Толкование Песнь песней Соломона 4 глава 0 стих - Экзегет

Прияв таковое человеколюбие невесты, по которому она, в подражание Владыке, сама «хощет всем спастися и в разум истины приити» (1 Тим. 2:4), Слово соделывает ее еще более досточестною, став проповедником и живописателем ее красоты. Ибо не просто изрекается похвала красе, заключающая в себе какие-либо общие хвалы красоте; но напротив того, Жених дает место в слове всем порознь частям, каждому члену сравнением и уподоблением восписуя свою особую похвалу. Говорит же так: «се еси добра, ближняя Моя, се еси добра», ибо, подражавшая человеколюбивому изволению Владыки, и повелевшая отроковицам выйти каждой, подобно Аврааму, «от земли» своей и «от рода» чувствилищ своих (Быт. 12:1), чтобы увидеть чистого Жениха, носящего венец – Церковь, действительно делается она близкою к Владычней благости, любовию к ближнему приблизившись к Богу. Посему говорит ей Слово: «добра еси», добрым произволением приблизившись к Благому. Повторение же похвалы показывает нелживость свидетельства: ибо сугубым свидетельством подтверждать истину определяет Божественный закон. Посему сказано: «се еси добра, ближняя Моя, се еси добра». Но поелику вся Церковь есть «едино тело» Христово, а «во едином телеси», как говорить Апостол, «мнози уды, уды же вси не тожде имут делание» (Рим. 12:4-5), а напротив того, одного создал Бог в теле оком, а кто-либо другой насажден быть ухом, некие же по действию сил делаются руками, а некие, носящие бремена, называются ногами, а иное будет делом вкуса и обоняния, и по порядку всего, из чего составляется человеческое тело, и в общем составе тела Церкви можно находить уста, зубы, язык, сосцы, чрево, выю, а как говорит Павел, и даже «мнящиися неблагообразнии быти» в теле (1 Кор. 12:22-24); то посему точный ценитель красоты каждому из членов, нравящихся Ему в целом теле, слагает особую и приличную похвалу. Похвалы сии начинаются с главнейших членов. Ибо в членах наших что дороже глаз? Они приемлют в себя свет; ими приобретается познание друзей и неприятелей; ими различаем свое и чужое; они бывают наставниками и учителями во всяком делании, природными и неотлучными путеводителями в непогрешительном шествии; их положение выше других чувственных орудий показывает предпочтительность доставляемой ими нам пользы. Без сомнения же, известно слушателям, к каким членам Церкви относится похвала очам. Оком был Самуил «прозорливец» (1 Цар. 9:9), ибо так его называли; оком был Иезекииль, поставленный от Бога быть «стражем» (Иез. 3:17) ко спасению им охраняемых; око – Михей видящий и Моисей богоглаголивый, наименованный посему и «богом» (Исх. 7:1); очи – все поставленные в путеводство народу, которых современники именовали «прозорливыми» (4 Цар. 17:13). И ныне занимающие место сие в теле Церкви и поставленные епископствовать, в собственном смысле, именуются очами, если неуклонно будут взирать на Солнце правды, никогда не притупляя зрения делами темными, и если станут различать свое от чужого, зная, что чуждо естеству нашему все видимое и временное; свое же ему то, что предлежит нам по упованию, и обладание чем навсегда пребывает неотъемлемым. Дело очей – распознавать дружественное и неприязненное, чтобы истинного друга любить от всего сердца и всею душою и силою, «совершенную же ненависть» (Пс. 138:22) оказывать врагу жизни нашей. Да и наставник в том, что должно делать, учитель полезному, руководитель в шествии к Богу в точности исполняет дело чистого и здравого ока, подобно телесным очам, предуказуя высокое житие прочим. Потому-то Слово с сего начинает восхвалять красоту невесты, и говорит «очи твои голубине» (точнее – голуби) (Песн. 4:1). Ибо видя, что поставленные на место очей не прикосновенны к злу, и одобрив простоту и невинность их нрава, наименовало их голубями; так как отличительное свойство голубей – невинность (Мф. 10:16). Или, может быть, Слово изрекает очам некую, подобную следующей, похвалу: поелику изображения всего видимого, падая на чистую зеницу, приводят в деятельность зрительную силу, то по всей необходимости, на что кто смотрит, образ того восприемлет глазом, подобно зеркалу, изображая в себе очертание видимого. Посему, когда приявший в Церкви власть заменять зрение не обращает взоров ни на что вещественное и телесное, тогда преуспевает в нем духовная и невещественная жизнь. А таковая жизнь образуется благодатию Святого Духа. Посему, самая совершенная похвала сим очам, если образ их жизни сообразен благодати Святого Духа, потому что Дух Святой – голубь. Восхваляются же два ока, чтобы в похвале участвовал целый человек: и видимый, и умопредставляемый. Посему-то Слово присовокупило к похвале и другое преимущество, сказав: «кроме замолчания твоего», ибо в доброй жизни иное явно, так что известно и людям, а другое сокровенно и тайно, видимо единому Богу. Посему, Кто видит «несоделанное» (Пс. 138:16) и усматривает сокровенное, Тот свидетельствует о восхваляемом лице, что в нем умалчиваемое значительнее видимого, когда говорит: «очи твои» голуби, «кроме замолчания твоего». Ибо к тому, что уже восхвалено, не принадлежит то, чему безмолвно удивляются. Но Слово, поступая далее, постепенно ведет похвалу красоте, обращая речь к волосам, и говорит: «власи твои, яко стада козиц, яже открышася от Галаада». Впрочем, прежде надлежит уразуметь естественное свойство волос, чтобы потом познать, какую похвалу невесте приносит в дар Слово, похваляя «власы». Итак, волосы на голове женской именуются у Павла «славою», и, как говорит он, даны жене «вместо одеяния» (1 Кор. 11:15). А приличным для жен одеянием признает он стыдливость и целомудрие, написав буквально так: «подобает женам, обещавающимся благочестию, со стыдением и целомудрием» украшать себя (1 Тим. 2:9-10). Посему, под волосами на голове, которые «растит» жена, мудростию Павловою разумеются стыдливость и целомудрие. Неприлично же и подумать, что у души, дающей обет жить богочестиво, кроме стыдливости и целомудрия, другая какая-либо слава наименована волосами, которых если не имеет жена, «срамляет главу свою», как говорит Апостол (1 Кор. 11:5). Если же так любомудрствовал о волосах Павел, то Апостолову мысль можно будет внести и в похвалу, какая в слове о волосах восписуется Церкви, по изречению нами рассматриваемому, которое говорит: «власи твои, яко стада козиц, яже открышася от Галаада». Ибо Слово вменяет сим в похвалу добродетельное житие. Но к слову о волосах следует присовокупить и то, что волосы лишены всякого жизненного чувства. Ибо к приращению похвал немало служит и это, что в волосах нет ощущения ни утомления, ни удовольствия. Тело, из которого они вырастают, чувствует боль, когда их выщипывают; самый же волос, режут ли его, или жгут, или тщательно сводят каким-либо притираньем, не чувствует того, что с ним делается. А не иметь чувства свойственно мертвым. Посему, в ком не возбуждает никакого ощущения вожделеваемое в этом мире, кого не надмевают слава и честь, не оскорбляют обида и бесчестие, кто, напротив того, сохраняет себя одинаковым при том и другом из противоположных на него действий, тот есть восхваляемый у невесты волос, соделавшийся совершенно мертвым и неподвижным для всего, что в мире сем так или иначе будет на него действовать. Если же особенное преимущество волосов приравнивается стадам «козиц, яже открышася от Галаада», то, хотя не могли еще мы выразуметь, что надлежит знать о сем в точности, однако же догадываемся, что, как царь, ливанские древа претворив в золото, серебро и багряницу, уготовал себе одр, так добрый Пастырь умел овладеть стадами коз, и в стада овец превратить эти козьи стада с горы Галаад. А это – имя горы иноплеменников, открывающей в себе такую благодать, что и тех, которые из язычников последовали за добрым Пастырем, соделал власами, украшающими невесту, которыми, на основании предварительного взгляда, означаются целомудрие, стыдливость, воздержание и умерщвление плоти. Или, может быть, под такой взгляд на коз подходит и долгое время любомудрствовавший на горе Галаад Илия, который всего более обучал воздержною жизнию, был нищ по виду, оброс волосами, вместо мягкой какой-либо одежды прикрывался козьею кожею, Посему все, подобно оному Пророку, преспевающие в своей жизни, делаются украшением Церкви, по преобладающему ныне способу любомудрия, как бы стадами, друг с другом трудясь в деле добродетели. А что Галаад открывает такие стада, в этом заключается еще больший избыток досточудного, потому что от языческой жизни обратились мы к любомудрию по Богу. Не Сион, святая Его гора, обучил таковому житию, но народ, посвятивший себя идолам, столько изменился в жизни, что преспеяниями в добродетели украсил главу невесты. Потом в ряду похвал Слово упоминает и зубы, умалчивая пока о похвалах устам и губам, чего не должно оставлять неисследованным. Так почему же в похвалах зубы упоминаются прежде уст? Иной, может быть, скажет, с намерением в большем изяществе показать красоту, что в описании зубов скрытным образом указуется на улыбку уст; но я рассуждаю, что в похвалах красота зубов по другим видам предшествует хвалам уст. Ибо Слово после этого не оставило не восхваленными и уста, сказав: «яко вервь червлена устне твои, и беседа твоя красна» (Песн. 4:3). Посему что же заключаю об этом? В науках наилучший порядок – сперва выучиться, а потом говорить. А кто назовет науки снедями души, тот не погрешит против истины. Как телесную пищу, размягчая зубами, делаем ее пригодною для желудка, таким же образом и в душе есть некая на мелкие части разлагающая уроки сила, посредством которой наука делается полезною для обучаемого. Посему утверждаю, что наставников, обсуждающих и разбирающих уроки, а тем делающих для нас учение удобопонятным и полезным, слово в переносном смысле называет зубами. Посему-то похвала зубам занимает первое место, а потом уже воздается хвала устам. Ибо уста не украсились бы красотою слова, если бы эти зубы люботрудным уразумением наук не вложили в уста дара слова.

