую ужасную минуту Твоей жизни; да и те (кто знает?) не бросят ли Тебя, не разбегутся ли, как только Тебя возьмут под стражу? И что же дальше ожидает Тебя? Оставленного всеми, поведут Тебя на казнь. И некому будет заступиться за Тебя. И распнут Тебя, и в страшных мучениях Ты умрешь!.. Но подумай, такой ли участи заслуживаешь Ты, Царь Израилев?.. Ведь народ не признал Тебя своим мессией и отвернулся от Тебя только потому, что Ты не принял предложенной Тебе царской власти; прими ее, и народ с восторгом опять встретит Тебя, Царя Израилева, и пойдет за Тобой покорно, куда бы Ты ни повел его. Яви же Себя народу во всем величии страстно ожидаемого ими мессии!.. Уйдем! Уйдем отсюда! Иди за мной, и я ручаюсь Тебе, что мы победим мир, конечно, не Твоей кротостью и самоотверженной любовью, которых мир ни понять, ни вместить не может, а силой, оружием мира сего, силой испытанной, непобедимой!.. Решайся же! Спеши! Уйди!.. Предатель приближается!»

Победа Иисуса над искусителем

Если только искушение было, то отвергнуто, конечно, Иисусом так же спокойно и величественно, как и искушения в пустыне. Там Он сказал: Господу Богу... поклоняйся и Ему одному служи (Мф. 4:10). Ту же покорность воле Божией Он, несомненно, проявил и здесь.

Диавол удалился. Но изображенная им картина пути, пройденного уже и еще предстоящего впереди, предстала пред Иисусом во всей своей ужасной действительности. Да, вот она — та чаша нравственных терзаний, какая представилась теперь взору Божественного Страдальца! Было от чего содрогнуться, было от чего впасть в смертельную тоску. Не страх физической боли предстоящих мук обуял Иисуса; нет, не этот страх терзал теперь Его душу, не предстоящими муками и истязаниями тела была наполнена стоявшая пред Ним чаша страданий. Да и что значат эти страдания тела в сравнении с теми душевными муками, какие испытывал теперь Христос, оглядываясь на пройденный Им путь?

Скорбь Иисуса о грехах мира

Ко времени пришествия Его на землю языческий мир изверился в своих самодельных богов, в лице лучших своих представителей искал Неведомого Бога и не находил, — в безбожии своем потерял смысл жизни и, отдавшись исключительно чувственным удовольствиям, свое личное я сделал своим кумиром, ему единому поклонялся и ему единому служил; и в жертву этому кумиру, за минутное удовлетворение ненасытной жажды наслаждений, приносилось все, имущество, свобода, честь, даже жизнь людей; зло господствовало всюду, подчиняя своей власти все. Не лучше был и мир иудейский: «гордясь своим познанием Истинного Бога, давшего ему закон, он перестал понимать Бога, он исказил смысл Его закона; то же себялюбие, та же жажда личных наслаждений, хотя бы и сопряженных со страданиями ближних, то же царство зла и тьмы, только прикрытое личиной фарисейского лицемерия. И вот, в этот мир, погрязший в пороках, в это царство тьмы проник луч божественной правды, принесенной на землю Христом. И как люди, долго сидящие в темной комнате, не выносят света неожиданно внесенного светильника и стремятся поскорее погасить его, так и мир иудейский (и языческий) озлобленно восстал против Проповедника самоотверженной любви и воздаяния добром за зло. Став лицом к лицу с этими враждебными силами, Христос предпочел скорее быть жертвой грехов всего мира, выдержать лично на Себе всю адскую злобу врагов Своих, но силы против силы не употреблять. Он знал, что для основания Царства Божия на земле надо преобразовать испорченное веками сердце человека и что силой этого не достигнешь. Он знал, что лучше бросить на благоприятную почву хоть одно горчичное зерно, чем разбросать все семена на обширном каменистом поле. Он, олицетворение божественной Любви, любил этот испорченный мир; Он шел ко всем мытарям, грешникам и пропащим людям, призывая их к покаянию, согревая их всепрощающей любовью и исцеляя их от всех телесных недугов; Он всенародно воскрешал мертвых и совершал такие чудеса, какие может творить только Бог; Он лично не стремился ни к какой земной славе, и все утешение Свое полагал лишь в пробуждении любви в сердцах людей. И каково же было любящему сердцу Его видеть, как народ, желавший провозгласить Его Царем, тотчас же отвернулся от Него, как только узнал, что Царство Его не от мира сего. Каково было видеть Ему всю возмутительную неблагодарность облагодетельствованных Им, адскую злобу начальников народа, измену одного из ближайших учеников? Что может быть мучительнее душевного состояния того человека, которому на беззаветную любовь отвечают ненавистью, за услугу платят презрением, а за добрые дела мстят с диавольским остервенением? В таком-то положении находился Христос, когда стал тосковать, войдя в Гефсиманский сад. Тоска эта усилилась сознанием, что и те Апостолы, которые, одни из всей восторженной толпы Его прежних учеников, не побоялись открыто стать на Его сторону, что и они, без особой поддержки свыше, не могут считаться надежными последователями Его; один из них продал Его, остальные при первой опасности разбегутся, а самый стойкий из них в вере, Петр, сейчас же трижды отречется от Него. И останется Он один, непонятый, отвергнутый миром; и этот мир, в озлоблении своем против божественной правды, подвергнет Его мучительной казни...

