Евангелие от Иоанна 20 глава 28 стих

Когда Иисус предъявил Фоме то, в чем у него оставались сомнения, он воскликнул: Господь мой и Бог мой! Он коснулся Его плоти и возгласил о Его Божественности. К чему прикоснулся? К телу Христа. Неужели тело Христа было Божественностью Христа? Божественностью Христа было Слово, человечностью Христа были душа и плоть. И Фома не мог прикоснуться к душе, но мог ее воспринимать, потому что тело, бывшее мертвым, ожило и передвигалось. Слово же не меняется и не осязается, не приходит в упадок и не процветает, ибо в начале было Слово, и Слово было у Бога, и Слово было Бог (Ин. 1:1). Это и провозглашал Фома — он прикоснулся к плоти, а воззвал к Слову, потому что Слово стало плотию (Ин. 1:14).

***

Он увидел и коснулся человека и при этом исповедал Бога, Которого не видел и не прикасался. Но благодаря тому, что он увидел и коснулся одного, он уверовал в другое, оставив свои сомнения. Он увидел и коснулся человека и при этом исповедал Бога, Которого не видел и не прикасался. Но благодаря тому, что он увидел и коснулся одного, он уверовал в другое, оставив свои сомнения.

Остальные дни праздника пасхи и следующую за тем субботу апостолы провели в Иерусалиме и вероятно готовились уже оставить сей город, чтобы идти в Галилею, куда Господь звал их чрез первую вестницу Своего воскресения. Но так как между ними оставался один неуверенный в Его восстании: то наперед Господь хочет разрешить его от тяжкого бремени неверия, чтобы легче ему было идти туда.

Увидев пред собой Господа, с Его язвами, – пришедшего только для того, чтобы удостоверить его в Своем воскресении – Фома в радости и благоговении забыл свое желание осязать своими руками Божественные язвы и только мог исповедать: Господь мой и Бог мой. А Господь в лице его имея в виду всех, которые будут с его времени обращаться к Его церкви и вступать в число Его последователей, уже не имея возможности лично обращаться с ними, сказал Фоме: блаженны не видевшие и уверовавшие, – не те только, которые не видели Его воскресения, но и те, которые вовсе Его не видели, но будут веровать в Него.

Не поверил ученик Христа Фома, когда сказали ему другие ученики, что они видели воскресшего Учителя. Если не увижу на руках Его ран от гвоздей, и не вложу перста моего в раны от гвоздей, и не вложу руки моей в ребра Его, не поверю. И, конечно, то же самое вот уже веками повторяет человечество.

Разве не на этом — увижу, прикоснусь, проверю — основана вся наука, все знание? Разве не на этом строят люди все свои теории и идеологии? И не только невозможного, но как будто и неверного, неправильного требует от нас Христос: Блаженны невидевшие, — говорит Он, — и уверовавшие. Но как же это так — не видеть и поверить? Да еще во что? Не просто в существование некоего высшего Духовного Существа — Бога, не просто в добро, справедливость или человечность, — нет.

Поверить в воскресение из мертвых — в то неслыханное, ни в какие рамки не укладывающееся благовестие, которым живет христианство, которое составляет всю его сущность: «Христос воскрес!»

Откуда же взяться этой вере? Разве можно заставить себя поверить?

Вот с печалью или же с озлоблением уходит человек от этого невозможного требования и возвращается к своим простым и ясным требованиям — увидеть, тронуть, ощутить, проверить. Но вот что странно: сколько он ни смотрит, ни проверяет и ни прикасается, все столь же неуловимой и таинственной остается та последняя истина, которую он ищет. И не только истина, но и самая простая житейская правда.

Он как будто определил, что такое справедливость, но нет ее на земле — все так же царят произвол, царство силы, беспощадность, ложь.

Свобода... Да где она? Вот только что, на наших глазах, люди, утверждавшие, что они владеют настоящим, всеобъемлющим научным счастьем, сгноили в лагерях миллионы людей, и все во имя счастья, справедливости и свободы. И не убывает, а усиливается гнетущий страх, и не меньше, а больше ненависти. И не исчезает, а возрастает горе. Увидели, проверили, тронули, все рассчитали, все проанализировали, создали в своих ученых лабораториях и кабинетах самую что ни на есть научную и проверенную теорию счастья. Но вот выходит так, что не получается от нее никакого, даже самого маленького, простого, реального житейского счастья, что не дает она самой простой, непосредственной, живой радости, только все требует новых жертв, новых страданий и увеличивает море ненависти, преследований и зла...

А вот Пасха, спустя столько столетий, и это счастье, и эту радость — дает. Тут как будто и не видели, и проверить не можем, и прикоснуться нельзя, но подойдите к храму в пасхальную ночь, вглядитесь в лица, освещенные неровным светом свечей, вслушайтесь в это ожидание, в это медленное, но такое несомненное нарастание радости.

Вот в темноте раздается первое «Христос воскресе!». Вот гулом тысячи голосов прокатывается в ответ: «Воистину воскресе!» Вот открываются врата храма, и льется оттуда свет, и зажигается, и разгорается, и сияет радость, которой нигде и никогда нельзя испытать, как только тут, в этот момент. «Красуйся, ликуй...» — откуда же эти слова, откуда этот вопль, это торжество счастья, откуда это несомненное знание? Действительно, блаженны невидевшие и уверовавшие. И вот тут-то это как раз и доказано и проверено. Придите, прикоснитесь, проверьте и ощутите и вы, маловерные скептики и слепые вожди слепых!

«Фомой неверным», неверующим, называет Церковь усомнившегося апостола, и как примечательно то, что вспоминает она о нем и нам напоминает сразу же после Пасхи, первое воскресенье после нее называя Фоминым. Ибо, конечно, и вспоминает, и напоминает не только о Фоме, а о самом человеке, о каждом человеке и обо всем человечестве. Боже мой, в какую пустыню страха, бессмыслицы и страдания забрело оно при всем своем прогрессе, при своем синтетическом счастье! Достигло Луны, победило пространства, завоевало природу, но, кажется, ни одно слово из всего Священного Писания не выражает так состояния мира, как вот это: «Вся тварь совокупно стенает и мучится» (Рим. 8:22). Именно стенает и мучается, и в этом мучении ненавидит, в этих потемках истребляет самое себя, боится, убивает, умирает и только держится одной пустой бессмысленной гордыней: если не увижу, не поверю.

Но Христос сжалился над Фомой и пришел к нему и сказал: подай перст твой сюда и посмотри руки Мои; подай руку твою и вложи в ребра Мои; и не будь неверующим, но верующим. И Фома упал перед Ним на колени и воскликнул: Господь мой и Бог мой! Умерла в нем его гордость, его самоуверенность, его самодовольство: я, мол, не так, как вы, меня не проведешь. Сдался, поверил, отдал себя — и в ту же минуту достиг той свободы, того счастья и радости, ради которых как раз и не верил, ожидая доказательств.

В эти пасхальные дни стоят перед нами два образа — воскресшего Христа и неверующего Фомы: от Одного идет и льется на нас радость и счастье, от другого — мучение и недоверие. Кого же мы выберем, к кому пойдем, которому из двух поверим? От Одного, сквозь всю человеческую историю, идет к нам этот никогда не пресекающийся луч пасхального света, пасхальной радости, от другого — темное мучение неверия и сомнения...

В сущности, мы и проверить можем теперь, и прикоснуться, и увидеть, ибо радость эта среди нас, тут, сейчас. И мучение тоже. Что же выберем мы, чего захотим, что увидим? Может быть, не поздно еще воскликнуть не только голосом, но и действительно всем существом своим то, что воскликнул Фома неверующий, когда наконец увидел: Господь мой и Бог мой! И поклонился Ему, сказано в Евангелии.

Ты прочитал, что Отец есть и Господь, и Бог: Господи, Боже мой! я воззвал к Тебе, и Ты исцелил меня (Пс. 29:3). Но и Сын есть Господь и Бог, как ты читал в Евангелии, когда Фома, коснувшись ребер Христа, сказал: Господь мой и Бог мой! Тем самым, как Отец есть Бог, и Сын — Господь, так и Сын есть Бог, а Отец — Господь. Обозначения благочестиво переходят от Одного к Другому, но не меняется природа Божественности, и неизменным остается достоинство. Ведь они не являются складом щедрот, но дарами естественной любви, ибо и единство имеет собственное свойство, и это свойство ведет к единству.