Итак, в рассуждении зубов постигли мы эту причину порядка похвал; теперь время исследовать и самую похвалу, а именно, что красота зубов уподоблена остриженным стадам, которые все, едва только вышли из купели, равно восхищаются двойничными родами. Похвала же буквально читается так: «зубы твои, яко стада остриженных, яже изыдоша из купели, вся двоеплодны, и неродящия несть в них». Посему, если примем во внимание одно то, что в примере понимается телесно, то не знаю, почему кто-либо назовет служащим к похвале зубов это сравнение их с многородящими стадами. В похвалу зубам ставится их крепость и стройное положение, и то, что они твердо гладким и стройным рядом укоренены в деснах. Какую же красоту зубов изображают своим подобием стада, выходящие из купели с порождением двойней и рассыпавшиеся по лесистым холмам, сего невозможно понять с первого взгляда. Зубы поставлены в ряд, стройно касаясь друг друга, а козы рассеяны, отделяемые одна от другой потребностию в пастбище. Притом, так как зуб по природе обнажен, то не идет с ним и в сравнение, что носит на себе руно. Посему должно исследовать, почему украшающий похвалами стройность зубов сравнивает красоту их с двоеплодными стадами, на которых острижено руно и нечистота тела омыта в купели. Поэтому, что же примыслим в объяснение сего? Те, которые Божественные тайны более ясным истолкованием дробят до того, что духовная сия пища делается удобоприемлемою для тела Церкви, исправляют сим должность зубов, приемля в уста свои жесткий и плотно сложенный хлеб слова, и подробным обозрением делая удобоснедным для душ вкушающих. Так (ибо лучше мысль сию представить в примерах) блаженный Павел сперва просто, без приготовления, как неприправленный какой кусок, предлагает нам заповедь из закона, говоря: «да не заградиши устен вола молотяща» (1 Кор. 9:9), потом, умягчив толкованием, понятным делаеть намерение закона, говоря: «еда о волех радит Бог? Или нас ради всяко написася» (1 Кор. 9:10)? Много и иных подобных сему мест, например: «Авраам два сына име, единаго от рабы, а другаго от свободныя» (Гал. 4:22). Вот хлеб неприправленный! Но Апостол, раздробляя его, несколько удобоснедным делает для питаемых, переносит сказание на два Завета: «один... рождающий в рабство», другой освобождающий от рабства (Гал. 4:24-26). Так и весь закон (не будем длить времени, говоря о всем порознь), Апостол, взяв, как дебелое какое тело, размягчает своим на него взглядом, из плотского делая его духовным и говоря: «вемы, яко закон духовен есть» (Рим. 7:14). Посему, что приметили мы в рассуждении Павла, заменяющего собою для Церкви потребность зубов тем, что до тонкости уясняет догматы, то скажем и о всяком, в подражание Павлу, уясняющем нам тайну. Посему зубами служат для Церкви те, которые размягчают и пережевывают для нас неприправленные злаки Божественных словес. Как Божественный Апостол изображает жизнь желающих «добра дела епископства» (1 Тим. 3:1), перечисляя подробно, каким надлежит быть приявшему на себя священство, а при всем том иметь и дар учительства, так и здесь Слово от поставленных в Церкви на сие служение – быть зубами, требует, чтобы прежде всего были пострижены, то есть обнажены от всякой вещественной тяготы, потом в купели совести омыты от всякой скверны плоти и духа, сверх же сего всегда восходили в преспеянии и никогда не увлекались обратно в бездну, а напоследок, чтобы они во всяком виде добродетели восхищались двоеплодием благих порождений, и ни в каком роде добрых предначинаний не были неродящими. Двойной же приплод загадочно указывает на то, что заслуживает одобрение умопредставляемое в нас с той и другой стороны, так что таковые зубы двоеплодны, рождая в душе бесстрастие, а в телесной жизни благоприличие. *** Теперь время исследовать и самую похвалу. А именно, что красота зубов уподоблена остриженным стадам.<...> Если примем во внимание одно то, что в примере понимается телесно, то не знаю, почему кто-либо назовет служащим к похвале зубов это сравнение их с многочисленными стадами. <...> Поэтому что же помыслим в объяснение этого? Те, которые Божественные тайны более ясным истолкованием дробят до того, что духовная эта пища делается удобоприемлемою для тела Церкви, выполняют этим назначение зубов, принимая в уста свои жесткий и плотный хлеб слова Писания и подробным изучением делая его более приемлемым для душ вкушающих.

К сему Слово последовательно присовокупляет похвалу, приличную устнам, красоту их уподобляя «верви червленой», на что толкование приводит само Слово, назвав вервь красною беседою. А сие, как служением зубов красится красота в устах, обозрено уже предварительно в сказанном прежде, потому что в служении зубов, то есть в наставлении учителей говорят уста Церкви. Потому сперва зубы остригаются и омываются, перестают быть неродящими, но делаются двоеплодными, и тогда уже уста расцветают червленостию, когда вся Церковь, по согласию в добре, бывает едиными устами и единым гласом. Представление же красоты двояко. Ибо Слово не просто только «вервию» называет уста, но присовокупляет и вид доброцветности, так что тем и другим украшаются уста Церкви, и подобием верви и червленостию, с каждой стороны особо. Ибо Церковь подобием верви обучается единомыслию; так что вся делается единою вервию и одною цепью, свитою из разных понятий; а червленостию научается взирать на ту Кровь, которою мы избавлены, и всегда иметь в устах исповедание Искупившего нас Кровию. Ибо тем и другим приводится в полноту благолепие во устах Церкви: и когда вера предозаряет исповедание, и когда любовь сообъемлется верою. И если представление сие надлежит очертать каким-либо определением, то определим сказанное так: «червленая вервь» есть «вера любовию поспешествуема» (Гал. 5:6), так что верою обнаруживается червленость, а любовию истолковывается вервие. Что ими украшаются уста невесты, свидетельствует Истина. Сие же: «беседа твоя красна», не имеет нужды в каком-либо более подробном обозрении или ином истолковании. Ибо Апостол предварительно объяснил, что беседа сия есть «глагол веры, егоже проповедаем: аще исповеси усты твоими Господа Иисуса и веруеши в сердце твоем, яко Бог Того воздвиже из мертвых, спасешися. Сердцем бо веруется в правду, усты же исповедуется во спасение» (Рим. 10:8-10). Вот та «красная беседа», которою уста Церкви, подобно червленой верви, цветут благолепно! Но Жених благоугождается при красоте уст и румянцем ланиты. А эту часть лица обычай по неправильному употреблению слова называет яблоком. Поэтому яблоко ланиты уподобляет Слово «оброщению шипка» (наружной коже гранатового яблока), похвалу ему написав буквально так: «яко оброщения шипка ланиты твои, кроме замолчания твоего» . Но что восхваляется стыдливость, нетрудно всякому заключить в связи обозреваемого. Ибо Слово, представив Церковь телесно в виде невесты, и добродетели разделив на части соответственно изображению красоты в лице, теперь, под видом румянца, цветущего на ланитах, приличным образом хвалит целомудрие, украсив стыдливостию под загадочным именем «шипка», потому что плод сей кисел вкусом и воспитывается под негодною в пищу поверхностию. Потому хорошо и удачно в этом обозрении употребляется к изображению преспеяния в целомудрии. Ибо как вяжущий вкус «оброщения шипка» питает и сберегает сладость заключающегося в нем плода, так жизнь воздержная, суровая и изнуренная бывает стражем доброт целомудрия. Но и здесь похвала сей добродетели делается сугубою и за проявляемое ее жизнию благообразие, и за преспеяние в душевном бесстрастии, чему, как говорит Апостол, «похвала не от человек, но от Бога» (Рим. 2:29). Ибо стыдливость, просиявающая в делах, за то, что явно, имеет свою похвалу; но похвала сия не касается умалчиваемых и сокровенных чудес, которые усматриваются оным единым Оком, видящим тайное.