Все эти мысли овладели душой Божественного Страдальца и довели Его до такой сердечной тоски, какую никто из нас и понять не может. К этой невыразимой тоске, естественно, присоединился и ужас предстоящей мучительной, незаслуженной смерти². Чашу душевных терзаний, причиненных грехами всего мира, Он готов испить до дна; но смерть Его нужна ли при таких обстоятельствах? Если нужна, Он примет и ее безропотно; но если и помимо этого Бог может окончить начатое дело спасения людей? Авва Отче! все возможно Тебе; пронеси чашу сию мимо Меня, — воскликнул Он (Мк. 14:36). Ответа не было...

Все до сих пор виденное и слышанное нами было только приготовлением к великому крестному подвигу Сына Человеческого. Теперь откроется перед нами само поприще Его страданий, единственное, беспримерное, Божественное, откроется самым необыкновенным образом — не постыдным преданием Учителя в руки врагов вероломным учеником Его, а возвышенным самопреданием Сына Божьего в руки правосудия небесного, карающего в лице Его все неправды земные. После столь мирного и благодушного состояния, в котором находился Богочеловек, беседуя с учениками, после торжественных слов: Ныне прославися Сын Человеческий! да будут вси едино, якоже Мы! — можно было ожидать, что это самопредание, при всей важности его, совершится без усилий и потрясений, тем более без воплей и пота кровавого. Но мы увидим другое, противоположное: узрим Сына Человеческого как бы наконец преклоняющимся под бременем собственного величия, со смирением отрекающимся от всех сил, которыми Он может действовать, от самого, по-видимому, поприща действования; узрим Иисуса, троекратно повергающегося на землю с молитвой о том, чтобы, если возможно, прошла мимо Него та самая чаша, которую Он, прежде сложения мира (1 Пет. 1:20), решился испить без остатка для спасения погибающего рода человеческого!.. Зрелище изумительное, находящееся в разительной противоположности с прочими деяниями Сына Человеческого и потому совершенно непонятное для тех, которые захотели бы остановиться на букве события, видимо убивающей (Гал. 4:5), и разуметь его в отрывистом виде, без отношения ко всей тайне искупления, к целому плану спасения человеческого, но чрезвычайно трогательное, поучительное, величественное для того, кто умеет поставить себя в надлежащее положение благоговейного зрителя и будет взирать на молящегося Искупителя человеков не очами соглядатая иудейского, так сказать, из-за дерева вертограда Гефсиманского, как это, к сожалению, было не раз, а с богосветлых высот Фавора и Елеона, очами евангелистов и апостолов Христовых, то есть очами веры и истины.

  С истинной точки зрения рассматриваемый подвиг гефсиманский не только не заключает в себе никакого противоречия Божественному характеру Спасителя рода человеческого и Его служения, но принадлежит ему, как необходимая часть, и притом важнейшая, — к целому. Для убеждения в этом не нужно обращаться ни к каким произвольным догматическим предположениям; надо только войти в самый характер лица и служения Богочеловека как Главы и Спасителя рода человеческого, как Искупителя и Примирителя всего мира, как Началовождя и Образца всех искушаемых и спасаемых. В этом отношении, по глубокому замечанию св. Павла (Евр. 11:10), Искупителю человеков надлежало претерпеть все и быть искушену по всяческим. Но искушения, которым подлежит род человеческий, естественно, все сводятся к двум видам: искушению удовольствием и искушению страданиями. Первое искушение во всех трех главных его видах Сын Человеческий прошел при самом начале Своего служения, когда в пустыне после сорокадневного поста был искушаем от дьявола. Второе, тягчайшее, искушение страданиями, предстояло теперь. Чтобы истощить всю силу и ярость его над всемирной Жертвой, оно правосудием Божественным было разделено, так сказать, на два приема: гефсиманское и голгофское. На Голгофе встретил Сына Человеческого крест более внешний, ужасный сам по себе и окруженный всеми внешними ужасами, но открытый для взора всех, самих врагов Иисуса, потому и переносимый с видимым величием, подобающим Агнцу Божьему на самом жертвеннике, не открывавший тех сторон искушения и страданий, перенесение которых, сопряженное с выражением немощи человеческой, не могло быть показано нечистому взору всех и каждого. И вот этот-то внутренний крест, или точнее, эта-то сокровеннейшая и, может быть, мучительнейшая половина креста встречает Божественного Крестоносца в уединении вертограда Гефсиманского и обрушивается на Него всей тяжестью своей до того, что заставляет преклониться к земле и вопиять: «Если возможно, да мимо идет чаша!» На Голгофе страждущее тело приведет в страдание дух; здесь страждущий дух заставит истекать кровавым потом пречистое тело. Недоступный нечистым взорам человеческим, Сын Человеческий как бы разоблачится здесь совершенно от всех сверхъестественных сил, останется с одной волей человеческой и, вооруженный одной молитвой и преданностью в волю Отца, изыдет, как второй Адам, на борьбу с тягчайшим искушением.