168.Кто-нибудь возразит: почему же тогда Фома, даже не веря, прикоснулся ко Христу? Не в воскресении Господа он сомневался, но в особенных свойствах Воскресшего! Своим прикосновением Фома должен был подтвердить мне слова Павла: Тленному сему надлежит облечься в нетление, и смертному сему облечься в бессмертие (1 Кор. 15:53), чтобы неверящий поверил и колеблющийся оставил свои сомнения. Нам легче уверовать в то, что мы видим. Было чему удивляться Фоме! Он видел, как сквозь закрытые двери, сквозь эти непроницаемые для плоти преграды прошел Господь, не изранив и не искалечив Своего тела. Воистину было достойно изумления, как твердое тело пропустило телесную природу, чье прохождение было неуловимо, а явление зримо, прикосновение ощутимо, а понимание недостижимо.

Кто полагается не на мышцу свою, то есть не на свои дела, а на благодать Божию, кто верит, что человека оправдывают не дела, а искренность веры, тот обращается ко Господу: Ты Сам Царь мой и Бог мой, дарующий спасение Иакову (Пс. 43.5). Ты Сам Царь мой — не простые слова. Не всякий может такое сказать, атолькотот, в ком Царство Божье. Где царствует Бог, там точно нет власти гре­ха, ведь Бог не может соправительствовать пороку. Разве может на­звать Бога своим человек, который не относится к Нему с почте­нием и искренней любовью? Ведь к праведнику обращены слова: Я Бог твой (Исх. 20:2). И Фома, когда вложил свою руку в ребра Христа и получил надежные доказательства Его воскресения, от­ринул сомнения и сказал Ему: Господь мой и Бог мой! (Ин. 20:28). «Господь» — потому что Он искупил рабов Своих, а «Бог» — по­тому что Он не просто воскрес, но воскресил Себя Сам. Мы так­же знаем, что Он много раз даровал спасение Иакову, потому что в каждом Его высказывании спасение, и в каждой Его обители спа­сение, и спасение в ангельских служениях, назначенных для защи­ты человека.

Итак, спасение даруется человеку по воле Бога, а не по делам его. Бог устроил так, что человек должен искать спасения верой, а не делами, чтобы люди не впадали во грех, хвастаясь своими делами. Зато кто похваляется Богом, тот пожинает плоды своего благочестия и избегает греховного бахвальства.

И через неделю Христос снова, дверем затворенным, вошел в комнату, где были собраны ученики, и Фома тогда был с ними. Фома при первой встрече с другими учениками сказал: я не поверю в Его Воскресение, если не смогу тронуть Его язвы. И Христос теперь протянул ему Свои руки, открыл ему Свой бок и говорит: коснись! Фома увидел воочию и познал Его Воскресение: Христос живой, во плоти стоит; и эти раны были, может быть, большим доказательством Воскресения, этой реальности Христовой плоти воскресшей, чем было бы видение исцеленного тела. И он поклонился Христу (у нас нет основания думать, что он даже прикоснулся к этим ранам) и сказал: Господь мой и Бог мой!

Да сознаются в своем заблуждении отрицавшие прежде, что Распятый есть Бог, убежденные божественными Писаниями, в особенности же примером Фомы, который, увидев на Нем следы от гвоздей, воскликнул: Господь мой и Бог мой!

Как истинные израильтяне, апостолы, во исполнение закона, оставались во все время праздника Пасхи, продолжавшагося от 14 до 21 Нисана, в Иерусалиме. В тот год эти числа упадали на пятницу, п до второй пятницы они не могли предпринять путешествия в свое отечество, чтобы исполнить повеление Господа идти в Галилею. Но не могли они этого сделать и в следующий после праздника день — субботу, ради покоя, требуемаго законом в этот день. В следующий по субботе день, первый день недели, ничто не препятствовало им предпринимать это путешествие. Однакоже мы видим, что и в первый день недели апостолы продолжают оставаться в Иерусалиме, и Господь здесь снова удостаивает их Своего явления в этот день. Это может указывать на то, что апостолы уже в настоящее время смотрят на первый день неделя, как на день праздничный, воскресный, и освящают его, как древле субботу. Это второе (ср. 21:14) явление имело целию уверить в истине воскресения Христова и успокоить Фому, который до сих пор еще не был очевидцем воскресшаго Господа.

26—29. В восьмой день по воскресении Господа, т.-е. в первый день недели, все апостолы в числе одиннадцати были единодушно вместе. Двери дома, в котором они собрались теперь, были заперты, из опасения от иудеев (Ин. 20:19). И вот неожиданно стал посреди них Иисус и приветствовал их благословением мира. Лотам он с исполненною любви снисходительностию обращается к Фоме, который так желал видеть воскресшаго Господа, что не хотел и верить истине Его воскресения, пока не убедится в этом собственными очами и собственноручным осязанием (ст. 25), и позволяет ему подойти к Себе, чтобы осмотреть и испытать раны Свои на руках и в ребрах. В ответ на это Фома восторженно воскликнул: .Господь мой и Бог мой!" Однакоже Господь заметил ему: .ты поверил, потому что увидел Меня; блаженны не видевшие и веровавшие".

Господь Иисус, говоря Фоме: «принеси перст твой» и пр. указывает ему и всем предстоящим, что в то время, когда Фома произносил слова неверия, Господь невидимо присутствовал в собрании учеников, напоминая им слово Им сказанное: «где двое или трое собраны во имя Мое: там Я посреди их» Мф. 18:20..

Под сими словами разумеется не только всеведение и вездесущие Божие, но еще особое милостивое отношение к той общине или группе людей, которые собраны не для целей земных и материальных, а во имя Господа нашего Иисуса Христа. Фома в сообществе Апостолов, слушая с любовью повествование о Господе и Его страданиях, и сомневаясь, быть может, от сильной любви, не решающейся верить слишком великому счастью, – душою был Господень, не смотря на колебания свои. Показывая священные раны свои Фоме, Господь предупреждает его не идти по тому ложному пути мудрствования, который ведет к неверию. «Не буди неверен», глаголет Господь: не возмущай души своей, требующей веры, намеренным сопротивлением этому чувству; отдайся ему, и ты узнаешь, что вера есть высшая мудрость. «Будь верен», т. е. веруй, и тогда только приобщишься даров Духа Святого, которые Я, Господь, дарую верным Мне.

Тогда Фома восклицает от глубины души своей, с глубоким чувством раскаяния и убеждения: Господь мой и Бог мой! Фома и не нуждается в эту минуту в осязании ран Господних; одно присутствие Господа не только убеждает его в воскресении Господа, но и возносит душу его к ясному уразумению, что Господь Иисус есть Бог во плоти, Искупитель мира. Вся тайна искупления становится для него понятною, ибо благодатное присутствие Господа низвело и на него дары Духа Святого, освятившие других Апостолов, ибо «никто не может назвать Иисуса Господом, как только Духом Святым» 1 Кор. 12:3..

Краткие молитвенные призывания с самого начала обращены исключительно ко Христу, даже если это не всегда выражено явным образом, как это имеет место в стихах псалмов. С призыванием «Господи!» это очевидно с самого начала, поскольку исповедание Христа как Kýrios провозглашается уже древнейшим Символом верыСм. Деян. 2:36.. Но для первых христиан «Христос» практически означает «Сын Божий» (Лк. 4:41, Ин. 20:31), и Сын ими прямо именовался «Богом». «Господь мой и Бог мой!» — этими словами Фома исповедовал свою веру в Воскресшего См. Ин. 20:28.. Поэтому неудивительно, что Евагрий в одной маленькой, составленной из стихов псалма молитве заменяет призывание: «Господи, Господи!» на «Господи, Христе!», чтобы затем совершенно спонтанно отнести к Христу и слова «Бог и Защитник»:

«Господи, Христе,

сила спасения моего! (Пс. 139:8)

Преклони ко мне ухо Твое,

поспеши избавить меня!

Будь для меня Богом и Защитником

и домом прибежища,

чтобы спасти меня»[Evagrios, Mal. cog. 34 r. l. (PG. 40, 1241 B). Цит. Пс. 30:3..

Третья встреча Иисуса с учениками происходит через неделю. Неожиданно появившись перед ними, Иисус обращается к Фоме — апостолу, который в прошлый раз отсутствовал и который отказывался верить, что Учитель воскрес, пока сам не увидит ран на Его теле. Это ещё одно свидетельство недоверия, за которое Иисус упрекает учеников в Евангелии от Марка; здесь это изображено как недоверие Фомы. Иисус обращается к Фоме и показывает ему Свои раны на руках, ногах и рёбрах, то есть предъявляет ученику Себя Распятого. И Фома узнаёт в Распятом Воскресшего, узнаёт, прикоснувшись к реальности Его страданий, к той бесконечной боли, которую Он претерпел на Кресте.