Из сказанного же после сего дознаем, что все совершенное богоносными святыми служило некиим образцом и наставлением для преспеяния в добродетели. Супружества, переселения, войны, построения зданий, все в некотором смысле предизображено было в назидание последующей жизни. Ибо «сия», говорить Апостол, «писана быша в научение наше, в нихже концы век достигоша» (1 Кор. 10:11). Война с иноплеменниками внушает нам быть мужественными против порока. Рачение о супружеской жизни загадочно предлагает нам сожительство с добродетелями. А также и переселение предполагает водворение в добродетельную жизнь. И все тщание, какое прилагалось ими о построении зданий, повелевает прилагать попечение о наших домах, созидаемых добродетелию. Почему, кажется мне, и тот знаменитый столп, в котором Давид, имея в виду преспеяние Церкви, положил самое лучшее из добыч, прообразовал сим делом имеющих рачение о добродетели. Хотя столп сей оказывается воздвигнутым на высоте какой – то горы, однако же в то время признан был пригодным для хранения добыч, какие царь, поработив иноплеменников, с прочими богатствами соделал собственным своим достоянием. Посему Царь своею мудростию показал, какое благо для человеческой жизни имея в виду, Давид построением столпа как бы некоторый совет предложил последующей жизни. Ибо применением к чему-либо и уподоблением намереваясь восхвалить красоту каждого из членов всего тела Церкви и по порядку описывая в слове, какими должны быть те, которые в народе занимают место выи, упоминает о сем столпе, которому придается имя Давидово, а известен он также под именем укреплений; потому что укрепления называются «Фалпиоф». А буквально читается сие так: «яко столп Давидов выя твоя, создан в Фалпиофе: тысяща щитов висит на нем, вся стрелы сильных». Поэтому вещественное построение столпа имеет знаменитость; потому что оно – дело царя Давида, занимает видное место, и в нем сложены оружия, щиты и стрелы, которых множество показывает слово наименованием: «тысяща». А наша цель уразуметь силу Божественного слова; почему столпу сему уподобляется та часть Церкви, которой имя – «выя». Посему надлежит прежде исследовать, какая часть в нашем теле называется сим именем «выя», а потом приложить именование к члену Церкви. Итак, что укоренено среди рамен, поддерживает собою голову и служит основанием лежащему выше, то называется выею; зад ее подперт костями, а перед свободен от костяной ограды. Да и кость по свойству своему не походит на такую, какая в руке или ноге, не какая-либо сама с собою сомкнутая и нераздельная, но самое соединение одной с другою костей, во многих местах разделенных в виде позвонков, производится посредством приросших к ним мочек, мышц и связок, и посредством того мозжечка, который наподобие трубки проходит по средине, и которого оболочка соединяется с чувствилищною плевою, а содержимое ею – с головным мозгом. Спереди же выя содержит в себе дыхательное горло, служащее приемником отвне в нас втекающего и вселяющегося воздуха, которым огонь в предсердии приводится в естественную для него деятельность; она содержит в себе также проходы для пищи, между тем, как все, вошедшее устами, гортань и горло препровождают в приемлющую это пустоту. Но выя имеет и иное некое преимущество пред прочими членами. По положению дыхательного горла вверху есть в нем место для вырабатывания голоса, где уготованы все голосовые орудия, от которых порождается звук, когда дыхательное горло сообщаемым ему воздухом приводится в круговое сотрясение. Так, по описании телесного нашего члена, не трудно будет из обозренного уже здесь уразуметь выю и тела Церкви, именно же, кто в собственном смысле по соответственным тому действованиям приемлет на себя это имя, называется выею и уподобляется столпу Давидову? Посему, во первых (а это и есть самое первое), если кто носит на себе истинную Главу всего, разумею ту Главу, которая есть Христос, «из Него же все тело составляемо и счиневаемо» (Еф. 4:16), то он в собственном смысле носить на себе имя сие. А сверх того, он – выя, если способен принять в себя Духа, возгревающего и делающего огнеподобным сердце наше, и если благозвучным гласом служит Слову, потому что Бог не для иного чего в естестве человеческом устроил голос, как для того, чтобы стать ему орудием слова, изглашающим движения сердца. Но выя сия пусть имеет и питательную деятельность, разумею учение, которым соблюдается сила всего тела Церкви. Потому что, пока притекает пища, тело остается в бытии, а при недостатке в пище оно гибнет и разрушается. Да подражает же и стройному положению позвонков, чтобы из тех, которые в народе составляют из себя каждый нечто особое, союзом мира соделать один член, и преклоняемый, и восставляемый, и удобно обращаемый в ту и другую сторону. Такою выею был Павел, и если кто другой, подражая ему, преуспел в жизни. Соделавшись сосудом избранным для Владыки, носил он имя Господа; в такой точности соединена была с ним Глава всяческих, что, если изглаголал что, то не он уже был глаголющим, но все это вещала его Глава, как коринфянам указывал он на «глаголющаго» и вещающаго в нем «Христа» (2 Кор. 13:3). Так доброгласно и благозвучно было у него орудие дыхания, Духом Святым изглашающее слово истины! Так гортань его услаждалась всегда Божественными словесами, из себя питая все тело животворными оными учениями! А если спросишь и о позвонках, кто соединял так всех в единое тело союзом мира и любви? Кто научил так выю преклоняться, занимаясь неважным, и опять выпрямляться, мудрствуя горняя, проворно и свободно смотреть по сторонам, уклоняясь и обезопашивая себя от различных диавольских козней? Посему такая выя действительно зиждется Давидом. Под Давидом же разумей Царя, Отца Царева, который первоначально уготовал человека к тому, чтобы ему быть столпом, а не развалиною, и снова воссоздал его благодатию, обезопасив многими щитами, так что недоступен он больше нашествиям вражеским; потому что повешенные щиты видимы не на земле лежащими, но окружающими его на воздухе; а со щитами и стрелы сильных приводят в страх неприятелей, так что не решаются начать приступ к столпу. Думаю же, что множеством щитов означается нам Ангельская стража, вокруг остеняющая таковой столп. Да и упоминание о стрелах указывает на подобную мысль. Ибо Слово не просто сказало: «стрелы», но присовокуплением слова «сильных» дало нам видеть преоборающих; так что сказанное согласно с изречением псалмопения: «ополчится Ангел Господень окрест боящихся Его и избавит их» (Пс. 33:8). Число же: «тысяща», кажется мне, в точности не означает десяти сотен; но взято в слове в показание множества. Ибо, по принятому словоупотреблению, Писанию обычно числом сим показывать множество, как Давид вместо множества говорит: «тысяча гобзующих» (Пс. 67:18), и: «паче тысящ злата и сребра» (Пс. 118:72). Так поняли мы выю, утвержденную на раменах. А под раменами, на которых выя, разумеем усильные старания о деятельной жизни, при которых мышцы наши содевают себе спасение. Возрастание же в большую меру души, высящейся по Богу, без сомнения, усмотрел тот, кто внимательно следил за тем, что было сказано, потому что прежде приятно было для невесты уподобляться коням, преоборовшим египетского мучителя, и благолепием выи походить на монисты; теперь же о каком совершенстве ее в добре свидетельствует Жених, потому что красоту выи не с какими-либо монистами на шее сравнивает, но по величию называет столпом, который, если смотрят на него вдали стоящие, делает видным не пышность только здания, с какою возведено оно до весьма большой высоты, но и положение места естественно возвышающегося над соседними местами? Посему, когда столп был делом Царя и достиг высокого жития, тогда на нем оказывается истинным сказанное Господом: «не может град укрытися, верху горы стоя» (Мф. 5:14). Ты же вместо града разумей столп.

Но благовременно будет к исследованию слова присовокупить и тайну о двух юнцах серны, которые рождены близнецами, и которым пищею служить крин, а местом пажити – земля добрая и тучная, по слову же Господней притчи, самое сердце (Мф. 13:19-23). Пасущиеся на ней и собирающие с нее цветы чистых помыслов тучнеют. Цвет же крин по природе имеет двоякий дар благоухания, соединенного с доброцветностию; почему тем и другим бывает приятен для собирающих, будут ли подводить его под чувство обоняния или наслаждать очи изяществом красоты. Ибо обоняние исполняется Христова благоухания, а наружным видом показываются чистота и неоскверненность. Посему сказанным, может быть, объясняется уже нам подразумеваемое словом, а именно, что, при подробном обозрении двоякого человека, одного телесного и видимого, а другого духовного и невидимого, по рождению обоих находим близнецами, потому что вместе друг с другом вступают в жизнь. Ни душа не существует прежде тела, ни тело не приготовляется прежде души; напротив же того, одновременно появляются в жизни; а также и пищею им по естеству служат чистота, благоухание и все сему подобное, чем плодоносны добродетели; но иным вместо питательного бывает иногда вожделенно вредоносное, и они не питаются цветами добродетели, но услаждаются терниями и волчцами, чем, как слышим, евангельская притча именует грехи, злое прозябение которых произвело злоумышление змия. Итак, поелику потребны очи, умеющие различать, способные в точности распознать крин и терние и выбрать спасительное, и отринуть вредоносное, то посему, соделавшегося подобным великому Павлу сосцом для младенцев, млекопитателем новорожденных в Церкви, Слово наименовало двумя сосцами, уподобляемыми вместе друг с другом рожденным юнцам серны, всем свидетельствуя о благоискусстве такового члена Церкви, потому что тем и другим способом успешно изводится на пажить чистых кринов, зорко отличая терние от питательного, и потому, что держится владычественного в душе, назнаменованием которого служит сердце, питающее собою сосцы, сверх сего и потому еще, что не в себе замыкает благодать, но имеющим нужду в слове дает сосцы, «якоже доилица греет своя чада», как делал и говорил Апостол (1 Фес. 2:7).

Но доселе Слово, продолжая похвалу членам Церкви, в последующем восписывает хвалу целому ее телу, когда «смертию упразднит имущаго державу смерти» (Евр. 2:14) и снова возведет Себя в собственную Свою славу Божества, которую имело из начала, «прежде мир не бысть» (Ин. 17:5). Ибо сказав: «пойду Себе к горе смирней и к холму Ливанску» (6), и тем указав на славу Божества, присовокупило: «вся добра еси ближняя Моя, и порока несть в тебе» (7), научая сказанным, во-первых, что никтоже «возмет душу» Его от Него, но «область» имеет «положити ю, и область» имеет «паки прияти ю» (Ин. 10:18), пошедши Себе на гору смирнскую, не наших ради заслуг (никто да не хвалится!), но по собственной Своей благодати, прияв смерть за грешников; а потом, что естеству человеческому невозможно было иначе очиститься от порока, как только когда «Агнец вземляй грехи мира» (Ин. 1:29) Собою уничтожил всякую порочность. Посему, сказав: «вся добра еси ближняя Моя, и порока несть в тебе», и продолжая речь о таинстве страдания, загадочным намеком о смирне, потом упомянув о ливане, которым указует Божество, тем самым научает нас, что причащающийся с Ним смирны, без сомнения, приобщится и ливана. Ибо, кто с Ним страждет, тот без сомнения с Ним и прославляется. А кто однажды был в Божественной славе, тот всецело прекрасен, став вне сопротивного порока, от которого да будем далеки и мы ради за нас умершего и воскресшего Христа Иисуса, Господа нашего. Ему подобает слава и держава во веки веков! Аминь.