  Как образовалось это искушение? Евангелисты, следуя своему образу простого повествования, не поднимают завесу, закрывавшую Святое Святых души Иисусовой в эти решительные минуты, довольствуясь переданием тех кратких слов, которые были слышны от Него и которые мы услышим при повествовании о самом подвиге. Из этих слов однако же видно, что предмет искушения и борьбы внутренней состоял в представлении крайней трудности испить чашу наступающих скорбей и болезней, в уверенности, что в безднах премудрости и всемогущества Божьего есть средство пронести, если не навсегда, то на этот раз чашу мимо, то есть или отсрочить ужасный час страданий, или умалить лютость их, и наконец, в происходящем отсюда сильном естественном желании, чтобы все это было сделано.

  Что же было в этой ужасной чаше и делало ее настолько нестерпимой и гнетущей в настоящие минуты для Самого Подвигоположника спасения? Обыкновенный, естественный страх мучений и смерти? Так думали и думают многие, но без твердого основания. Справедливо, что мучения составляют великое искушение для всякой плоти человеческой; неоспоримо и то, что мучения должны были быть несказанно более тяжки для пречистой плоти Искупителя человеков, которая, как непричастная греху и расстройствам, от него происходящим, как соединенная притом естеством с самым Словом Предвечным и отсюда черпавшая всю полноту совершенств телесного бытия, естественно, особенно отвращалась от всякого насилия и терзания и была стократ чувствительнее к мучениям. Но, с другой стороны, разве не шли многие из последователей Христовых на самые жестокие мучения с радостью и не переносили их благодушно? Ужели же не хватило бы мужества для перенесения телесных страданий в Том, от Кого все прочие страдальцы почерпали свое мужество? А что всего важнее в настоящем случае, кто сказал, что Богочеловек скорбит смертельно в саду Гефсиманском именно от страха одних мучений и одной смерти, а не другого чего-либо большего? Сам страждущий не говорит этого: Он молится только: да мимо идет чаша (Мф. 26:39) и час (Мк. 14:35); — выражения, которые означают вообще все мучительное и ужасное. В чем же именно состояло теперь это мучительное и это ужасное? Если нельзя исключить из него обыкновенного страха мучений и смерти, то нельзя и ограничивать его этим страхом уже потому, что крест Иисуса был не крест только Учителя истины, умирающего за верность Своего учения; не крест только гонимого Праведника, умирающего в сладком сознании Своей невиновности, а крест Того, Кто не на словах только, а на самом деле принял на Себя все грехи рода человеческого, Кто не именем, а делом соделался за нас предметом гнева небесного, самой клятвы законной (Гал. 3:13). В этом смысле, за верность которого ручаются и дух, и буква всего писания, страдания и смерть Сына Божьего были страдания и смерть, ни с чем не сравнимые по их важности и тяжести, потому мучительнейшие, труднейшие для Него Самого. Это, говоря без всякого преувеличения, было совмещение всех страданий и всех смертей всех людей. Одни страдания совести, большей частью вовсе забываемые при размышлении о страданиях Сына Божьего, должны иметь лютость мучений адских. Ибо если самый грубый человек изнемогает нередко от терзаний пробудившейся совести, мучимый представлением одной его греховной жизни, то какое мучение должно было быть для пречистой души Богочеловека, когда она в сознании своем представила себя покрытой грехами всего мира и в таком виде, со всей тяжестью их, должна была идти для искупления их своей кровью на крест?.. Это-то самое, то есть что чаша предстоявшего страдания и смерти была растворена, преисполнена грехами человеческими, проклятием закона и гневом небесным, делало ее такой ужасной и мучительной. В таком только виде (а он не изобретен нами, а взят из Ветхого и Нового Заветов — Ис. 53:5-6; 1 Петр. 2:24; Гал. 3:13) чаша эта, дерзаем сказать, стоила того, чтоб, явившись взору Богочеловека, заставить Его Самого обратиться от правосудия к милосердию Божественному.

  Но здесь может встретить кого-либо новое недоумение. «Как бы ни была велика, горька и мучительна чаша страданий, но когда Сын Человеческий на то родился и на то пришел, чтобы испить ее, то каким образом Он будет молиться теперь о Своем избавлении от нее? Не знак ли это несовместной с таким предназначением слабости? Не лучше ли было бы, если бы Он принял эту чашу с мужеством, подобным тому, с которым потом предаст Себя в руки врагов?» — Нет, не лучше, нисколько не лучше… Тому, Кто должен был претерпеть все до последней крайности, или, говоря словами апостола, быть искушенным по всяческим, по тому самому надлежало пройти искушение страданиями в самом крайнем его виде, приблизиться к последним пределам немощи человеческой и испытать ее. Но можно ли сказать, что это последний предел искушения, если бы Сын Человеческий вдруг принял ужасную чашу страданий внешних и внутренних? Тогда, напротив, всего скорее можно бы подумать противное, что она не была страшна для Него и что принятие ее не стоило больших усилий.

  Основательнее можно спросить, каким образом на этот час мужество оставило душу Иисусову? Как Он мог умалиться в меру последнего страдальца? Для некоторого понимания этой священной тайны, кроме ужасного свойства самой чаши страданий, теперь Ему представившейся, нужно предположить особенное распоряжение премудрости и правосудия Божественного, приведших Сына Человеческого в такое состояние, что в Нем обнаружилась немощь естества человеческого настолько, насколько могла обнаружиться без потери нравственной чистоты и достоинства.