В этом смысле опыт Фомы сравним с опытом жён-мироносиц. Женщины увидели Воскресшего, потому что шли к Умершему. Они не отреклись от Него, осмеянного и казненного, и поэтому первыми встретили Воскресшего. Фома, прикоснувшись к ранам Иисуса, понимает, что Иисус воскрес. Говорить о Воскресшем, забывая о Кресте, невозможно, хотя мы иногда пытаемся это делать. Пустая гробница неотделима от Креста, на котором Он был распят; одно без другого теряет смысл.

Фома, убедившись уже в том, что руки стоявшего перед ним Иисуса действительно пробиты насквозь, протягивает руку свою к ране на боку, осязает ее и, падая пред Ним, восклицает: «Ты — Господь мой и Бог мой!» Фома был первым из всех людей, признавшим Иисуса Христа Богом.

Теперь мы видим апостола во всем величии его Божественнаго призвания. Чем долее отревал от сердца своего решительную веру сомневавшийся ученик, тем скорее она явилась в нем во всей зрелости и полноте.

Господь мой и Бог мой!.. Никто еще из учеников Господа не высказал дотоле пред Ним всего, что содержало в себе самаго тайнаго и существеннаго Его явление между людьми в образе пророка. Крайнему торжеству веры суждено было явиться вслед за крайним неверием. Ты еси Сын Божий, Ты еси царь Израилев (Ин. 1:49), говорила некогда пламенная, но не искушенная вера, смешивавшая потому славу Божества с достоинством Израильскаго царства. Ты еси Христос, Сыт Бога Живаго (Мф. 16:16), говорила другая вера, столько же пламенная, но уже проведенная чрез наблюдение великих и чудесных знамений Божественнаго посланничества Христова, и потому в лице Сына Божия видевшая всеми чаемаго Спасителя мира. Господь мой и Бои мойи возгласила наконец вера, узревшая в Царе Израилевом и во Христе существо, не принадлежавшее к порядку мира сего, являющееся в боголепной славе вечнаго бытия, приписывающее себе всякую власть па пебеси и на земли (Мф. 28:18).

Слово Божие не говорит, осязал ли действительно, согласно своей прежней решимости, своею рукою язвы Господни апостол. Пишется только, что на приглашение Учителя сделать это отвечал: Господь мой и Бог мой! Весьма может быть, что пристыженное словами Господа самомнение не оставило в нем места прежнему дерзновению. Достаточно было ему даже узнать только, что Господь слышал слова его, хотя и не был с ним, чтобы не требовать более осязательнаго испытания Его действительности, Его истиннаго и полнаго бытия.

Фома. В 11:16 он выказывает любовь и смелость «пойдем и мы умрем с Ним». Пропустил первый приход Иисуса в Церковь. Он честен. Не понимает и говорит об этом, не притворяется, не принимает, не удостоверившись, бездумно.

Индия. По преданию туда его послал Иисус.

Формально похоже на первое явление (двери затворены, все в сборе). «Мир вам». Это тоже явление в Духе Церкви.

Сцена с Фомой поддерживает веру, исповедующую «Господь и Бог мой». Церковь блаженна.

Этими словами Господь показал, что и тогда присутствовал Он, вездесущий по Божеству, посреди учеников Своих, когда Фома, полагая Его отсутствующим, высказывал им свое состояние недоумения при их поведании о воскресении. Фома желал удостовериться в воскресении: он получает несравненно высшее удостоверение, при котором уже на удостоверение в воскресении не обращает внимания. Господь мой и Бог Мой! — восклицает Фома. «Удостоверившись в Твоем Божестве, не ищу уже удостоверения в воскресении. Тебе, всемогущему Богу, возможны все действия, превышающие постижение человеческое».

Сначала Фома, не присутствовавший при первом явлении Воскресшего, являет решительное недоверие к тому, что слышит от учеников: «если не увижу… не поверю». Спустя восемь дней Иисус является вторично и обращается напрямую к Фоме, показывая Ему руки и ребра и говоря: «не будь неверующим, но верующим». Сомнения и колебания исчезают одномоментно, и Фома восклицает: «Господь мой и Бог мой!».

Торжественное исповедание веры Фомы является не только кульминацией рассказа о двух явлениях воскресшего Иисуса ученикам. В каком-то смысле оно – смысловой центр всего четвертого Евангелия. Это единственное Евангелие, в котором слово «Бог» напрямую применяется к Иисусу, причем происходит это в самом первом стихе: «В начале было Слово, и Слово было у Бога, и Слово было Бог» (Ин. 1:1). Синоптики называют Иисуса Сыном Божьим и Господом, но ни один из них не называет Его Богом. У Иоанна же исповедание того, что Иисус – Бог, является исходным пунктом. От него через серию рассказов о деяниях и словах Иисуса, о Его страданиях, смерти и воскресении Иоанн приводит читателя к исповеданию, в котором сфокусирован весь основной пафос его Евангелия: Иисус – это Бог. Это исповедание вкладывается в уста Фомы, но с ним, по мысли Иоанна, должен солидаризироваться всякий читатель его Евангелия.

Слова Иисуса «блаженны невидевшие и уверовавшие» по форме напоминают целый ряд других изречений Иисуса, начинающихся словом «блаженны» (Мф. 5:3–11;Лк. 6:20–22; 10:23; 11:28; 12:37–38; 23:29). Современный исследователь предлагает видеть ключ к интерпретации рассматриваемых слов в следующих изречениях из Апокалипсиса: «Блажен читающий и слушающие слова пророчества сего и соблюдающие написанное в нем; ибо время близко» (Откр. 1:3); «Се, гряду скоро: блажен соблюдающий слова пророчества книги сей» (Откр. 22:7). Слова Иисуса относятся к тому времени, когда верующие уже не будут видеть Его физическими глазами, но будут узревать Его очами веры благодаря Его постоянному присутствии в «книге сей», то есть в Евангелии.