Великий Апостол, описавший коринфянам великие видения, когда, как говорил, пришел в недоумение об естестве своем, телом ли оно было или мыслию, во время тайноводства в раю, свидетельствуя о сем, говорит: «себе не у помышляю достигша, но» еще «в предняя простираюся», предавая забвению предшествовавшее (Флп. 3:13), то есть, и после оного третьего неба, которое познал он один (потому что Моисей ничего не поведал о нем в книге миробытия), и по неизреченном слышании таин рая, простирается еще к высшему и не прекращает восхождения, приобретенного блага не полагая пределом вожделению, а сим, как думаю, научая нас, что, хотя и много всегда обретается оного блаженного естества благ, однако же непрестанно приобретаемого в бесконечное число крат больше то, что еще выше, и это всегда бывает с причащающимся благ, по причине во всю вечность веков продолжающегося в причастниках приращения все больших и больших благ. Ибо чистый сердцем, по нелживому слову Владыки, видит Бога (Мф. 5:8) всегда, по мере силы, столько приемлет разумения, сколько может вместить. Неопределимое и неуловимое в Божестве остается за пределами всякого постижения, потому что великолепию славы «несть конца» (Пс. 144:3), как свидетельствует пророк. Божество всегда тождественно и всецело умопредставляется на одной и той же высоте, как и великий Давид, полагавший благие «восхождения» (Пс. 83:6) «в сердце» и восходившии всегда «от силы в силу» (Пс. 83:8), воззвал к Богу: «Ты же вышний во век Господи» (Пс. 91:9), сим изречением, как думаю, давая разуметь, что во всю вечность нескончаемого века стремящийся к Тебе, хотя непрестанно делается большим и высшим себя самого, соразмерно этому всегда возрастая в восхождении благ; но Ты тот же Вышний, во век пребываешь, и никогда не может показаться восходящим вверх, будто бы стал Ты ниже для них, потому что Ты всегда в равной мере выше и превосходнее силы возвышаемых, Итак, сему-то, по нашему понятию, учит Апостол об естестве неизреченных благ, говоря, что оного блага око не познает, хотя бы и непрестанно видело, потому что видит не сколько есть, но сколько можно оку вместить, и ухо не слышит в полной мере означаемого, хотя бы слухом и непрестанно воспринимало слово; и на сердце человеку не входит, хотя бы чистый сердцем и видел всегда сколько можно, потому что, хотя вновь постигаемое больше всего постигнутого прежде, однако же оно не определяет собою искомого, но конец обретенного служит началом для восходящих к обретению высшего. И восходящий никогда не останавливается, от одного начала заимствуя другое начало, и начало всегда большего не заканчивается самим собою, потому что пожелание восходящего не останавливается на познанном, но душа, в следствие другого еще большего пожелания, восходя по порядку к новому высшему, шествует всегда от высшего к высшему до беспредельности. Но после такого разъяснения сих понятий время присовокупить обозрение божественных слов: «гряди от Ливана, невесто, гряди от Ливана, прииди и прейди из начала веры, от главы Санира и Аермона, от оград львовых, от гор пардалеов». Посему, что же примечаем в этом? Источник благ всегда привлекает к Себе жаждущих, как в Евангелии говорит Сей Источник: «аще кто жаждет, да приидет ко Мне и пиет» (Ин. 7:37). В словах сих не положил Господь предела ни жажде, ни стремлению к Нему, ни наслаждению питием, напротив того, не назначив определенного времени в повелении, сим самым подает совет непрестанно и жаждать, и пить, и иметь к Нему стремление. А вкусившим уже и на опыте дознавшим, «яко благ Господь» (Пс. 33:9), вкушение сие делается как бы неким убеждением приобщиться большего. Посему никогда не оскудевает для восходящего предлагаемый ему совет, привлекающий всегда к большему. Ибо припомним о побуждении Слова, какое в сказанном прежде уже неоднократно делает невесте: «прииди, ближняя Моя», – говорит Оно; и еще: «прииди, голубице Моя»; и: «прииди в покрове каменне» (Песн. 2:13-14). И другие подобные воззвания, побуждающие и привлекающие к вожделению бoльших благ, сделав душе; засвидетельствовав, что душа, восходящая к Нему, уже во всем непорочна, сказав: «вся добра еси и порока несть в тебе», чтобы, возгордившись сим свидетельством, не встретила в сем препятствия в восхождении к большему, снова убедительным сим гласом повелевает восходить, вожделевая выспренних благ, и говорит: «гряди от Ливана, невесто». А смысл сказанного таков: прекрасно в предшествовавшее сему время последовала ты Мне, – говорит Слово, – и пришла за Мною «к горе смирней»: потому что «спогреблась Мне крещением в смерть» (Рим. 6:7); сопровождала Меня и к «холму Ливанску»; ибо совостала со Мною и возвысилась в общении Божества, на которое указует имя Ливана. Взойди же с них и на другие горы, преспевая и возвышаясь ясным ведением. Посему «гряди от Ливана», – говорить Слово (не уневещиваемая только, но уже «невесто») – ибо невозможно сожительствовать Мне с тем, кто смирною смерти не изменен в божественность Ливана. Поелику стала ты уже на этой высоте, то не останавливайся в восхождении, как будто чрез это достигшая уже совершенства. Началом веры служить тебе этот Ливан, которого приобщилась ты воскресением, – но и началом в шествии к высшим благам. Посему «из» сего «начала», которое есть вера, «прииди и прейди», то есть, и теперь продолжай идти, и, непрестанно продолжая шествие, не прекращай таковых восхождений. Буквально же читается так: «прииди и прейди из начала веры, от главы Санира и Аермона». Сим указует Слово на тайну рождения свыше. Ибо отсюда, как сказывают, вытекают источники Иордана; за ними лежит эта гора, разделяемая на два гребня, которым приданы сии имена: Санир и Аермон. Итак, поелику из сих источников составившийся поток сделался для нас началом обожения, то посему-то невеста слышит от призывающего ее к Себе сии слова: «гряди от Ливана, из начала веры, от главы» сих высот, откуда проистекли для тебя источники таинства, Весьма же кстати присовокупляет Слово упоминание о львах и леопардах (или пардалах) чтобы прибавлением скорбного сделать более приятным наслаждение тем, что увеселяет. Человек, сложив с себя некогда Божественный образ, по подобию бессловесной природы изменился в зверя, по причине лукавых своих предначинаний, став леопардом и львом. Ибо, кто увлечен львом, подстерегающим в ограде, как говорит Пророк (Пс. 9:30), и в сети его смирен, тот, как скоро превозможет естество зверя, преобразуется в его природу, по сказанному: «подобни им да будут творящии я, и вси надеющиися на ня» (Пс. 113:16). А подобно сему делается леопардом, кто житейскими сквернами запятнал душу. Итак, поелику было время, когда в этом состоянии находилось человечество, содержимое в заблуждении идолослужением, иудейским обольщением и разнообразною злобою грешников, а после Иорданом, Смирною и Ливаном возвышено до того, что уже превыспренно шествует с Богом, то по сей причине Слово увеличивает веселие, доставляемое настоящими благами, присовокуплением описания бывших некогда печалей, какие ощущала душа прежде Ливана и начала веры, прежде нежели познаны нами Иорданские таинства. Как мирная жизнь бывает приятнее после войны, услаждаемая грустными рассказами, и как благо здравия более услаждает чувствилища нашего тела, если природа из какого-либо болезненного состояния снова приходит сама в себя, так добрый Жених, устрояя, чтобы блага веселия для приходящей к Нему души получили большую силу и стали многочисленнее, не только показывает невесте еe красоту, но и напоминает в слове о страшном зверином виде, чтобы тем паче услаждалась настоящими добротами, дознав по сравнению, из чего и во что она изменена. А может быть, что этим и другое некое благо промыслительно уготовляется невесте. Поелику Слову угодно, чтобы мы, по природ переменчивые, своею переменчивостию не увлекались в зло, а напротив того, при непрестанном возрастании в лучшем, изменяемость сию обращали в содействие себе при восхождении к высшему, так чтобы по изменяемости природы нашей преспевать нам в неизменяемости во зло, то по сему самому Слово, как бы наставником и стражем каким для устранения нас от худых дел, придало нам памятование об обладавших некогда нами зверях, чтобы с отвращением от худшего преспевали мы неуклонностию и неизменностию в добре, не останавливаясь при обращении к лучшему, и не обращаясь к злу. Посему-то Жених повелевает невесте придти от Ливана, напоминает ей об ограде львов, в которой водворялась, и описывает в слове горы леопардов, на которых пребывала, когда питалась вместе с зверями.