  В чем состояло это таинственное распоряжение? Во-первых, без сомнения, и более всего в сокрытии Божества от человечества, в предоставлении последнему действовать одними своими силами. Мы услышим, как на кресте Божественный Страдалец будет молитвенно вопиять: «Боже Мой, Боже Мой, вскую Мя еси оставил!» Что подобное оставление было и теперь, об этом свидетельствуют слова: не Моя, а Твоя воля да будет! Сын, сый в лоне Отчи, не сказал бы так Отцу; ибо Они едино суть; так мог говорить только Сын Человеческий. Свидетельствует и ангел укрепляющий: не явился бы ангел, если бы не оставил Отец. Но поскольку человеческая природа в Сыне Человеческом сама по себе была так чиста, свята и потому так сильна на все благое, так мужественна против всего злого, что в естественном своем состоянии могла сама по себе легко одержать победу над настоящим искушением без долгой и трудной борьбы, то продолжительность и лютость этой борьбы заставляет предполагать, что и по человеческому естеству великий Подвигоположник в продолжение настоящего подвига тайным предраспоряжением Правосудия небесного выведен был из Своего естественного возвышенного состояния, низведен в состояние низшее, приведен в равенство с положением самого последнего из людей искушаемых. Каким образом? Это — тайна Провидения!.. Мы не выйдем однако же из круга евангельских указаний, если скажем, что в отягчение сего внутреннего креста, в усиление этого внутреннего огня искушений, по всей вероятности, дано было действовать, как слуге (хотя он воображал себя господином), и князю мира, подобно как он действовал некогда на испытании добродетели Иова (Иов. 2:6). Ибо не мы ли слышали, как в конце вечери Божественный Страдалец сказал: Грядет мира сего князь, — и после этого, можно сказать, прямо пошел навстречу ему? Где было место этой таинственной встрече, как не здесь, в Гефсимании, и чем она могла выразиться славнее, как не таким подвигом?

  Искупитель человеков, как мы уже заметили, дошел, вернее, был доведен в этом подвиге до последней степени истощения не телесного только, но и душевного; в Нем попущено обнаружиться всей немощи естества человеческого; как однако же чисто, свято это обнаружилось! Как удалено от Него все, способное унизить характер Спасителя человеков! Мы не видим пламенного энтузиазма, ни холодного, сурового мужества в принятии и усвоении чаши страданий, но нисколько не видим и малодушного отречения, тем более ропота на Свой жребий. Слабость плоти вопиет: Аще возможно, да мимо идет чаша! — но преданность духа в волю Божью постоянно повторяет: Обаче не Моя, но Твоя воля да будет! Можно ли теснее и святее сочетать немощь плоти с силой духа? — Не это ли верх совершенства человеческого в состоянии крайнего искушения?«Нигде, — признается блаженный Августин, — не поражают меня столько величие и святость Иисуса, как здесь, где многие ужасаются и недоумевают. Я не знал бы всей великости Его благодеяний, если бы Он не обнаружил передо мной, чего они стоят Ему. Он испытал мою скорбь, дабы даровать мне Свою радость. Смело говорю: скорбь; ибо проповедую крест. Надлежало претерпеть борьбу и болезнь: иначе не было бы и победы. Бесчувствие всегда ниже самоотвержения; Иисус хотел научить нас, как побеждать страх смерти. В самом деле, если бы мы не зрели нашего Спасителя в саду Гефсиманском, то могли бы подумать, что страдания для Него не стоили ничего или весьма мало; что Божество, с Ним соединенное, делало Его бесстрастным. Тогда все советы к подражанию Ему, по необходимости, лишились бы той силы, какую они имеют ныне: пример бесстрастного был бы превыше нас — страстных. Но теперь мы видим капли кровавого пота, слышим вопли: «да мимо идет чаша»; знаем, как она горька — и благоговеем к Тому, Кто испил ее за нас. Пусть и с нами случится искушение: мы не будем сгорать внутри и казаться снаружи хладными; не будем благословлять свою судьбу языком, тогда как сердце проклинает день своего рождения; нет, мы предоставим это мнимое бесчувствие, это противоестественное двоедушие последователям какого-либо Зенона; станем перед изображением молящегося Иисуса, посмотрим на чашу, сходящую свыше, повергнемся в прах перед Отцом Небесным и словами Единородного скажем: «да мимо идет и от нас чаша сия; однако же не как мы хощем, но как Ты: да будет воля Твоя!» Отец узнает язык Сына, если сердце наше не изменит этому языку, услышит молитву нашу, как услышал моление Единородного; и спокойствие совести, тишина сердца будет для нас вместо ангела укрепляющего.

  Такими очами учил взирать на страдание Иисуса в саду Гефсиманском и св. Павел, когда в утешение бедствующих христиан писал, что мы имеем не такого Архиерея, который не может страдать с нами в немощах наших, но Который, подобно нам, испытал все, кроме греха (Евр. 4:15). Богопросвещенный учитель истины не усомнился даже назвать гефсиманское страдание Иисуса Христа совершением всех предшествующих и последующих Его страданий, таким подвигом, в котором решительно обнаружилось, что Сын Марии достоин быть вождем спасения для сынов Адама, таким опытом, после которого уже не осталось ничего прибавить к совершенству нашего Подвигоположника. Оставалось только Ему Самому, яко Первосвященнику по чину Мелхиседекову, войти во Святая Святых и начать Свое вечное приношение за грехи рода человеческого.