По днех осмих (после осьма дней) и пр. Об этом явлении воскресшаго Господа повествует только один Иоанн. «Справедливо убо в осьмый день бывают собрания в церквах, замечает при сем св. Кирилл Александрийский, где при дверях затворенных видимо и вместе невидимо является Христос — невидимо, как Бог, а видимо в теле: ибо предлагает нам для осязания плоть Свою, да твердо веруем тому, что Он истинно воздвиг Свой храм». Опять были в доме (паки бяху внутрь) — по всей вероятности, в том же доме, где и восемь дней назад явился апостолам Господь. И Фома с ними — он не чуждался уже учеников и. может быть, йод влиянием обращения с ними, пишет еписк. Михаил, тяжкое неверие и безнадежность мало помалу оставляли его душу, и она мало помалу делалась способною вновь к вере, и нужен был только один последний луч, чтобы совершенно осветить объявший душу его, мрак, и чтобы снова загорелся в ней ярким пламенем светоч веры и упования". Подай (принеси) перст твой и пр. Замечательно, что Господь буквально повторяет слова Фомы, высказанныя им в то время, когда ему сказали апостолы, что Христос воскрес, и они видели Его (25), и это, несомненно, для того, чтобы показать ему, что Он знает и его душевное состояние и то, как он отнесся к словам апостолов. «Как же, скажут, на теле нетленном являлись знаки разрушения? вопрошает св. Кирилл Александрийский. Ибо язвы на руках и ногах и прободение железа суть знаки повреждения тела, а тело Христово, преобразованное в нетление, долженствовало отложить, вместе с повреждением, и все, что относится к повреждению. Ужели хромой и в другой жизни будет хромать или кривые с одним оком воскреснут? На этот вопрос мы скажем — отвечает сам святитель — следующее; после воскресения не будет в людях никаких остатков повреждения, никаких признаков, предшествующих ему или за ним следующих; но посеянное в немощи возстанет в силе, как говорит апостол, и посеянное не в честь возстанет в славе (1 Кор. 15:43). Но как Фома требовал того для своей уверенности, то Господь Иисус Христос, чтобы не подать нам никакого повода к маловерию, так и является, как Фома требовал. Сие для того, чтобы мы правильно разумели таинство воскресения, т. е веровали бы, что воскресло не другое тело, а то самое, которое умерло на кресте". Не буди неверующим, но верующим. Этими словами Господь показывает Фоме, что он стоит на распутий, откуда идут две дороги, одна — полной веры, а другая — неверия и духовнаго ожесточения, и вот Он — воскресший Господь Его — Сам простирает к нему Свои руки, чтобы просветилась душа его верою и он снова всею душею принадлежал бы к лику Его учеников. И отвеща Фома и рече (сказал в ответ) Ему: Господь Мой, и Бог Мой! «Так скор и ревностен был к исповеданию, кто прежде казался медлительным! замечает св. Кирилл Александр. Когда Господь показал язвы от гвоздей и самый бок Свой, дух Фомы, тотчас освободясь от всякаго недоумения, утверждается. Но скажет кто либо, продолжает тот же святитель: почему так подробными знаками ум учеников приводится к вере? Недостаточно ли было для познания Христа видеть возраст тела и черты лица Его? Но это было бы еще сомнительно: ибо могли подумать, что некий дух принял образ Спасителя, и к этой мысли легко привело бы их самое прохождение чрез заключенныя двери, потому что земное тело, по своей природе, требует соразмернаго себе входа. Итак необходимо было, чтобы Господь наш И. Христос обнажил бок Свой и раны и показал кровавые знаки плоти, дабы утвердить учеников. Когда же удален всякий повод к сомнению, Фома справедливо воскликнул: Господь мой и Бог мой!» «Что особенно поразило Фому, пишет еписк. Михаил, — это не только самое явление Господа и чувственное удостоверение чрез осязание, что это действительно Он, но и — это явление Его всеведения, по которому Он повторил слова Фомы, сказанныя в Его отсутствие. Это тоже, что было ранее с Нафанаилом (Ин. 1:46—49). Как там, так и здесь сильный луч света истины с силою и быстротою проник в самую глубину души Фомы и изгнал оттуда всякую тьму, и — как иногда бывает в развитии внутренней духовной жизни — вера с низшей степени вдруг восходит на неизмеримую высоту, и Фома с такою силою, ясностию и определенностию выражает свою веру в Господа, как Мессию и Бога, как выражал ее тогда разве один Петр. Но эта вера Фомы основывалась на чувственном удостоверении. Господь открывает ему еще высший путь к вере и убеждает тех, которые достигают и достигли силы веры не тем путем, каким достиг ея Лома! Ты поверил, потому что увидел (яко видев мя, веровал еси); блаженны невидевшие и уверовавшие. Так как вера и прочих учеников в воскресение Господа утвердилась видением Его и осязанием (Лк. 24:39 и др.); то слово, обращенное теперь к Фоме, относится хотя и не в такой степени, (так как неверие Фомы было сильнее), и к ним, и Он Сам упрекал их за неверие и жестоко сердие, что, видевши Его воскресшаго, но поверили» (Мк. 16:14). «Слова Спасителя: Блаженни невидевшие и веровавшие исполнены великаго провидения и величайшую приносят нам пользу, пишет св. Кирилл Александрийский. Господь знал, что будут такие, кои не станут признавать воскресения мертвых и скажут: и мы желаем видеть и осязать так же, как Фома, присвояя себе это орано по подражанию ученику Спасителя. Сие-то падение предотвращает Христос, когда говорит: блажени невидевшие и веровавшие. И справедливо: ибо для видящаго нет никакого повода к сомнению; но кто верует тому, что не видит, а слышит о том от учителей, тот отлично почитает Того, в Кого верует. Блаженны убо все, кои веровали посредством проповеди апостолов, очевидных свидетелей и слушателей Слова". «Мера в целом мире была бы и невозможна, замечает еписк. Михаил, без постоянно продолжающагося чуда явления Христова каждому частному человеку, если бы каждый для своей веры требовал того же, чего требовал Фома. Такой ход и развитие Божественнаго дела на земле невозможны, и Господь ублажает тех, кто другим путем достигает веры, — путем доверия свидетельству, слову, учению. Не лишается ублажения и блаженства путь веры Фомин, но указывается лучший путь веры». «Сказал это, т. е. блаженны не видевшие и уверовавшие, пишет блаж. Феофилакт, не с тем, чтобы Фому лишить блаженства, но чтобы утешить невидевших; ибо многие говорят: блаженны очи, видевшие Господа. Он утешает тех, говоря, что более блаженства в том, чтобы не видеть и веровать". «Есть три рода людей но отношению к язычеству, пишет один духовн. писатель но поводу слов Господа: блаженны не вгидшшие и уверовавшие: одни видят, и не верует, другие видят, и веруют, третьи не видят, и веруют. По слову Спасителя, блаженнее всех невидевшие и уверовавшие. Следовательно, не столь блаженны те, которые видя веровали; а окаянны те, которые и видят и не веруют. Кто же те, которые и видят и не веру ют V Фарисеи и книжники, упорно противившиеся евангельской истине, были точно такие. Нот, что производит самолюбие и гордость! Не близки ли к такому погибельному состоянию и те из называющих себя христианами, которые и при свете Евангелия, и при свете разума, часто просвещеннаго, образованнаго, не хотят веровать тому, чему верят души простыя? Несчастные! Они думают посредством ю верия возвысить себя пред другими; а на самом деле как это много унижает их»! (Воскр. Чт. ч. 1). В лице Фомы, замечает еписк. Михаил, исторгнуть последний росток неверия в обществе ближайших учеников Господа, и великим изречением Фоме указан новый путь достижения веры, который и будет единственно возможным вскоре, по телесном вознесении Господа от земли на небо к Отцу. Это изречение есть как бы указание окончания евангельской истории и начала апостольской истории, и св. Иоанн вслед затем делает заключение своей евангельской книге, так что последняя глава Евангелия его есть особое прибавление, быть может, сделанное им после, с присовокуплением новаго заключения целой книги".

Когда Фома, удостоверившись, успокоился и воскликнул: «Господь мой и Бог мой!»...

* * *

Итак, Фома, кос­нувшись Владычных рук и божественного бока, исполнившись вместе страха и большой радости от созерцания (того), чего желал, — тотчас побуждает свой язык к хвалебной песне, взывая к Господу: «Господь мой и Бог мой!». Ты Господь и Бог, Ты человек и человеколюбец, Ты дивный и необы­чайный врач природы; не железом отсекаешь страсти, не огнём прижигаешь раны, не от трав собираешь врачебную силу, не видимыми повязываешь тяжкие раны повязками; у Тебя — невидимые повязки милосердия, невидимо связывающие разделённое, — у Тебя слово, острее железа, — у Тебя изречение, силь­нее огня, — у Тебя мановение, удобнее врачевства. Как мироустроитель, Ты без труда освящаешь творение, — как создатель, без усилия перестраиваешь создания. Ты очистил от проказы, как пожелал, Ты сделал хромых быстрыми, Ты сделал, что расслабленные носят свои постели, Ты повелел слепым от рождения смыть с себя мрак, Ты изгнал демонов из Своих творений, Ты удержан был врагами по желанию, Ты по желанию потерпел по плоти всё от иудеев из-за меня, «Господь мой и Бог мой!».

Я узнал моего Владыку, узнал моего ловца и стража, узнал моего Царя и Господа, — «Господь мой и Бог мой!». Владыка, верую в Твоё домоправление, верую в Твоё снисхождение, верую в Твоё принятие власти надо мною, верую в Твой поклоняемый крест, верую в Твои страдания по плоти, верую в Твою тридневную смерть, верую в Твое воскресение; не буду, наконец, больше любознательным; верую, и более не буду отдавать отчёта; верую, и более не буду взвешивать; верую, и более не буду старательно исследовать; верю своим глазам, верю своей правой руке. Я научился, что не нужно отдавать отчета в (том), что я увидел; научился не спорить, поклоняться (тому), что я осязал; знаю одного Господа и Бога, Владыку Христа, Которому слава и держава во веки веков, Аминь.