Но поелику глас Слова всегда есть глас силы, то, как при творении свет воссиял вместе с повелением, также с изречением повеления составилась вместе твердь, и подобно и прочая вся тварь появилась вместе с творческим Словом, так и ныне, когда Слово душе, соделавшейся лучшею, повелело придти к Нему, душа, приведенная в силу повелением, немедленно делается благоугодною Жениху, – претворившись в Божественную, и от славы, в какой была, добрым изменением преобразившись в высшую славу, так что делается чудом для лика окружающих Жениха Ангелов; и все благоговейно обращают к ней глас удивления: «сердце наше привлекла еси, сестро наша невесто». Ибо черта бесстрастия, одинаково сияющая и в ней, и в Ангелах, в родство и братство с бесплотными вводит и ее, еще во плоти преуспевшую в бесстрастии. Посему-то говорят ей: «сердце наше привлекла еси, сестро наша невесто». Тем и другим именем величаемая в собственном смысле, ты сестра наша по бесстрастному сродству, и невеста по союзу с Словом. Означаемое же словами: «привлекла еси сердце», как думаем, таково же, как и выражаемое словом: ты одушевила. Друзья Жениховы как бы так говорят невесте: ты вложила в нас сердце. Но для ясности, чтобы сказанное сделалось для нас еще более понятным, в помощники к истолкованию сих тайн возьмем Божественного Апостола. Ибо в одном месте словес своих, пиша к ефесеям, когда изображал великое домостроительство совершенного для нас Богоявления во плоти, говорит он, что не человеческий только род научен был Божественным сей благодати тайнам, но и Началам, и Властям небесным соделана известною многоразличная премудрость Божия, явленная домостроительством Христовым у человеков. Буквально же место сие читается так: «да скажется Началом и Властем на небесных Церковию многоразличная премудрость Божия: по предложению век, еже сотвори о Христе Иисусе Господе нашем, о Немже имамы дерзновение и приведение в надеянии верою Его» (Еф. 3:10-12). Ибо, действительно Церковию сказуется премирным Силам многоразличная премудрость Божия, совершающая великие чудеса чрез противоположное. Как произошла жизнь от смерти, правда от греха, благословение от клятвы, слава от бесчестия и сила от немощи? В предшествовавшие сему времена премирные силы знали единую простую, единовидную Божию премудрость, сообразно с естеством творящую чудеса. И никакого разнообразия не было в видимом ими в том, что естество Божие есть сила, со властию совершает всякую тварь, единым движением воли приводя в бытие естество существ, и, что только истекает из источника доброт, творит «добра зело» (Быт. 1:31). Многоразличному же сему виду премудрости, состоящей из соплетения противоположностей, ныне ясно научены они Церковию, научены, почему Слово делается плотию, почему жизнь входит в общение с смертию, почему собственною Своею язвою исцеляет нашу язву, почему немощию Креста препобеждает силу сопротивника, почему невидимое является во плоти, как искупает пленных, Сам будучи купцом, и Сам служа платою за покупку; потому что Себя Самого отдал за нас в искупительную цену смерти; как и смерти предается, и жизни не оставляет, как и рабству приобщается и пребывает Царем. Ибо все сии и подобные сим, подлинно разнообразные и не простые дела премудрости, от Церкви дознав друзья Жениховы, привлечены были сердцем, уразумев в таинстве другую отличительную черту Божией премудрости. И если не смело будет сказать, и они, с помощию невесты увидев красоту Жениха, удивились, может быть, тому, что для всех существ невидимо и непостижимо. Ибо Тот, Кого «никтоже нигдеже виде» (1 Ин. 4:12), как говорит Иоанн, «ниже видети кто может» (1 Тим. 6:16), как свидетельствует Павел, соделал Церковь телом Своим и приумножением спасаемых созидает ее в любви, «дондеже достигнем вси в мужа совершенна, в меру возраста исполнения Христова» (Еф. 4:13). Посему, если Церковь есть тело Христа, а Христос – Глава телу, и по Своим отличительным чертам образует лице Церкви, то, может быть, друзья Жениховы, с помощию одного усматривая другое, привлеклись сердцем, потому что в Церкви яснее видят Невидимого. Как те, которые не в состоянии видеть самый круг солнца, смотрят на него при помощи луча от воды, так и они: как в чистое зеркало смотря в лице Церкви, видят Солнце правды, уразумеваемое по видимому ими. По сей-то причине неоднократно друзьями сказано невесте: «сердце наше привлекла еси», то есть, вложила ты в нас собою некую душу и смысл к уразумению света, но и снова произносят они то же слово, повторением придавая достоверность сказанному. Ибо, то же повторяя, говорят: «сердце наше привлекла еси единым от очию твоею», то есть, сие всего более произвело в друзьях чудное расположение к невесте. Поелику зрительная деятельность души двояка: одна усматривает истину, а другая блуждает вкруг суетного, то, так как чистое око невесты отверсто на одно естество добра, другое же ее око, без сомнения, остается бездейственным, посему самому друзья восписуют хвалу «единому» оку, которым одним созерцает Единого, разумею оного Единого, в непременном и вечном естестве сообъемлемого, истинного Отца, Единородного Сына и Святого Духа. Ибо в подлинном смысле едино созерцаемое в едином естестве, так что различие по ипостасям не производит никакого отделения или отчуждения. Между тем как иные разными очами, во вред себе изощренными до того, что видят несуществующее, в представлениях извращенных очей единое делят на многие естества. Таковы, так называемые, многовидящие, которые, потому, что имеют в виду многое, ничего не видят. И все те, которые, хотя теперь и взирают на Бога, но снова вводятся в заблуждение вещественными представлениями, недостойны хвалы ангельской, как безумно представляющие себе не существующее. А кто острозрителен для одного Божества, тот слеп для всего иного, на что только обращены взоры многих. Посему невеста единым оком творит чудо для друзей. Как слеп многоочитый, который многими очами смотрит на суетное, так острозрителен и прозорлив, кто одним душевным оком смотрит на одно – на доброе. Кто же сия единая, или что значит монист выи невестиной, не трудно заключить по исследованному, хотя чтение и кажется несколько неясным по связи речи. Ибо Писание говорит так: «сердце наше привлекла еси единым от очию твоею, единою, монистом выи твоея», так что слово «единою» соответствует выражению «единым от очию твоею», потому что разумеем оное с дополнением: единою душою. Ибо много бывает душ в каждом из людей невежественных, в которых страсти, по причине обладания ими, занимают место души, отличительное ее свойство превращая в печаль, удовольствие, раздражительность, боязнь, робость, дерзость. О той же, которая обращена к Слову в единообразии добродетельной жизни, свидетельствуется, что живет «одною» душою. Посему речь должна быть разделена так, что слово: «единою» по понятию соединено с предыдущим, и, по нашему разумению, значит или единою душою, или единою настроенностию духа, а следующее за сим выражение: «монистом выи твоея» имеет другой смысл. Почему иной, целую речь прелагая в более ясную, мог бы сказать: и око у тебя одно, потому что на одно взирает, и душа одна, потому что не делится на разные расположения, имеет совершенство и положение выи Твоей, подявшей на Себя Божественное иго. Посему, «в монисте выи твоея» видим иго Христово, а в расположении к действительно доброму – одно око и одну душу. И по этому сознаемся, что привлекла ты сердце наше чудесами своими, показывая одно око и одну душу «монистом выи твоея монист» же «выи» невестиной, как сказано, есть иго. Итак, вот похвала Ангелов, какую воздали они красоте невесты; ибо понимаем так, что друзья Жениховы суть Ангелы. А чтобы не подумал кто, будто бы похвала их безрассудна и погрешительна, суждение друзей о красоте невесты подтверждает Слово Своим приговором, и в засвидетельствование красоты Само присовокупляет еще большие чудеса, описывая в речи своей красоту видимую в самых членах, каковую, даст Бог, и представим в последующем, если при содействии свыше достанет у нас силы к уразумению таин, к познанию красоты Церкви и к похвале славы благодати Божией о Христе Иисусе. Ему подобает всякая слава во веки! Аминь.

«Аще воскреснусте со Христом: горняя мудрствуйте, не земная». Вот что сказует нам Глаголющий в Павле! «Умросте бо, – продолжает, – и живот ваш сокровен есть со Христом в Бозе. Егда же Христос явится, Живот ваш, тогда и вы с Ним явитеся во славе» (Кол. 3:1-4). Посему, если дольним естеством стали мы мертвы, упование жизни преселив с земли на небо, и жизнь плотская сокрыта в нас, по приточному слову, в котором сказано: «премудрии скрыют чувство» (Притч. 10:14), ожидаем же, что явится в нас жизнь истинная, которая есть Христос, так что и мы явимся во славе, претворившись в Божественное, то и предлагаемое теперь выслушаем, как умершие телом, а не увлекаемые сказанным к плотскому смыслу, потому что омертвевший для страстей и похотей значения речений будет относить к тому, что чисто и не растленно, мудрствуя горняя, «идеже есть Христос одесную Бога седя» (Кол. 3:1), в Котором нет страсти, понятия же низкие и по земле пресмыкающиеся предавая забвению. Посему выслушаем Божественные речения, которыми Слово изображает красоту непорочной невесты, выслушаем же, как бы став вне плоти и крови, претворившись в естество духовное. «Что удобреста сосца твоя, сестро Моя невесто? Что удобреста сосца твоя паче вина, и воня риз твоих паче всех аромат?» Что всякий, кто творить волю Божию, «брат» Господу, «и сестра, и мати есть» (Мф. 12:49), и что невинная дева, сочетавшаяся с Ним, чтобы иметь часть в нескверном брачном чертоге, в собственном смысле называется невестою, явно это всякому, не незнающему богодухновенных словес. Но, исследывая смысл сих Божественных речений, в таковом воззвании усматриваю не простую похвалу, восписуемую Словом невесте, а утверждаю, что Жених объясняет причины приращения красоты у невесты, так что не удобрела бы она при источниках добрых учений, которые Слово в переносном значении называет «сосцами», если бы прежде добрыми делами не сделала себя сестрою Господу, и рождением свыше обновленная в девство, не соделалась обручницею ниневестою Сочетавшегося с нею. Посему Наименовавший ее сестрою и невестою Своею сказывает причину изменения в нечто лучшее и совершеннейшее сосцов ее, не млеко уже изливающих в пищу младенцам, но на веселие совершенным источающих чистое вино, доброты которого не испортила вода корчемников. В сих же словах Жениховых, как при взаимном благодушии супругов, когда оба вознаграждают друг друга за нежное расположение, соблюдается некоторым образом исполненная любви привязанность. Жених приветствует Церковь в выражениях, подобных тем, какими она предварительно в самом начале возвеличила красоту Его. Ибо прямо в первых же словах, когда изъявляла желание, чтобы слово из Божественных уст перешло в ее уста, выразив сие загадочным словом «лобзания», сказала и причину своего вожделения, а именно, что «блага сосца» Его, щедро подаемым препобеждающие естество вина и превосходящие всякое благоухание мира и ароматов, буквально выразив сие так: «блага сосца Твоя паче вина, и воня мира Твоего паче всех аромат» (Песн. 1:1-2). Итак, поелику и из всех иных мест Писания дознаем сие учение Божественного любомудрия, что Божество всегда бывает к нам таково, каковыми сами себя по произволению оказываем пред Богом (что благ Он для добрых, свидетельствует в пророчестве (Пс. 72:1) Давид, а для уподобившихся по жизни зверям другой некто из Пророков называет Его медведицею и рысью (Ос. 13:7-8), загадочными сими названиями предизображая евангельское учение, по которому усматривают в словах Царя инаковое свойство стоящие одесную, и инаковое стоящие ошуюю; для одних слова сии исполнены благости и усладительны, а для других страшны и суровы, сообразно с расположением подсудимых), то и теперь делается Словом приличное воздаяние невесте: в каких выражениях прославляла она красоту Владыки, в подобных тому и ей восписана похвала Господом. И Он похваляет совершившееся к лучшему изменение в деятельности сосцов ее, а именно, что, перестав доставлять млеко, изливают не млеко, но вино, от которого в сердцах более совершенных происходит веселие, потому что не волнуются уже по младенчеству, но способны наполнять уста и извлекать доброе из чаши премудрости. Так, похвалив сосцы за обильное излияние вина, Слово присовокупляет похвалу невесте за благоухание, сказав: «воня риз твоих паче всех аромат». Разуметь же таковую похвалу надлежит из Святого Писания, научившись свойству того, что именуется в нем ароматами. Всякий благоуханный аромат доставляет удовольствие чувству обоняния. Посему разумеем, что Слово называет ароматами все, что, по сказанию Писания, благоуханно. Так Ной приносит жертву Богу, и «обоня Господь воню благоухания» (Быт. 8:21). Следовательно, жертва бывает ароматом для Бога. И после сего по закону приносятся Богу многие жертвы умилостивительные, благодарственные, спасительные, очистительные и о грехе. Все сие полагай в число ароматов, а также всеплодия, всесожжения, части отделяемые на жертвоприношение, грудь жертвы, перепонку печени, тук с почек, сверх сего ливан, пшеничную муку, смешанную с елеем, фимиам сложения и все прочее, что посредством огня приносимо было Богу, внеси в список ароматов. Посему, когда услышим, что миро невесты пред всеми ароматами удостоивается большего одобрения, дознаем из сего слова, что таинство истины, совершаемое евангельским учением, одно благоуханно пред Богом, предпочтительно всем подзаконным ароматам, как не прикрытое уже каким-либо прообразом и сению, но делающееся благоуханным в явлении истины. Ибо если какой и из прежних ароматов «обоня Господь», как «воню благоухания», то каждый из них удостоивался одобрения не по тому, что с первого взгляда и вещественно было в нем видимо, но по тому, что сим изображалось. И это ясно из сего высокого изречения у Пророка, в котором сказано: «не прииму от дому твоего тельцов, ниже от стад твоих козлов. Еда бо ям мяса юнча? или кровь козлов пию» (Пс. 49:9, 13)? Хотя много животных нередко приносилось в жертву, однако же, если и делалось это, иное нечто загадочное узаконено тебе в этом, именно, что должен ты закалать в себе страсти. Ибо сказано: «жертва Богу дух сокрушен: сердце сокрушенно и смиренно Бог не уничижит» (Пс. 50:19). Посему жертва хвалы нашей прославляет Обоняющего таковую воню. Итак, поелику, превзошедши все прообразовательные ароматы закона, духовно благоухающая душа, как у Павла, который быль «благоуханием» Христовым (2 Кор. 2:15), и сама по жизни соделалась благоухающею и, как миро священства и фимиам сложения, прекрасно благоухая разнообразным собранием и смешением добродетелей, оказалась достойною Женихову обонянию послужить в воню благоухания, то Божественное чувство, как именует его Соломон (Притч. 22:13), к вещественным ароматам закона присовокупляет оное невещественное и чистое из добродетелей мироваримое благоухание, говоря: «воня мира Твоего паче всех аромат» (Песн. 1:2). *** Так как печать доставляет неприкосновенность охраняемому ею, устрашая вора своим клеймом, а все некрадомое остается невредимым у владельца, то похвала свидетельствует здесь о самой высокой добродетели у невесты, а именно: что разум ее, сохраняемый в чистоте и бесстрастии, остается недоступным для врагов. Для своего Господа этот источник запечатлевает красота, никаким илом мыслей не возмущая прозрачность и воздухообразную тонкость сердца.