  Огражденные этими мыслями, дерзнем вступить теперь вслед за святым обществом Иисусовым в вертоград Гефсиманский, чтобы быть зрителями величайшего подвига Сына Человеческого, Его Божественного, можно сказать, самораспятия. 

  Несмотря на молитвенное расположение духа Иисусова, скорбь и смущение становились сильнее и сильнее. Ко множеству мучительных чувств и мыслей, возникших в душе при появлении перед умственным взором ужасной чаши гнева Божьего, грехов человеческих, проклятия и мучения, за ними следующих, к довершению искушения, присоединилась живая, неотразимая мысль, что в безднах Премудрости Божьей есть средства спасти людей, не вознося на крест Сына; тем более есть средства отнять у этого креста хоть немного его нестерпимой лютости (или отложить казнь на другое время)… Источник этой мысли был там же, откуда брали свое начало все прочие святые мысли и чувства Богочеловека — в Его беспредельном ведении всемогущества и премудрости Отца Небесного, в Его твердой уверенности, что Он всегда поступает со Своими чадами по закону свободной любви, исключающей всякую невольную необходимость. Глубочайшее смирение Богочеловека, не увлекаемого славой, готовой последовать за Его страданиями, еще более усиливало мысль, что Отец может совершить Свое предопределение, так сказать, без Его человеческого содействия… Что оставалось делать сердцу среди этой борьбы мыслей и чувств, из которых каждое было так же сильно, как само по себе благовидно, законно и свято?

  Мудрецы мира, философы с нравственностью стоиков, вы, может быть, сокрыли бы в себе подобные чувства; то есть остались бы во внутреннем аду, в то время как один молитвенный взор на небо мог бы извлечь из него. Но великий Страдалец гефсиманский был превыше надменного и неестественного великодушия. Смущенный, покрытый потом, Иисус падает на колени, повергается на землю и вопиет: «Отче Мой, аще возможно (Тебе вся возможна суть), да мимо идет от Мене чаша сия: обаче не якоже Аз хощу, но якоже Ты; да будет воля Твоя!.. » 

Пал (паде) на землю. Это – выражение усиленной молитвы (2 Пap. 20:18). „Земле, земле! восклицает святитель Димитрий Ростовский. Бог Слово припадает к тебе, как друг, оплакивая прежнее отпадение твое, и теперь снова обнял тебя, как свою искреннюю, в лоно Его возвращенную». Это значит, что Господь пал на землю от тяжести грехов, кои с целого мира поднял на рамена Свои, с другой стороны – в знак милосердия Божия к грешной, некогда проклятой, земле (Воскр. Чт.). Мимо идет от Него (миновал Его) час сей. Час сей, это – время страданий за грехи человеческие. Авва – сирское слово и означает отец. Авва Отче употреблено для выражения высочайшей любви Господа И. Христа к Отцу Своему небесному. Вся возможна Теби; мимо неси от Мене (пронеси мимо Меня) чашу сию. Под чашей разумеются здесь предстоявшие Господу, страдания. Выражение пить чашу нередко употребляется в Свящ. писании для обозначения страданий. Образ заимствован от обычая древних восточных царей – посылать иногда осужденным на казнь чашу с ядом (чит. объясн. Мк. 10:38). Так. образом эти слова Христовы имеют следующий смысл: „если возможно, чтобы мир спасен был и правосудие Твое удовлетворено было без Моих крестных страданий и смерти, которые так тягостны для Моей человеческой природы; то Я молил бы Тебя, Отец Мой небесный, избавит Меня от сих страданий. Но так как мир не может быть спасен без таковой искупительной жертвы, потому что в предвечном совете премудрость Твоя нашла необходимым именно это средство к его спасению; то да будет воля Твоя, – пусть будет не так, как Я по Своей человеческой природе хочу, но как хочешь Ты, премудрый и всеблагий» (Мих.). – но не еже Аз хощу, но еже Ты (не чего Я хочу, а чего Ты). Св. Златоуст пишет: „Господь просит избавить Его от смерти, показывая Свое человечество и немощь природы, которая не может без страдания лишиться настоящей жизни. Господь молится, чтобы научить нас просить об избавлении от бедствий, но если это будет невозможно, то с любовью принимать угодное Богу. Потому Он и сказал Богу Отцу: не якоже Аз хощу, но якоже Ты«. „Если и с нами случится искушение, поучает один из наших архипастырей, станем пред изображением молящегося Господа, посмотрим на чашу, исходящую свыше, повергнемся в прах пред Отцом небесным и скажем Ему словами Единородного: да мимо идет и от нас чаша сия; однако же не как мы хощем, но как Ты: да будет воля Твоя! И Отец небесный услышит молитву нашу, как услышал Он моление Единородного, и спокойствие совести, тишина сердца будет для нас вместо ангела укрепляющего!» У евангелиста Луки повествуется, что во время Гефсиманской молитвы явился И. Христу ангел с небес, и укриплял Его, и был пот Его, как капли крови, падающия на землю (Лк. 22:43, 44). Так тяжки были страдания Спасителя в саду (ст. 38), что человеческая Его природа нуждалась в небесной помощи, и Отец Его небесный послал Ему для этого ангела. Так Отец небесный не попускает никому искушаться более, нежели кто сколько может понести! „И. Христос был в таком борении в это время, пишет блаж. Феофилакт, что, как говорит присловие, с Него падали капли крови. Ибо о тех, кои сильно трудятся, обыкновенно говорят, что они потеют кровью, подобно тому, как и о тех, кои горько сетуют, говорят, что они плачут кровью». Бывали, впрочем, случаи, что чрезвычайные страдания иногда сопровождались и кровавым потом (Жизнь И. Х., Бутк.). „Воды потопа некогда погубили беззаконников, но не смыли беззаконий с лица земли; теперь кровавый пот Господа обновляет лице земли. Падала некогда на землю кровь невинного Авеля; но она вопияла на небо об отмщении, говорится в одном из слов на великий пяток. Падает кровавый пот Спасителя; но вопиет об отпущении и прощении (В. Чт. 14.)