* * *

Повинуясь закону Церкви, я собрался с силами и взошел на это седалище. Но меня подавляет величие предмета: я недоумеваю и совершенно затрудняюсь, как мне взяться за дело и в каком роде повести речь. Проповедовать ли о Фоме как о живом? Но гробница его возвещает об его смерти. Говорить ли о нем как о мертвом? Но тогда против меня свидетельствуют дела его. Он и мертв, и бессмертен; он умер как человек, и обтекает мир как ангел; и страдания потерпел, и со страстями борется; и лежит внизу, и радуется наверху. Ничто не могло его скрыть, никакое место его не утаило: он просвещает вселенную. Он принял погребение, но повсюду сияет, как солнце; останки праведного победили землю и оказались пространнее создания; благодать посеяла его во всем мире. Все племена причастны Фоме: он наполнил весь мир и везде остается целым; на всю землю распространилась слава его и в концах вселенной воздвигнуты им победные знаки. Как мне назвать его? Солнцем? Но для него нет ночи. Звездою? Но он не меркнет и днем. Во всякое время он озаряет создание, всякий мрак побеждает во вселенной. С ним нет уже ночи, тьма им не овладевает, река не удерживает, море поглотить его не может, океан его знает, варвары чтут Фому. Все народы сегодня празднуют и его слова, как бы какой дар, приносят Владыке. «Господь мой и Бог мой»! Родич мой и Творец мой, Избавитель мой и Царь мой! Вот чему научил нас Фома, вот что оставил он нам в наследство, как детям! Человеческий род дорожит его словами, как сокровищем, все люди за них держатся крепко. Известны эти слова и ангелам: и для них это исповедание служит как бы якорем. Вся тварь украшается его учением, как венцом. Только один Арий чуждается этого слова, один он лишен этого наследия, один не разделяет с Фомой веры во Христа как Господа, не признает Его вместе с ним Богом, называет рабом Владыку, тварью — сияние, незаконным — законного, созданием — Создателя; не называет Владыку Господом и Богом, не переносит истины, не соглашается с Фомой, не последует праведнику. А между тем и он почитает настоящий его день и празднует его вместе со всею вселенной, причисляя самого себя к друзьям Фомы. Но не обманывает порок добродетели, не соглашается с путеводителем истины тот, кто заблуждается. Знает пастух зверя, знает охотник волка, знает кормчий волну, знает пристань бурю, знает полководец врага, знает Фома Ария, знает — и преследует его. Не принимает апостол чести от богохульника, не входит в вертеп убийц, не соглашается с ними, отвращается от собрания беззаконных, гнушается голоса, ему противоборствующего, ненавидит уста, говорящие против Бога неправду (Пс. 74:6), отвергает язык, не именующий Христа Господом, и взывает к нему от всей вселенной: Арий, зачем меня прославляешь? Зачем утучняешь маслом мою голову? Зачем празднуешь мой день, беззаконник? Я не принимаю твоей похвалы, не соглашаюсь с твоей суетной верой, не признаю твоего беззаконного учения. Не почитай меня, нанося бесчестие Создателю; не принимаю я чести, порождающей бесчестие. Если ты Владыку оскорбляешь, зачем почитаешь меня, раба? Если моей веры не разделяешь, зачем празднуешь мою память? Если не соглашаешься со мной, зачем входишь в общение с моим гробом? Я научен (исповедывать) Христа Господом и Богом; я осязал рукой, и нашел истину, я удостоверился собственными перстами; не с чужих слов я проповедую, не по слуху говорю о чуде, не поверил я тем, которые мне сказали: «мы видели Господа» (Ин. 20:25); я не соглашался с апостолами, отстранил Петра, пытавшегося научить меня; я сказал ему: человек, что смущаешь ты меня, к чему мне слово, когда нет дела, зачем требуешь, чтобы я верил на слово? Если не увижу, не поверю. Ты увидел, пусть увижу и я; ты убежден, дай убедиться и мне; ты научился, хочу научиться и я. Пусть увижу то, что мне предстоит проповедовать — и я буду проповедовать. Никто не проповедует по слуху, никто не предлагает учения, почерпнутого из молвы, никто не захочет слушать меня, говорящего с твоих слов. Если меня спросят: правда ли, что Христос воскрес? — что мне сказать? Если я скажу: Петр говорит, что воскрес, — кто мне поверит? Пусть я увижу, и тогда буду проповедовать; пусть научусь, и буду учить; пусть удостоверюсь, и тогда поверю. Тогда и я мог бы сказать о себе: Фома апостол не от людей и не чрез людей. И вот, когда я говорил это, явился Господь, и тотчас разрешил спор. Он сказал мне, что с тобой, Фома? Что ты споришь с Петром? Что препираешься с друзьями? Поди сюда, познай чудо опытом, научись воскресению самым делом; подай руку твою и осмотри тело. Если вместишь, держи; если имеешь чистые персты, осяжи раны; если веришь, будешь иметь успех, если же только противоречишь, не найдешь; если не веришь, не узнаешь; если сомневаешься, не воспримешь того, что страдало; если водишься страстью, не уразумеешь бесстрастного. Услышав это, я очистил свою душу от неверия, разрешил сомнение мысли, воспринял убежденный ум. Я осязал тело с радостью и трепетом, вместе с перстами удовлетворил и внутреннее сердце и почувствовал двойную силу. Я прикасался и видел, осязал рукою тело, а душою видел Бога, и внешнее я нашел удивительным, а внутреннее страшным, видимое великим, а постигаемое умом — чудесным. Тогда-то, пораженный всем тем, что воспринял, воскликнул я: «Господь мой и Бог мой». Действительно, я ничего не находил в нем рабского, ни в чем не видел уничижения; и то, что одной природы с нами, у Него блистало, и божественное сверкало; и носимое было возвышено, и носящее прославлено; и тогда как мыслимы были два предмета, лицо поклоняемое было одно. Это я постиг опытом, это добыл перстом, это уразумел душою. Ты же, Арий, откуда научился своей хуле, откуда познал то, что проповедуешь? Осязал ли ты Христа, как осязал я? Простирал ли к Нему свою руку? Исследовал ли его раны? Можешь ли сослаться в подтверждение на свои персты? Обнимал ли ты Господа? Какою рукою? Не той ли, которой ограбил апостолов? Не той ли, которой принял добычу варвара? Не той ли, которой получил мзду нечестия? Не той ли, которой расплавлял сосуды? Ею ли ты осязал Христа? Да не будет! Не так несправедлив Владыка, не так неблагоразумен Христос, чтобы тебе вверить собственную плоть. Ты не обнимал Того, Кого отверг; не осязал Того, Кого возненавидел; не исследовал Того, Кого умалил. Если бы ты исследовал, ты бы не унизил; если бы хорошо рассмотрел, не истолковал бы так дурно. Прочь со своим нечестием, низвергнись со своими союзниками! Вот я уже и ниспроверг один твой оплот, вот я освободил Фракию от твоей власти; еще немного и я уничтожу тебя везде, еще немного, и я изгоню тебя из всей вселенной. Теперь я поразил тебя во главу, а вот и запад освобожу от твоего безумия. О, блаженный Фома! Исполни же свои слова на деле, оправдай их доброе начало, подкрепи таким же концом. Освободи и запад, как ты освободил Фракию. Пусть и разбойник будет обезглавлен подобно мятежнику. Увенчай царя победой, даруй миру мир, вознагради усердие молящихся, прими мольбы всего города: ведь все возрасты городского населения имеют перед тобой своих представителей. Старики и юноши припадают к твоему гробу, девицы и отроки обнимают твое тело, младенцы подобно птенцам обращают к тебе раскрытые рты. Не пренебреги этим зрелищем, не оставь наш труд тщетным, дай нам награду, достойную наших усилий! Ничего особенного мы от тебя и не требуем; просим того, что ты имеешь; ищем того, что ты даешь; желаем того, что желательно и тебе самому. Желаем, чтобы враг был поражен, Арий был низложен, царь увенчан, и мир обращен ко Христу; чтобы Христос был прославлен и от всей в совокупности вселенной Ему возглашалось: «Господь мой и Бог мой»! Ему слава, честь и держава во веки веков. Аминь.