Продолжение речи возводит к похвале более высокой, свидетельствуя в слове об изобилии у невесты духовных дарований, приобретенных размышлением и внимательностию. Ибо приточное слово желает, чтобы ученик премудрости (по ученикам же, конечно, поймешь, кто их учительница) шел к пчеле, так говоря любителям мудрости: «иди ко пчеле, и увеждь коль делательница есть, делание же коль честное творит, ея же трудов царие и простии во здравие употребляют» (Притч. 6:8), и присовокупляет к сему, что пчела всеми любима и славна, хотя немощна силами, но почтенна за мудрость. А потому и представлена в образец жизни добродетельным: «премудростию, – как сказано, – почтена произведеся». Сказанным же подается совет, не уклоняться ни от одного из добрых уроков, но летая по лугу Богодухновенных словес и с каждого цветка собирая что-либо для приобретения мудрости, составлять свои медовые соты, как в улье каком, слагая у себя в сердце этот труд внутри сделанных в памяти, подобно восковым чашечкам, не слитных между собою вместилищ для разных уроков, а таким образом, в подражание мудрой оной пчеле, у которой сот сладок и жало неязвительно, непрестанно творить честное это делание добродетелей. Ибо действительно творит, здешними трудами выменивая вечные блага и собственные свои труды уделяя в душевное здравие царям и простолюдинам, так что таковая душа делается любимою Жениху и славною среди Ангелов, в немощи совершая силу по причине чести, какая воздается премудрости. Итак, поелику повествуемое о премудрой оной пчеле служит образцом учености и трудолюбия, и разделения духовных дарований бывают различны по мере тщательности в потрудившихся, то Жених и говорит потому невесте: поелику сердце твое стало полно сотами всякого рода учености, из благого сокровища сердца износишь ты медоточные капли словес, так что слово у тебя есть мед, смешанный с млеком. – Ибо сказано: «сот искапают устне твои, невесто, мед и млеко под языком твоим». Готово у тебя слово, не одного рода пользу оказывающее слушателям, но приспособленное к силам приемлющих, так что пригодно оно и более совершенным, и младенчествующим, для совершенных служа медом, а для младенчествующих – млеком. Таков был Павел: он более нежными словами питает новорожденных, а совершенным глаголет премудрость, в тайне сокровенную от веков, и которой не вмещают век сей и князи его (1 Кор. 2:6-7). Итак, Жених сказует, что такое уготовление меда и млека лежит «под языком» у невесты, указывая таковым изречением на сокровенное и благовременное употребление словес. Ибо кто знает, как должно отвечать каждому, тот, имея под языком эту многоразличную силу слова, каждому из слушающих, сообразно с временем, предлагает благопотребное. Восписав же такую похвалу устам и языку невесты, Жених переходит к высшим еще похвалам, говоря: «благовоние риз твоих, яко благоухание ливана». Слово сие есть некое любомудрие, указующее людям, к чему стремится добродетельная жизнь. Ибо конец доблестной жизни – уподобление Божеству, а поэтому доблестные со всею тщательностию стараются преуспевать чистотою души, устранением себя от всякого страстного расположения, чтобы при улучшенной жизни и в них образовались некоторые черты превысшего естества. Итак, поелику добродетельная жизнь неоднородна и неоднообразна, но как при уготовлении тканей ткацкое искусство делает одежду из многих нитей, то натягиваемых прямо, то пересекаемых поперек, так и в доблестной жизни должно стекаться многое, из чего составляется ткань улучшенной жизни, как божественный Апостол исчисляет таковые нити, из которых состоит ткань чистых дел, именуя: «любы, радость, мир, долготерпение, благость», и все сему подобное (Гал. 5:22), чем украшается из жизни тленной и земной облекающийся в небесное нетление. Посему то Жених одобряет замечаемое в одежде невесты убранство, как уподобляющееся благовонием ливану. Хотя прежде сказал, что благоухание мира ее превосходит все ароматы, так что, по-видимому, уничтожаются сим прежние похвалы, если предпочтенная всякому аромату теперь сравнительно уподобляется одному только аромату, потому что Жених сказал так: благоуханию ливана подобно благовоние риз твоих; но, поелику по некоей причине фимиам ливана установлено было воскурять исключительно в честь Божеству, то посему самому предпочтенная всем ароматам удостоивается уподобления одному аромату, который посвящен Богу, так что смысл загадки сей таков: риза добродетелей твоих, невеста, подобна Божественному блаженству, уподобляясь неприступному естеству чистотою и бесстрастием. Ибо таково благовоние Божественных риз, что имеет сходство с ливаном, посвященным в честь Богу.

Из последующих за сим похвал дознаем опять, как может иной соделаться сестрою и супругою Господа, именно из сказанного Женихом: «вертоград заключен, сестра Моя невеста». Посему, если кто до того изменяется, чтобы стать и невестою, потому что прилепляется ко Господу, и сестрою, потому что творит волю Его, как говорит Евангелие (Мф. 12:49), то да будет Он благоцветущим вертоградом, заключающим в себе красоту всякого растения, и сладкую смоковницу и плодоносную маслину, и высоковетвистую пальму, и обильную плодами виноградную лозу, и не какое-либо колючее или придорожное растение, но вместо них кипарис и мирту. Ибо так подобный вертоград умели украсить великий Давид и возвышенный Исаия. Один, говоря: «праведник, яко финикс процветет» (Пс. 91:13); и: «аз же, яко маслина плодовита» (Пс. 51:10); и: «жена твоя яко лоза плодовита» (Пс. 127:3); а у другого некоего Пророка ублажается почивающий под смоковницею своею (Мих. 4:4), Исаия же возвещает, что «вместо драчия взыдет кипарис, и вместо крапивы мирсина» (Ис. 55:13). Излагать в точности загадочное значение каждого из сих дерев, указанных нам в пророчестве, было бы делом излишним, так как для всякого ясно, что значит сладкий плод смоковницы, со временем созревающий из самого кислого, в начале горький и негодный в пищу, а в последствии «плод мирен» (Евр. 12:11), услаждающий чувствилища души? Да и что приносит нам в дар плодовитость маслины в этом самом кислом и горьком соке, питаемом в плоде сначала, который потом, по надлежащем уходе и созрении, превращается в ней в естество елея, служащего пищею для света, облегчением в утомлении, упокоением после трудов, уяснением голове, содействием к подвигам подвизающихся законно? Почему финик делает плод свой недоступным для татей, сберегая его вверху, а не опуская к земле? Откуда приятность у винограда, благоухание у кипариса и сладость у мирсины? Когда все сие в переносном значении берется применительно к добродетели, тогда для всякого разумного слушателя очевидно, что и к чему именно относится. Посему вертоград из таких дерев цветущ, полон растений, отвсюду обезопасен оградой заповедей, так что не дает в себя никакого входа татю и диким зверям, потому что, вокруг обнесенный оплотом заповедей, не доступен «уединенному дивию» и не «озобает его вепрь от дубравы» (Пс. 79:14). Поэтому, если кто – вертоград и приведен в безопасность, то делается сестрою и невестою сказавшего таковой душе: «вертоград заключен, сестра Моя невеста». Но для такого вертограда потребен источник, чтобы насаждения, утучняемые водою, пребывали всегда цветущими. Посему Жених в похвалах вертограду присовокупил источник, говоря: «вертоград заключен, источник запечатлен». Как поступать с источником, загадочно учит нас тому книга притчей, когда говорит: «источник воды да будет тебе твой», и да будет «тебе единому, и да никтоже чуждь причастится тебе» (Притч. 5:17-18). Ибо Писание, как там запрещает воду источника тратить на чужих, так и здесь о том, что источник изливается не для чужих, свидетельствует, сказав, что он «запечатлен». А сие значит то же, что и сказать: он охранен. Смысл же сего есть следующий: источником в собственном смысле, по моему рассуждению, называется мыслительная сила нашей души, изливающая и источающая в нас всякого рода помыслы. Но движение мысли делается тогда нашим, когда направлено к полезному для нас, доставляя нам всякое содействие к приобретению благ. Когда же деятельность помыслов обратит кто на промышление порочного дела, тогда поток расточается на чуждое, так что исполненная терний жизнь, напоеваемая содействием лукавых помыслов, питается хорошо, но сохнет и вянет лучшее насаждение, потому что корня его не питает никакая влага добрых помыслов. Посему, так как печать доставляет неприкосновенность ею охраняемому, устрашая татя своим клеймом, а все некрадомое остается целым у владеющего, то похвала свидетельствует здесь о самой высокой добродетели у невесты, именно, что разум ее, сохраняемый в чистоте и бесстрастии, остается недоступным для врагов. Для своего Господа сей источник запечатлевает чистота, никаким илом мыслей не возмущая прозрачность и воздухообразную тонкость сердца. А чтобы мысль сию привести кому в большую ясность, то она такова: поелику из того, что в нас, иное действительно наше, именно все собственно принадлежащее душе, а иное присвояем себе, как наше (разумею тело и внешние вещи), по некоему погрешительному предубеждению чужое признавая собственным (ибо у невещественного естества души что общего с вещественною дебелостию?), то приточное слово советует посему источник нашего разумения не истощать на чуждое нам, то есть на тело и внешние вещи, но обращать на собственный вертоград, напоевая из него Божие насаждение. Дознали же мы, что сие Божие насаждение составляют добродетели, и если ими занята мыслительная сила нашей души и не развлекается ничем внешним, то она запечатлена печатию истины, нося на себе образ расположения своего к добру.