Здесь «чаша» действительно употреблена в переносном смысле, как, наприм., слово „закваска":  Мф. 16:6, 7, 11; но этим иносказанием не отрицается употребление слова «чаша» в прямом смысле: 1 Кор. 11, 24—25; Лк. 22, 17—20; Ин. 6, 55.

 Нет ни малейшего сомнения в том, что часто наилучший отец не спешит дать сыну своему или дочери вдруг то, чего они просят, чтобы испытать привязанность их к себе и научить их полезной терпеливости, которая заслуживает большую награду, чем нетерпение и горделивое прекращение прошения после первого же отказа в том. Тем более свойственно так поступать с нами Всеведущему Отцу Небесному. Мы бы перестали совсем молиться Богу или молились бы весьма редко и то по нужде, и едва ли бы нашлось у нас сколько-нибудь терпения, если бы Бог тотчас все нам даровал, как только мы пожелали бы чего-нибудь от Него. 
 Нам гораздо полезнее и небольшие дары Божьи приобретать продолжительными и частыми молитвами, чем скорое по молитве ее исполнение. Ибо беспрестанная молитва сама по себе есть уже величайший дар Божий, а сверх того она удостаивает молящегося большей милости — утешения и мира душевного. Такое многократно повторенное, но не услышанное Богом прошение весьма многим праведникам доставляло величайшую тишину и покой в сердце. 
 Царь Иудейский Давид, когда пророк Нафан обличил его в грехе и объявил волю Божью о смерти зачатого во грехе от него дитяти, молился долго и постился, проливал слезы, повергаясь на землю пред Богом, умоляя Его об избавлении от смерти родившегося своего сына. Но когда услышал он, что этот сын его умер, тотчас же успокоился: переменил одежду скорбную на праздничную, пошел в дом Божий и поклонился Богу (2 Цар. 12:14-23). 
 Христос Богочеловек, по совершении в третий раз молитвы в саду Гефсиманском об отклонении от Него смертной чаши, совершенно предав Себя в волю Отца Небесного, спокойно сказал ученикам Своим, отягощенным сном: "встаньте пойдем: вот приблизился предающий Меня" (Мф. 26:44-46). И так часто бывает, что неуслышанная молитва приносит успокоение ума и сердца, откуда и можем узнать волю Божию, что не в исполнении просимого нами, но во всецелом предании себя в волю Божию относительно испрашиваемого предмета открывается благоволение Божье. 
 Илий, священник Иудейский, когда ему сказал Самуил о том, какую казнь Бог определил дому Илиину и его детям, смиренно сказав: "Он — Господь, что Ему угодно, то да сотворит" (1 Цар. 3:18), как бы выразился так: "неприятно для меня твое объявление суда Божьего, о Самуил, но так как мне известно, что это — воля Божья, то охотно принимаю твои слова и познаю в них волю Божью. Я и мои сыновья получаем наказание по делам нашим, по приговору суда Божьего, которому никто противиться не имеет права Да сотворит Господь все то, что всесвятейшей Его воле угодно: мы — рабы, Он — Господь; мы преступны во многом; Его дело исправлять наши грехопадения праведным наказанием. " Когда апостол Павел шел в Иерусалим через Кесарию, и Кесарийские христиане, зная по предсказаниям, что он в Иерусалиме будет иметь много неприятностей и скорби от Иудеев, хотели отговорить его от намерения продолжать свой путь туда, то на слезное их прошение Павел отвечал: "что вы делаете? что плачете и сокрушаете сердце мое? Я не только хочу быть узником, но готов и умереть в Иерусалиме за имя Господа Иисуса; когда же мы (Кесарийские христиане) не могли уговорить его, то успокоились, сказав: да будет воля Господня" (Деян. 21:13-14). Это единственное, верное успокоение души, если не будет услышана наша молитва, наши прошения, молиться об одном: "воля Господня да будет. "