* * *

И вот Фома, коснувшись Владычних рук и божественного ребра и исполнившись одновременно и страха и радости при виде того, что представилось его глазам, тотчас воспевает Господу и восклицает: «Господь мой и Бог мой»! Ты — Господь и Бога, Ты — человек и Человеколюбец! Ты — врач природы — чудесный и необычайный! Ты не посекаешь страдания железом, не прижигаешь раны огнем, не составляешь лекарств из трав, не налагаешь видимых повязок на страждущие члены. Ты имеешь невидимые узы сострадания, невидимо связывающие все расслабленное. Твоя мысль острее железа; Твое слово сильнее огня; Твое мновение действеннее всякого лекарства. Как Творец, Ты без труда освящаешь творение; как Создатель, без усилий преобразуешь создание. «Господь мой и Бог мой»! По Твоей воле прокаженные очищались, хромые начинали ходить, расслабленные оказывались в силах носить свои постели, слепорожденные прозревали от омовения, демоны убегали; но Ты допустил, чтобы Тебя схватили Твои враги и добровольно претерпел от иудеев по плоти все ради меня. «Господь мой и Бог мой»! Ты — Бог мой и Господь, Ты — предвечный и вместе временный, Ты — небесный и вместе земной, Ты — невидимый и видимый; Ты не имеешь образа и воспринял мой образ, Ты не имеешь тела и облечен этим телом; Ты Бог воистину и человек неложно; Ты в утробе Девы, но Ты же и в недрах Отца; Ты с Отцом на небе и ради нас на кресте; Ты прежде веков восседаешь на царском престоле, но Ты же гвоздями пригвождаешься к древу; Ты бесстрастен по духу, но претерпел страсть по плоти; Ты бессмертен, как единосущный Отцу, но и смертен, как единосущный нам; Ты во гробе, но ты и на херувимах; Ты и в смерти явился подателем жизни, и с мертвыми вменяясь освобождаешь мертвых; Ты остаешься мертвым тридневно и пребываешь совечным Рождающему Тебя; Ты восстановил храм тела Твоего, и восстал сам Своею силою, как Бог; Ты с нами по плоти и прежде всех веков с Отцом; Ты и на небесах горе, Ты и на земле, Ты всю тварь назираешь как Бог; Ты повсюду, Ты наполняешь все; Ты сейчас в моих объятиях, но в Твоей руке содержится все. Я смотрю на Тебя телесными глазами, но созерцаю и очами веры; нахожу в Тебе то, что получил Ты от меня, но познаю и то, что имеешь ты от Отца — Твое неизреченное божество. Исповедую Тебя единым Господом и Богом. Я убедился, что Ты — единый существуешь так и иначе, но не признаю Тебя таким и иным. Я не разделяю неразделимого, не разлучаю неразлучного, не секу несекомого; и что вижу, и что обнимаю, и что мыслю — все выражаю я одним восклицанием: «Господь мой и Бог мой»! Ты Своим снисхождением извел душу мою из бездны неверия; Ты рабствовавших людей сделал свободными; Ты осудил грех в безгрешной Твоей плоти; Ты попрал дьявола, когда восхотел; Ты сокрушил все его разженные стрелы; Ты смерть умертвил смертью; Ты нетлением Своим истребил тление; Ты воскресением Своим восстановил для нас воскресение; Свой тридневный гроб Ты оставил на земле залогом воскресения мертвых; Ты людей сделал небесными; Ты землю сделал светлее неба; Ты — одним словом — все переменил к лучшему; будучи Богом, Ты сделался человеком, чтобы человека сделать Богом; Ты — «Господь мой и Бог мой»!

Фома, когда прикоснулся к плоти, поверил, что прикоснулся к Богу, сказав: Господь мой и Бог мой! Ведь все они исповедовали Христа единого, чтобы не сделать из Него двоих. Вот в Него и веруй: веруй, что Иисус Христос, Господь всяческих, Единородный и Первенец, есть и Творец всех вещей и Хранитель человеков; что Он же прежде — Создатель всего мира, а затем — Искупитель человеческого рода!

В свете формального анализа второе явление оказывается построенным совершенно так же, как первое. Ученики, как и в первом случае, все в сборе, с участием на этот раз и Фомы (Ин. 20:26). Господь является «дверями затворенными», становится посередине и говорит:"...мир вам" (Ин. 20:26). Все, как в первом случае. Тема отрывка – неверие и обращение Формы. Фома требует чувственного опыта (Ин. 20:25), и Господь его ему предоставляет, с буквальной точностью исполняя его требование (Ин. 20:27). Потрясенный Фома исповедует свою веру:«Господь мой и Бог мой» (Ин. 20:28). И Иисус ублажает «не видевших и поверивших» (Ин. 20:29).

Близкий параллелизм двух явлений заставляет думать, что евангелист прибавил к первому второе, чтобы убедить читателей устами уверовавшего Фомы в том, что явившийся ученикам и преподавший им дар Святого Духа есть действительно Иисус, их Господь и Бог. Служебное значение второго явления подчеркивает основоположное значение первого и полагает ударение на нем.

Но оба явления, особенно второе, возбуждают ряд богословских вопросов, существенных для уразумения Ин. и потому требующих нашего внимания.

Если первое явление Иисуса ученикам неизбежно понимается в контексте как явление Его в Святом Духе, то таким же явлением в Святом Духе представляется и Его второе явление, с которым связано обращение Фомы. Господь пребывает в Церкви во Святом Духе, и Его присутствие в Церкви являет Святой Дух. Об этом свидетельствует многообразный опыт Церкви начиная с Ее сознания себя телом Христовым и жилищем Духа, свидетельствует Евхаристия, в которой члены Церкви причащаются хлеба и вина, ставших истинным Телом и истинной Кровью Христовыми чрез призывание Святого Духа. Свидетельствует, в благодарении Святого Духа, опыт молитвы, достигающий своей вершины в мистическом единении со Христом. Свидетельствует Богодухновенность Писания: в Ветхом Завете – о Христе грядущем, в Новом Завете – о Христе пришедшем, и еще многое другое. Но если Христос пребывает в Церкви, то Он может и являться верующим во Святом Духе. К таким явлениям Христовым после Вознесения надо отнести на страницах Нового Завета прежде всего явление Его апостолу Павлу (Деян. 9 и пар.), о чем он и сам недвусмысленно говорит в 1Кор. 15. Случай апостола Павла доказывает возможность таких явлений по Вознесении и позволяет отнести к ним, опять-таки на страницах Нового Завета, явление Господа Стефану (ср. Деян. 7:55–56) и Его явление тайнозрителю Иоанну (Откр. 1), а равно и некоторые другие. Попытка провести различие между явлениями и видениями вызывает возражение, а потому и не решает вопроса. И Господь продолжает являться своим верным рабам и до нашего времени.

Такими явлениями Христа во Святом Духе представляются, как сказано, и оба явления Его ученикам, которые были предметом нашего внимания.

Но встает вопрос: не содержит ли евангельское повествование иных указаний, по которым мы могли бы заключить, какое явление Христа в опыте Церкви, преимущественно перед всяким иным, отвечало бы мысли и ожиданию евангелиста?

Святой Кирилл Александрийский сближал прикосновение Фомы с «евлогией», то есть Евхаристией в его терминологии. Это же сближение вытекает из сопоставления некоторых литургических текстов. В службе святому апостолу Фоме в неделю Антипасхи и на протяжении всей последующей седмицы прикосновение Фомы сравнивается с прикосновением к огню, который, однако, не опалил его руки. И эту же мысль мы встречаем повторно в последовании ко Святому Причащению (ср. Канон, гл. 2, песнь 8 и молитва Симеона Нового Богослова): причащение – это огонь, причащающийся – трава, и огонь его не опаляет. Совпадение оправдывает толкование прикосновения Фомы в литургических текстах как прикосновение евхаристическое.

Строго говоря, так ставить вопрос нельзя. Речь идет о толковании Ин. , – а в Ин. мы даже не знаем, прикоснулся ли Фома к ранам Христовым или нет. И совсем не встает вопрос о символическом толковании его прикосновения как образ некоего иного общения. Но евангелисту Иоанну могло быть действительно близко понимание общения Фомы с возвратившимся Господом в смысле общения евхаристического. Это вытекает из общего контекста Евангелия. Мы вспоминаем, что в евхаристическом учении гл. VI-я его сближает с Вознесением, точнее с Восхождением и с животворящей силою Духа (ср. ст. 62–63). В Евхаристическом контексте действование Духа поставляется в зависимость от Восхождения Иисуса. Когда Господь призвал к общению Фому, Его Восхождение уже совершилось. Он возвратился во Святом Духе и на фоне гл. VI евхаристическое общение было той формой общения, которую действительно преимущественно перед всякой иной должно было предпочесть сознание евангелиста. Прочее восполняет, и продолжает восполнять, неиссякающий опыт Церкви.

Недавно медлительный в деле веры в Него оказывается быстрым в исповедании и в весьма непродолжительное время исцеляется (от маловерия). Только ведь восемь дней прошло, и все препятствия со стороны маловерия были упразднены Христом, показавшим язвы гвоздиные и самый бок.

Но, быть может, на это кто-либо скажет: почему же, скажи мне, ум святых учеников проходит чрез столь тонкое изыскание и тщательное исследование? Разве для доказательства истинности воскресения из мертвых и признания Господа не было бы достаточно вида тела, черт лица, меры роста? Что же скажем на это?