Но разсмотрим силу и следующих за сим похвал. Сказано: «леторасли твоя сад шипков с плодом яблочным, кипри с нардами: нард и шафран, трость и киннамон, со всеми древами ливанскими, смирна и алой со всеми первыми мирами. Источник вертограда, и кладязь воды живы и истекающие от Ливана» (Песн. 4:14-15). При первом чтении сказанного видно, что в словах сих заключается некая высокая и необыкновенная мысль, по которой красота невесты, возвеличенной Богом и в многоразличном избытке превозносимой похвалами, делается чудом. А какая истинная мысль, означаемая сими речениями, может знать сие ясно, по словам святого Павла, только ведущий «духом глаголати» Божественные «тайны» (1 Кор. 14:2). Почему произращаемое невестою есть сад шипков? Почему шипками приносится плод яблочный? Почему этот яблочный плод делается собранием мир и ароматов? Ибо в числе яблочных плодов есть и кипр, и нард, и шафран, и трость, и киннамон, и всякое ливанское дерево, так что в исчисленном нет недостатка ни в одном виде различных ливанских ароматов, к которым причисляются смирна и алой, и все первые мира. И выше восписующим похвалы поименованный вертоград называется теперь источником вертоградов «и кладязем воды живы и истекающие от Ливана». Но уразуметь истинный смысл сего, как сказали мы выше, могут способные испытывать «глубины богатства и премудрости, и разума Божия» (Рим. 11:33). Мы же, чтобы не остаться нам вовсе невкусившими предлагаемых в сем месте благ и ненасладившимися оных, – в немногих словах коснемся сего слова, вождем в нашем тщании соделав Самого Бога Слова. Весь список похвал, изложенный прежде сего, и все, что теперь предлагает нам Слово о невесте, имеет, кажется, в виду не простую какую-то похвалу, но сказуемым влагает в нас силу к восхождению сердца на большую и значительнейшую высоту. Например, именуется сестрою и невестою Слова, а каждое из сих наименований сочетавает душу с Женихом, так как имя невесты, по выражению Павлову, делает ее «стелесницею» нетленного Жениха (Еф. 3:6), а тщательность в исполнении воли, по евангельскому слову, приводит в тесную связь братства. Потом восхваляется свойство сосцов, вместо млека источающих вино, и явно, что похвала становится самым делом, потому что не хвалят того, что не осуществляется на деле. Сверх сего миро ее признается превосходящим все ароматы, о чем не было бы произнесено такого суда, если бы на самом деле преспеянием в лучшем не взошла она на оную высоту. После сего изъявляется удивление сотам слова, каплющим из уст ее, и смешанному уготовлению мудрости под языком – млеку, срастворенному с медом. И это – сила, а не слова, потому что руководимая Словом к высшему восхождению до того возросла, что уста ее соделались источником меда, а язык – хранилищем смешанной мудрости, в нем видна земля обетования, текущая медом и млеком. Столько возвысив ее восхождениями, Слово ведет еще выше, говоря, что риза ее издает благовоние, подобное благоуханию ливана, чем свидетельствует, что облеклась она во Христа, потому что концом всякого доблестного жития делается приобщение Бога, а ливаном указуется Божество. И на этом не останавливается душа, руководимая Словом всегда к высшему, напротив того, уподобившись благовонию ливана, делается вертоградом на подобие рая, но не таким вертоградом, какой был у первых людей, не для всех доступным и неохраняемым, но отвсюду огражденным памятованием заповеди. Видишь ли, сколько новых сил для горнего шествия приобрела невеста? Посмотри же на ее восхождение еще и выше этого. Ибо не только стала она вертоградом заключенным, плодоносящим пищу свою, но делается и удобопиемою для жаждущих, преложившись в естество источника, и притом источника запечатленного, не остановилась даже и на сем, но в возрастании в большую меру простерлась до того, что из уст ее вырос сад. Ибо с большею точностию вникший в силу еврейского выражения, вместо того, чтоб сказать: «леторасли твоя», говорит: из уст твоих «сад шипков»; а это значит: слово, исходящее из уст твоих, есть сад шипков. Шипки же дают из себя обилие плодов всякого рода, а плоды суть кипр с нардом и шафран, трость и киннамон, всякий род ливана и смирна, и алой, и первые мира. Итак, поелику невеста, по изображенному во псалме ублажению, по причине заступления, находимого ею у Бога, прекрасные «восхождения сии в сердце своем положила», восходя всегда «от силы в силу» (Пс. 83:6, 8), то при усовершении ее состояния леторасли уст ее прекрасно называются садом шипков; удачно же с подразумеваемым понятием соображено речение: «леторасль» (греч.: апостолы), потому что посылаемое от посылающего переходит в приемлющее. И сие можно дознать из обычного словоупотребления, как и Евангелие сказует, что учеников, посылаемых на проповедь истины, само Слово «нарече Апостолы» (Лк. 6:13). Что же посылают уста невесты? Явно, что слово веры, которое в приемлющих делается садом, посредством слуха насаждаемым в сердцах. Ибо роща, насажденная деревами и тенистая, по обычаю называется садом. Посему, чтобы знать нам и род растений, какие насаждаются Словом в душах верующих, шипками именует дерева, которые возращает посылаемое из уст невесты Слово. А шипок неподручен татю, пуская от себя колючие иглы, под каким-то жестким и горьким на вкус покровом содержа и воспитывая плод, который в свое время, когда он созреет и оболочка распадется, оказывается внутри приятным и красивым на вид, а также подобным меду, непротивным для вкуса, даже услаждает чувствилище вкуса похожим на вино соком. Посему, кажется мне, что слово, посылаемое из уст невесты, в душах слушающих производит сады шипков, чтобы мы из сказанного научились, не изнеживать себя в настоящей жизни какою-либо вольностию и роскошью, но избирать жизнь, изможденную воздержанием. Ибо в таком случае недоступен будет татям плод добродетели, будучи огражден твердою корою воздержания, честным и угрюмым состоянием, как бы какими иглами терний, язвя приближающихся с худою целию. Но когда время дозволит насладиться плодами, шипок делается обилием услаждающих всякого рода яблоков, потому что вкушаются не терновники или желуди, или что-либо сему подобное, открываются же в яблоках различного и разнообразного качества ароматы. Ибо прекрасно сочетание кипра с нардом, горячительного с благовонным. Не похвально горячительное само по себе, когда горячность бывает зловонным воспалением, но надобно, чтобы в разгоряченном засвидетельствована была чистота благовонием, и очистившийся от неприятной горячности стал «горящь духом» (Рим. 12:11). В сих яблоках можно находить и другие ароматы, как сказано, нард и шафран.