***
 Пимен, святой муж, всегда и всем давал такое наставление: "никогда не поступай по своей воле, если она противоречит воле Божественной; но да будет воля твоя всегда согласна с волей Божьей. И если желание твое действительно не противоречит воле Божьей, то Бог откроет тебе это или через Евангельское наставление, или возбудит в сердце твоем мысль подождать с приведением в дело задуманного тобой желания и предоставить его совершенно на волю Божью, говоря: если Богу угодно мое желание — оно совершится, а если неугодно — не исполнится оно: как хочет Бог, так и я. "
 Достойно прославлена в священном Писании Руфь Моавитянка. Когда свекровь ее Ноэминь Иудеянка, жена Элимелеха, осталась вдовой, потеряв в земле Моавитской мужа и обоих сыновей своих, там же умерших, возвращалась на свою родину в Вифлеем и благословив своих невесток Орфу и Руфь (жен умерших сыновей), советовала обеим остаться в своей земле у своих родителей. Орфа осталась у родителей, а Руфь никак не согласилась оставить свою свекровь Ноэминь, неимущую и беспомощную вдову. Руфь сказала Ноэмини: "не принуждай меня оставить тебя и возвратиться от тебя; но куда ты пойдешь, туда и я пойду, и где ты жить будешь, там и я буду жить; народ твой будет моим народом, и твой Бог — моим Богом; и где ты умрешь, там и я умру и погребена буду; пусть то и то сделает мне Господь, и еще больше сделает; смерть одна разлучит меня с тобою" (Руфь. 1:16-17). 
 Подобно Руфи желает и говорит Богу человек, горячо любящий Его всем сердцем и всею душой своей, и не может говорить иначе. Пророк Илия перед тем, как Господу было угодно чудным образом вознести его на небо, сказал Елисею: останься здесь на пути из Галгала; ибо Господь посылает меня в Вефиль. Елисей отвечал на это: "жив Господь и жива душа моя, так я не оставлю тебя," и этот ответ повторил он три раза своему господину, неразлучный с ним его спутник, желающий всегда с ним пребывать (4 Цар. 2:1-6). 
 Вот еще пример согласия, или единения воли человеческой с Божественной волей. Когда Иорам, царь Израильский, желая наказать расторгшего договор царя Моавитского, пригласил к себе на помощь Иосафата, царя Иудейского, и послал к нему спросить: "пойдешь ли со мной на войну против Моава? Иосафатсказал: пойду; как ты, так и я, как твой народ, так и мой народ; как твои кони, так и мои кони " (4 Цар. 3:1-7). 
 Так и мы, братия, всеми силами души нашей соединимся с Богом в каждом нашем деле, как Руфь с Ноэминью, Илия с Елиссеем, Иорам с Иосафатом. Скажем Ему каждый из нас с несомненной верой, неизменной любовью и твердой на Него надеждой: "воля Твоя, о Боже мой — моя воля, сердце Твое — мое сердце, я весь нахожусь, о Боже, под Твоим милостивым и праведным благоволением, исповедую Твою милость и правосудие надо мной"!
 Такое единение своей воли с Божественной волей да храним во всех своих делах и поступках — по службе, по власти над подчиненными нам, во всех своих трудах и занятиях, в потерях своих, в болезнях и в час самой смерти своей, имея твердую надежду на искупительную жертву Христову за грехи наши. Да видим, братья — христиане великую Божью милость к нам и уготованное Им для нас вечное блаженство. Предадим себя совершенно в волю Божью, не имея ничего в устах, кроме слов: "да будет воля Твоя обо мне, милосердный и праведный Боже — Искупителю мой"!
 Как все добродетели и благодеяния Христовы яснейшим и величественнейшим образом обнаружились наипаче в страданиях Его, тоже следует сказать и о последней смиренно усердной Его молитве. Иисус Христос по совершении в Иерусалимской горнице с учениками Своими заключительной ветхозаветной Пасхи и по установлении величайшего Таинства преподания Своим ученикам в снедь Пречистого Своего Тела и честные Своея Крови под видами хлеба и вина, для теснейшего с ним единения и получения блаженной жизни вечной, а также для всегдашнего памятования об Нем в настоящей жизни, пошел с учениками (по обыкновению) на гору Елеонскую. " Придя же на место, сказал им: молитесь, чтобы не впасть в искушение. И Сам отошел от них на вержение камня, и, преклонив колени, молился, говоря: Отче! о, если бы Ты благоволил пронести чашу сию мимо Меня! впрочем не Моя воля, но Твоя да будет. Явился же Ему Ангел с небес и укреплял Его. И, находясь в борении, прилежнее молился, и был пот Его, как капли крови, падающие на землю. " (Лк. 22:40-44). Нет лучшей, нет по истине кратчайшей, нет совершеннейшей, Богу благоприятнейшей и человеку полезнейшей, кроме этой единственной молитвы: "не моя воля, но Твоя да будет"; не как я хочу, но как Ты; буди воля Господня и тогда, если бы и вселенная разрушилась. 
 Некоторые из числа трехсот шестидесяти святых отцов (седьмого вселенского Собора) имели обычай три раза повторять молитву. "О вселюбезный Иисусе, да будет воля Твоя"! Кассиан предлагает вопрос: что значит прошение в молитве Господней: "да будет воля Твоя, яко на небеси и на земли"? — и решает этот вопрос так: — прошение это означает не иное что, как то, чтобы люди были подобны Ангелам. И как воля Божья последними исполняется беспрекословно на небе, таким же образом и на земле живущие да выполняют не свою (личную) волю, но Божью. Означенное выше прошение молитвы Господней никто не может произносить от чистого, искреннего сердца пред Богом, кроме того только, кто сердцем верует и устами исповедует, что Бог Единый устрояет все в мире бываемое, как доставляющее нам благополучие, так поражающее нас многоразличными бедами, и что Он промышляет о спасении и благе каждого из нас заботливее, старательнее и больше, чем каждый из нас о себе самом. Ибо Он лучше знает о том, что для того или другого полезнее и спасительнее для его души. 
 Потому находится у дверей небесных, по словам Кассиана, или имеет, по выражению Спасителя, внутрь себя царствие Божие (Лк. 17:21), тот, кто всецело отрекся от своей воли, если она противоречит воле Божьей, и через это согласует свою личную волю с Божественной в своих поступках. Действительно на небе бесчисленные тысячи тысяч блаженных лиц имеют одну и ту же волю т.  е. согласную с Божественной волей. На основании этого Арсений на вопрос, заданный ему аввой Марком: "почему, отче, не посещаешь нас"? отвечал благоразумно: "я имею лучшее и приятнейшее общество с горними жителями, которые все желают одного и того же, у коих одна и та же воля. Напротив — между людьми сколько находится вместе отдельных лиц, столько же и различных пожеланий (стремлений, воль). " Тот, кто в счастье и в несчастье предает себя воле Божьей, отлично понимает смысл изречения пророка и царя Давида: как хорошо и как прекрасно жить братьям всем вместе (Пс. 132:1). Кто же эти братья? — Это Христос и человек-праведник, ибо сам Царь Небесный не стыдится причислять Себя к числу этих братий. 
 