Божественные ученики имели ум, не свободный от сомнения, хотя и видели Господа. Они думали, что это не есть действительно Тот Самый, Кто некогда пребывал с ними и сожительствовал и повешен был на древе, но, напротив, – дух, искусно подделавшийся под образ Спасителя и обманно принявший очертания того вида, какой они знали. Впрочем, они впали в такое мнение не без некоторой основательной причины к этому. Ведь так как Он прошел чрез запертые двери, между тем как земное и вещественное тело требует себе достаточного пространства для входа и нуждается в такой широте домовых входов, какова величина каждого тела, то поэтому и весьма благополезно Господь наш Иисус Христос обнажил Фоме бок Свой и ясно показал раны на теле, удостоверяя чрез него всех. Ведь хотя и одного святого Фомы раздается речь: «Ежели не вложу рук моих и (не) увижу язвы гвоздиныя, и (не) вложу руки моей в бок Его, не поверю» (Ин. 20:25), но то была вина неверия общая, вероятно, всем, и ум других учеников мы найдем не свободным от смущения, хотя они и говорили святому Фоме: «Мы видели Господа».

Что это наше рассуждение не лишено истины, это нетрудно узнать из того, что сказал нам об этом божественный Лука: «Когда они говорили, стал посреди их», очевидно Сам Христос, «и говорит им: мир вам. Они же, убоявшись и быв в страхе, думали, что духа видят. И сказал им: что смущаетесь и для чего мысли (эти) входят в сердца ваши? Посмотрите руки Мои и ноги Мои – это Я Сам, – осяжите Меня и осмотрите, ибо дух плоти и костей не имеет, как Меня видите имеющим. И это сказав, показал им руки и ноги. Когда же еще не верили они и дивились от радости, сказал им: имеете ли что съедобное здесь? Они же подали Ему, – говорит, – рыбы печеной часть и от пчелиного меда. И, приняв, пред ними ел» (Лк. 24:36–43). Смотри, как устраняет колебание неверия не в одном только блаженном Фоме, но этим недугом страдал и ум других Апостолов. Вот, замечая их маловерие даже и после видения крестных язв, думал, что их надо убеждать и другим средством, никоим образом не подобающим духу, но, напротив, соответствующим собственно земным телам и природе плотской. Он вкусил принесенную рыбку или часть от нее.

Но то и другое было делом как бы необходимости, что докажем далее. Ведь после воскресения Святой Плоти, хотя, без сомнения, уже не оставалось в ней совсем тления, как скоро ожила для нетления, а также и не должна была считаться нуждающеюся в обычной пище, как прежде, однако ж показал язвы гвоздиные и не отказался принять пищи, чтобы укоренить твердо великую тайну Воскресения и насадить в душах всех нас веру в нее. Совершает же Он нечто совершенно чуждое природе духов. Ведь язвы гвоздиные, следы ран и принятие телесной пищи разве могут каким-либо образом принадлежать духу совершенно чистому и не соединенному с плотью, которой по требованию ее природы вполне свойственно и это все?

Итак, чтобы не думали некоторые, что Господь восстал чистым духом, и чтобы не веровали, что восстало неосязаемое тело, тенеобразное и воздушное, которое некоторые называют духовным, но именно то самое, что посеяно в тлении, по слову Павла (1 Кор. 15:42), – Он делал и показывал то, что было свойственно вещественному телу.

Не уклонится, впрочем, от надлежащего смысла и сказанное нами прежде, что блаженный ученик не веровал не столько по причине слабости своей души, сколько от сильной радости, что узнал это. Так и блаженный Лука, как мы слышали, говорит и о всех других, что «когда не верили они и дивились от радости» (Лк. 24:41). Итак, удивление вызывало в учениках медлительность в вере.

Но так как неверие было, наконец, беспричинным у смотревших, то поэтому блаженный Фома делает правильнейшее исповедание в словах: «Господь мой и Бог мой!» Тому, кто есть Господь по природе и имеет власть над всем, подобает истинно и бесспорно и быть Богом, точно так же, как, без сомнения, и Тому, Кто есть Бог по природе, является присущею и сила владычества над всем и обладание славою господства.

Должно обратить внимание на то, что отдельно и с членом говорит: «Господь мой и Бог мой: ὁ Κύϱιός μου ϰαὶ ὁ Θεός μου. Не просто сказал (без члена): Κύϱιός μου ϰαὶ Θεός μου", чтобы кто не подумал, что, по подобию с нами или святыми Ангелами, он называет Его Господом и Богом, ибо многие суть на небе и на земле господа и боги, как научил нас премудрый Павел (1 Кор. 8:5), но, называя Его Единым Господом отдельно и Богом как рожденного от Господа и Бога Отца по природе, говорит: «ὁ Κύϱιός μου ϰαὶ ὁ Θεός μου – Господь мой и Бог мой». Но, что еще важнее для доказательства истины, Спаситель хотя и слышал эти слова Своего ученика, думавшего и веровавшего, что Он есть истинно Господь и Бог, однако не почитал должным порицать его за это. Напротив, Он похвалял так веровавшего, и вполне, конечно, справедливо, в истинности чего ты весьма легко можешь убедиться. Ведь к так веровавшему и думавшему Он в конце Евангелия говорит: «Шедше научите все народы» (Мф. 28:19). Если же имевшему такое мнение Он повелевает учить все народы и сделал его вселенским тайноводителем, то желает, чтобы мы имели не другую веру, ибо Он действительно есть Господь по природе и Бог и тогда, когда стал человеком. В самом деле, прими во внимание, что после осязания рук, ног и бока принес Ему Фома свое исповедание, таким образом не разделив Еммануила на двоицу сынов, но признавая Одного и Того же с плотию, ибо один Господь Иисус Христос, по Писаниям (1 Кор. 8:6; Еф. 4:5; Иуд. 1:4).

– Господь мой и Бог мой! – воскликнул Фома – Вряд ли Фома действительно прикоснулся к Иисусу. Явление воскресшего Иисуса и обращенные к нему слова так потрясли Фому, что ему не понадобились дальнейшие доказательства. Он тут же исповедует веру в Иисуса, потому что его слова означают, что Фома признает Иисуса своим Господом и своим Богом. Это не только признание реальности воскресения Иисуса, но и осознание того, кто такой Иисус. Причем это не теоретическое богословское утверждение, но горячая личная вера: Иисус – это Господь Фомы. Здесь слово Господь не означает почетный титул, с которым ученики обращались к своему Учителю. Это значит, что отныне Фома отдает Ему себя в полное распоряжение, он будет исполнять Его волю и радостно служить Ему. Как известно, первым христианским символом веры были слова «Иисус Христос – Господь» (Рим. 10:9; 1 Кор. 12:3). До этого Господом назывался один только Бог, и это означало веру Церкви, что Иисус отныне восседает по правую руку Бога и что Бог даровал Ему Свое имя (ср. Флп. 2:9-11). Фоме открылось то, что евангелист поместил в самое начало своего Евангелия: «Он был с Богом, и Он был Бог» (1:1). Скорее всего, Фома, назвав Иисуса своим Богом, был еще очень далек от христологических определений более позднего времени. Евангелие нигде не ставит своей целью утверждение Божественной природы Иисуса. Ведь сам Иисус недавно назвал Отца Своим Богом (20:17). Фома своим исповеданием исполнил слова Иисуса: «чтобы все чтили Сына точно так же, как чтят Отца» (5:23).

Есть и еще одно замечание: император Домициан (81-96 гг.), во время правления которого появилось это Евангелие, официально потребовал, чтобы к нему обращались «наш господин и бог». Вполне вероятно, что евангелист Иоанн хотел подчеркнуть, что для последователей Христа есть лишь один Господь и Бог.

Такова точка зрения подавляющего большинства современных экзегетов. Но подобное понимание было не всегда: согласно Феодору Мопсуетскому, это – восклицание, а Пятый вселенский собор (553 г.) определил слова Фомы как хвалебную молитву Богу.

+++Кузнецова В. Н. Евангелие от Иоанна. Комментарий. М.: 2010. С. 455++

В первый день следующей недели (воскресенье уже сделалось первым днем недели, и он стал священным для сердца апостолов) все одиннадцать учеников опять собрались вместе за запертыми дверями. Христос явился им опять и после обычного приветствия и благословения подозвал Фому и велел ему подать палец свой и вложить в раны от гвоздей, протянуть руку и вложить в ребра Его и не быть «неверующим, но верующим». – «Господь мой и Бог мой», с пылом убеждённости воскликнул тогда недоверчивый апостол. «Ты поверил, сказал ему Христос, потому что увидел Меня; блаженны не видевшие и уверовавшие».

 После восьми дней в том же доме опять было собрание учеников, в котором присутствовал Фома. Как и прежде из опасения иудеев, двери были заперты. Пришел Иисус, стал посреди и сказал: мир вам! всеведущий знал душевный недуг Фомы, видел также искреннее стремление его к истине, а посему, наказав малое неверие кратким лишением радости, позволил ему, но замечанию митрополита Филарета Московского, «собственными, так сказать, руками взять радость воскресения из живоносных ран воскресшего тела». Принеси перст твой семо и виждь руце Мои, – сказал Господь недугующему неверием апостолу, вполне согласно с желанием, выраженным им, – принеси руку твою и вложи в ребра Моя, и не буди неверен, но верен. «тело столь тонкое и легкое, что вошло сквозь затворенные двери, – по толкованию святителя Иоанна Златоуста, – очевидно, чуждо было всякой дебелости, но Христос показывает его таким для того, чтобы уверить в воскресении и научить, что именно был распят и не другой воскрес вместо Его». Фома осязает воскресшего «десницею любопытною», и это не простое, только внешнее осязание, но живое прикосновение «к открытым, так сказать, устиям внутреннего источника жизни» (свт. Филарет, митрополит Московский), воскрешает в жизнь веры полуумерщвленного неверием апостола. Господь мой и Бог мой! – воскликнул Фома в радостном восторге. Отвечая ему, Господь в поучение всем родам и векам высказал закон нравственного Царства Божия, по которому «чем очевиднее знамение, тем менее достоинство веры» (свт. Иоанн Златоуст), и, не одобряя в верующих искания очевидных, удостоверяющих доказательств, дал преимущество вере, которая их не требует: яко видев Мя веровал еси: блажени не видевшии, и веровавше. В лике апостольском был один ученик, которому уже принадлежала полнота веры: это апостол Иоанн. Вошедши в гроб, он увидел отсутствие тела Христова и лежащие пелены, и тотчас в глубине любящего сердца ощутил, что жив возлюбленный (Ин. 20:8). «кажется, можно видеть, – говорит святитель Филарет Московский, – как Господь взором укорения взирает на Фому и глаголет: видев Мя веровал еси, потом обращает взор одобрения на Иоанна, и хотя не открыто к его имени, но тем не менее внятно к его сердцу продолжает: блажени не видевшии, и веровавше ». Прочие апостолы, заслужив еще прежде упрек Господа в неверии и жестокосердии (Мк. 16:14), также утвердились в вере видением воскресшего (Лк. 24:36–48), а посему слово, сказанное Фоме, косвенно относилось и к ним, относится и ко всем, ищущим наглядных и очевидных знамений веры.

Повествование об этом явлении Господа святой евангелист заключает общим замечанием о делах Христовых во время земной жизни Его: многа же и ина знамения сотвори Иисус пред ученики Своими, яже не суть писана в книгах сих. Сия же писана быша, да веруете, яко Иисус есть Христос Сын Божий, и да верующе, живот имате во имя Его.

10) Но испытающий (сердца и) утробы, увидев Фому сокрушеннаго сердцем, как некогда мытаря, умилосердился, восклицая (к нему): «вложи сюда руку свою. Скажи мне, для чего ты сомневаешься, маловерный? Какое из (претерпенных) Мною страданий соделало тебя неверным? Распятие, ила умерщвление? Или самое воскресение (Мое)? Доколе сомневаешься о Мне? Тот, Котораго ты сильно желал видеть, — вот Он: созерцая Его, воскликни: Ты Господь и Бог наш».

11) (Ὕπνον) «Сном уснул Я в малом гробе, и после трех (дней) ожил. Для тебя, и тебе подобных, Я лежал во гробе; а ты, вместо благодарности, принес Мне неверие. Ибо Я слышал, что сказал ты братиям своим». От сих слов Фома пришел в ужас, и возопил: «Не порицай меня, Спаситель! Ибо я всегда верую Тебе, но мне не радостно веровать Петру и прочим: ибо я знал их хотя нелгущими, но, в час опасности, боящимися сказать: Ты Господь и Бог наш».

12) (Ῥῖψαι) Тогда Всесозерцающий, видя, что Фома хочет снять с себя вину неверия, отвечал к нему: «И ты был вместе с ними в то время, о котором сделал намек Мне. Ибо все оставили страдать Меня одного. Время тогда было трудное, близнец, — не обвиняй (никого). О сем и Писание говорит: Поражу пастыря, и разыдутся овцы стада (Зах. 13:7; Мф. 26:31. Ты пойми, о чем Я говорю и о чем предсказывал Я. Ты хочешь осязать Меня? Осяжи, говоря: Ты Господь и Бог наш».

13) (Ὧ τοῦ ταύματος) О чудо! О снисхождение! О безмерная кротость! Не прикосновенный осязается; Владыка (дозволяет) держать Себя рабу, и показывает служителю (Своему) раны, от которых в то время поколебалась вся тварь! И Фома, сподобившийся столь великих даров, про· стирает моление к Сподобившему, говоря: «Прости мне, Владыко, мое дерзновение; пощади былие (травное); освободи меня от тяжести, да облегчусь от неверия, да с верою возопию к Тебе: Ты Господь и Бог наш».

14) (Μεῖνον) «Пребуди, Господи, сегодня до тех пор, пока я наслаждусь (лицезрением) Тебя; преисполни меня (верою), чтобы я был Твой. Ты подъял чуждаго (разбойника), — подъими Своего, и покажи мне язвы Твои, дабы, как из источника, черпал я (из них), и пил. Не сожги меня, Спаситель: ибо Ты Огнь по естеству (Своему), а по воле Своей Ты — то Тело, Которым соделался. Открой (мне) Себя, молюся; приими, Спаситель, меня смиреннаго (ὅσον ὃσον), как кровоточивую; не край одежды (Твоей) я держу (теперь), — я прикасаюсь к Тебе (Самому), говоря: Ты Господь и Бог наш».

15) (Ἂπαξ) — «Я сказал тебе, добрый учениче, однажды: будь верен, а не неверен; не бойся: ибо Я не сожигаю тебя, Я сохраняю (сущих) во Мне (жизнию во Христе). Я показал (тебе), что чрез сие Я изображаю (πράττειν) Вавилонскую пещь, (которая не сожигала отроков); посему тем более, научая тебя, Я это не сделаю. Не слабее ли ты блудницы грешницы, помазавшей некогда главу Мою миром, и (своими) власами отершей святые ноги Мои? Итак поди сюда, возлюбленный; не помазывай Меня миром, но облагоухай сам себя, с верою вопия ко Мне: Ты Господь и Бог наш».

16) (Ναὶ) — «По истине, Человеколюбче, помажу Тебя миром и я, как прежде блудница; я не прихожу к мировару, вопия: дай мне мира! Веру приношу к Тебе, имеющему, выше чем миро, благодать — (Божественное) ребро, которое держа, я наслаждаюсь блаженством. Прославлю я, Христе, Твое верное снисхождение (к падшему человечеству), как вочеловечился Ты, дабы избавить человека, котораго Ты создал, от суеты идольской, и как Ты дозволил, чтобы Тебя заушали, — дабы освободить меня от страстей, вопиющаго (к Тебе): Ты Господь и Бог наш».

Внимание! Это толкование осуждено Православной Церковью на V Вселенском соборе за ересь - еп. Феодор Мопсуэстийский не признавал Иисуса и Бога Сына одним и тем же Лицом! Это пример того, как НЕЛЬЗЯ богословствовать:

Фома тщательно исследовал Его, а когда убедился в истинности, исповедался в своей неправоте, говоря: Господь мой и Бог мой! Что же это значит? Фома, прежде не веривший, что Спаситель воскрес из мертвых, ныне называет Его Господом и Богом? Это маловероятно. Фома, сомневающийся ученик, не называет Господом и Богом Того, к Кому прикоснулся — знание о воскресении не научило его тому, что Воскресший есть Бог. Скорее, он воздавал хвалу Богу за явленное чудо, будучи сам поражен тем чудом, которое он увидел.

 Когда Фома, долее других Апостолов неверием лишенный радости воскресения, вдруг обильно почерпнул ее из ран Воскресшаго: как действовала в нем сия радость? Она разрешилась Богословием. «Отвеща Фома, и рече Ему: Господь мой и Бог мой» (Ин. 20:28)! И это весьма естественно: ибо ничто так прямо не ведет к мысли, к вере и к удостоверению о Божестве Иисуса Христа, как Его воскресение.