В Гефсимании Иисус уединяется с тремя ближайшими учениками (ст. 33). Евангелист дает картину нарастающего ужаса, это – моление о Чаше (ст. 33–36), библейское выражение (ср. Ис. 51:17; Иер. 25:15, 17; Пс. 74:9), возвращает нас к словам Иисуса, обращенным к сынам Зеведеевым (ср. 10:38–39). Отягченные сном, ученики не оказывают Ему поддержки (ст. 37–40): «Они не знали, что ответить Ему» (ст. 40), – замечание Марка не имеет параллели у других евангелистов. Как и в рассказе о Преображении (ср. 9:6), оно, по всей вероятности, восходит к воспоминаниям Петра, сохраненным Марком. Страшный смысл происходящего в том, что «Сын Человеческий предается в руки грешников» (ст. 41). Господь Сам возвещает приближение предателя (ст. 42).

Иисус молился, обращаясь к Богу со словом «абба́». Этим арамейским словом дети в семье называли отца, это было теплое, интимное слово, в отличие от более почтительного «отец». Согласно Вавилонскому Талмуду, таким было вежливое обращение учеников к учителю. Вероятно, Иисус всегда так обращался к Богу и учил Своих учеников называть Бога так же (ср. Рим. 8:15; Гал. 4:6). Но пока что не найдено убедительных примеров, чтобы кто‑нибудь из соотечественников Иисуса рискнул назвать Небесного Отца этим именем. Вот единственный рассказ в Талмуде: «Ханан Ганехба был сыном дочери Хони Гамеагела. Когда стояло бездождие, ученые посылали к нему детей из школ, которые, бывало, тянут его за края одежды, крича: “Абба, абба! Дай нам дождя!” И Ханан взывал к Господу: “Владыка вселенной! Сделай ради малых сих, не различающих между Аббой, посылающим дождь на землю, и аббой, не во власти которого посылать дождь!”» Но, во-первых, Ханан считался в народе чем-то вроде юродивого, а во-вторых, он обратился к Богу «Абба» только в данной ситуации, обыгрывая это слово.

Иисус молит Бога, чтобы миновал Его этот час. Слово «час» уже встречалось раньше (13:11, 32). Теперь этот час решительного испытания настал. Настал и час, ради которого Иисус был послан Отцом (ср. Ин. 12:27-28). Иисус просит Отца избавить Его от этой чаши (дословно: «пронести эту чашу мимо»). В. 10:38 так названы страдания и смерть. Проявил ли Он слабость? Нет, Он не отказался исполнить волю Отца: «Но пусть будет не так, как хочу Я, а как Ты». Он согласился принять позорную смерть, насмешки и улюлюканье, одиночество, видимый провал Своей миссии.

Величие евангелистов проявилось в том, что они не исключили из своего повествования рассказа о молитвенном вопле Иисуса в Гефсимании. О страданиях Иисуса перед смертью свидетельствует также автор Письма евреям (Евр. 5:7). Правда, в 4-м Евангелии ничего не говорится о смертном борении Иисуса, но даже там есть его отголоски (см. Ин. 12:27).

В мучительной молитве Христос даже на миг предполагал возможность отмены страшного искупительного дела и взывал к Отцу: «Авва Отче! все возможно Тебе; пронеси чашу сию мимо Меня»; но затем Он тотчас же все предоставил воле Пославшего: «но не чего Я хочу, а чего Ты» Никогда еще с такою ясностью не выступало в Нем единение Его Божественной и человеческой природы, как именно в этот момент. Если на первый взгляд человеческая природа здесь как бы берет перевес над Божественною, то нужно иметь в виду, что этот момент был моментом величайшего самоуничижения Христа, когда именно «Он смирил Себя и сделался послушен даже до смерти», всецело предавая Себя Отцу как представителя греховного человечества. Но самая способность сделать это, тесное общение с Отцом в отношении воли и совета и совершеннейшее торжество самоотвержения над человеческою немощностью – служат явными доказательствами Его Божества. И в этой страшной борьбе Спаситель не оставлен был без помощи. Как при первоначальном искушении от диавола в пустыне, так и теперь укреплял Его ангел с небес.