Но благовоние нарда дознали мы в сказанном выше; остается изобразить в слове загадочное значение шафрана. Наблюдавшие над силою этого цвета говорят, что он занимает средину между холодностию и горячностию и избегает неумеренности в том и другом, так что сим, может быть, загадочно преподается нам любомудрое учение о добродетели, потому что всякая добродетель есть средина между двух зол – недостатка и чрезмерности в добре. Например, о мужестве и о свободе говорят, что одно усматривается в середине между трусостию и дерзостию, а другая – между связанностию мелочами и самовольством. И утверждают, что к числу пороков принадлежат трусость и связанность мелочами по недостатку в надлежащем, а самовольство и дерзость по излишку и преступлению меры; средину же между чрезмерностию в том и другом называют добродетелию. Посему, если слово о шафран имеет какое-либо отношение к добродетели, то, сообразно с мерностию силы, объясняй себе этим неимеющее недостатка и излишества добродетельное состояние. А я рассуждаю, хотя сказанное мною будет и не так учено, что загадочное значение шафрана может быть понято гораздо ближе к учению веры. Ибо цветок воспитывается в тройной чашечке, да и самая чашечка есть цветок воздушного цвета. Когда же развернется оболочка чашечек, непременно оказываются три, сокрытые в чашечках, благоуханные и имеющие целебную силу цветка, которые величиною, красотою, благоуханием и свойством силы один другому равны, и все три показывают одно во всем и в доброцветности, как сказано, и в благоухании, и в качестве силы. Вместе с ними появляются другие три цветка, на вид желтые, но не имеющие качества служить сколько-нибудь к восстановлению здравия. Ими вводятся в ошибку неопытные, по доброцветности вместо действительного срывая негодное. Тоже делают и ныне погрешающие в вере, вместо здравых догматов избирая ухищренные лжеучения. Да изберет же суждение слушателя из того и другого объяснения, что ему угодно, или одно из двух, или то и другое. Ибо некоторым образом одно есть и то, и другое, то есть стяжание и совершенной добродетели, и Божества, так как добродетель не вне Божества. Но перейдем к обозрению прочих ароматов, по порядку упомянутых в слове. Сказано: «трость и киннамон», и яблоки. Яблоки – тот плод, какой приносится шипками сада у невесты, напротив того, «трость», как говорят, все прочее превосходить благоуханием, почему берется по закону и в священный фимиам (Исх. 30:23). А «киннамон» по естественной некоей силе обещает много разного вида действий, из которых многие, по-видимому, выше и вероятия. Ибо говорят, когда кипит в котле вода, если коснется ее только сей аромат, вода тотчас остывает; если внесен он в жарко натопленную баню, жар в воздухе претворяет в прохладу и имеет свойство уничтожать зараждающихся от гнилости животных. Рассказывают о нем и иное сему подобное, что, кажется, превышает веру слышащих. Ибо утверждают, что, если положен в рот сонному, ничто не препятствует человеку и во время сна отвечать на предлагаемые вопросы; напротив того, спрашиваемый пребывает во сне и дает на предлагаемые вопросы бодрствующему приличные и раздельно произносимые ответы. Утверждать, что сие действительно так, не дознав опытом истины рассказываемого о растении, было бы опрометчиво и неосмотрительно. По крайней мере, поелику на каком-то таинственном основании аромат сей включен в список яблоков, не потому что на самом деле произрастают они из шипков (ибо не в такой мере чувственные сады производят из себя уста невесты), но чтобы служить ему знаком одного из понятий, входящих в похвалу невесты, то не почитаю справедливым пройти молчанием тех баснословных сказаний о киннамоне, которые теперь изложены в слове, а также, если и иное что после сего вздумается сообщить повествующим о сем аромате. Только бы сказуемым присовокуплялось нечто к похвале добродетели, потому что каждая часть повествования значительно служит к показанию совершенства жизни добродетельной. Ибо в душе обученных и рассудительных можно находить сей «киннамон», когда кто или пламенея похотением, или будучи одержим гневом угашает страсти сии рассудком. Или кто во время житейского сна имеет в устах этот трезвенный «киннамон» помысла и, подобно неусыпным и бодрственным Ангелам, обнаруживает в себе непогрешительное и невозмутимое понимание сказуемого, а в истине учения подражает неусыпающему естеству Ангелов, которых никакая необходимость какого-либо представления не отвлекает от истины; о том можно сказать, что из уст его источается «киннамон», при котором угашаются и воспламенение похоти, и воскипение в сердце гнева, и разум бывает чист от всякого в жизни сей сонного мечтания и смешения понятий. И никто, имея в виду невероятность рассказываемого о киннамоне, да не осуждает слова за то, что не от истины заимствует похвалу невесте. Ибо Святому Писанию нередко обычно и некоторые басни заимствовать у внешних в содействие своей цели, и без стыда из баснословного сказания упоминать некоторые имена к яснейшему указанию предлагаемой мысли. Так Писание, выражая удивление к красоте дочерей Иова, чрезмерность удивления к оной показало самыми именами, говоря, что одну «нарече» Иов «день», другую – «Кассию», третию же – «Амалфеев рог» (Иов. 42:14). Всякому же известно, что еллинское баснословие изобрело рассказ об Амалфие, – этой козе, которая, по баснословию, сделалась кормилицею оного Критянина (Зевеса), и у которой, когда отпал один рог, из пустоты его, как сложило баснословие, изливалось все в обилии. Посему ужели Святое Писание верило басне, рассказываемой об Амалфие? – Сие невозможно. Напротив того, свидетельствуя об изобилии Иовлевой дочери благами добродетели, оно дает о том знать сим именем, так чтобы рассудительно слушающий Писание по имени уразумел только цель похвалы, без внимания оставив в стороне баснословные рассказы, как и слыша о «кассии» и о «дне», из сих имен не ароматное какое вещество и не течение солнца над землею дознали мы, но утверждаем, что в именах содержится указание на добродетельную жизнь так наименованных, и «кассиа» означает чистоту и благоухание, а «день» – благообразие предначинаний, как говорит Апостол, что живущие в чистоте именуются «чадами света» (Еф. 5:8) и «сынами дня» (1 Фес. 5:5). Посему и здесь также не без пользы, как служащее в похвалу невесте, включено в содержание похвал рассказываемое о «киннамоне», только в переносном значении. Но кто таковым уже соделался и до сей высоты похвал достиг жизнию, тот во всем показывает в себе черты Божественного образа. Сие дает видеть сказавший: со всех дерев ливанских. Ибо наблюдатели подобных вещей говорят, что ливанское дерево, из которого сочится ладон, не одного рода, но есть в деревах сих некоторая разность, с наружностию дерева изменяющая и вид аромата. Посему, кто всеми предначинаниями жизни выражает в себе Богоподобие, тот показывает в себе красоту всех дерев ливанских, которыми означаются отличительные черты Божественного образа. Но никто не делается причастником славы Божией, не став прежде сообразным «подобию смерти» (Рим. 6:5). Почему похвала в списке ароматов говорит и то, что яблоки шипков суть и прочие ароматы, перечисленные в слове, и между ними «смирна, алой и первыя мира». Ибо ими, смирною и алоем, указывается на участие во гробе, как говорит высокое Евангелие, потому что с ними совершено погребение Вкусившего за нас смерть (Ин. 19:39). А «первыми мирами» указывает Слово на чистоту и отсутствие всякого корчемнического подлога, как и Амос к услаждающимся этим обращается с подобною речью, говоря: «пиющии процеженное вино, и первыми вонями мажущиися» (Ам. 6:6); тогда как прежде сего сказал: «ядущии козлища от паств, и тельцы млеком питаеми от среды стад: плещущии ко гласу пищалей» (Ам. 6:4-5), так что ни вина не возмутили подонки, ни в мир не испортила чистоты благоухания какая-либо примесь. Но там, конечно, надлежит полагать, что пророчество укоряет Израильтян, которые, упиваясь чистым учением Писания, процеженным от всяких подонков, и имея у себя неподдельное благоухание мир, и всячески наслаждаясь духовным пиршеством, ни мало не воспользовались таковыми сладостями, потому что злое произволение их и прозрачность вина претворило в мутную бродящую жидкость, и чистоту первых мир повредило примесью лукавых понятий. А здесь слово плодоношением «первых мир» свидетельствует невесте о неповрежденности и чистоте ее догматов. И на сем не остановились и невеста, простирающаяся к высшему, и Слово, ей содействующее к восхождению. Ибо та, из уст у которой исходят «леторасли шипков» и «сады» ароматов, сама делается теперь источником, орошающим произросшие из нее сады, и не как знаем о Павле и Аполлосе, что один насадил, а другой напоил (1 Кор. 3:6), напротив того, одна совершает два дела вместе, насаждая и напоевая сады. Или, может быть, похвала сия содержит в себе и высшую некую мысль. Ибо Слово говорит, что она – источник не какой-либо изливающейся влаги, но вертоградов, источает и изливает не какие-либо потоки вод, но самые вертограды. Так божественный Апостол источил одушевленные вертограды тем, у кого был, учением насаждая сад Церкви. *** Возвысив невесту восхождениями на такую высоту, Слово ведет ее еще выше, говоря, что одеяние ее издает благовоние, подобное благоуханию ладана, чем свидетельствует, что облеклась она во Христа - потому что концом всякого доблестного жития делается приобщение Богу, а ладаном указывается Божество. И на этом не останавливается душа, всегда руководимая Словом к высшему. Напротив того, уподобившись благовонию ладана, она делается садом наподобие рая; но не таким садом, какой был у первых людей, - распущенным и неохраняемым, но отовсюду огражденным памятованием заповеди.
*** Потому, чтобы узнать нам и род растений, которые насаждаются Словом в душах верующих, песнь называет гранатами деревья, которые взращивает посылаемое из уст невесты слово. А гранат непокорен вору, выпуская колючие иглы, под неким жестким и горьким на вкус покровом содержа и воспитывая плод, который в свое время, когда он созреет и оболочка распадется, оказывается внутри приятным и красивым на вид, а также подобным меду, непротивным для вкуса, даже услаждает его чувствилище похожим на вино соком. Потому, кажется мне, что слово, посылаемое из уст невесты, в душах слушающих создает сады гранатов, чтобы мы из сказанного научились не изнеживать себя в настоящей жизни какою- либо вольностью и роскошью, но избирать жизнь, изможденную воздержанием. Ибо в таком случае недоступен будет для воров плод добродетели, будучи огражден твердою корою воздержания, честным и суровым состоянием, как бы некими иглами терний язвя приближающихся с недоброй целью.

Потом Слово на самый верх возводит невесту похвалами, назвав ее кладязем «воды живы» и «истекающие от Ливана». Ибо сие из Святого Писания дознали мы об Естестве животворящем: то пророчество говорит от лица Божия: «Мене оставиша, источника воды живы» (Иер. 2:13), то Господь сказал Самарянке: «аще бы ведала еси дар Божий, и Кто есть глаголяй ти: даждь Ми воду пити, ты бы просила у Него, и дал бы ти воду живу» (Ин. 4:10), и «аще кто жаждет, да приидет ко Мне, и пиет. Веруяй в Мя, якоже рече Писание, реки от чрева его истекут воды живы. Сие же рече о Дусе, Егоже хотяху приимати верующии в Него» (Ин. 7:37-39). Итак, под водою живою везде разумеется естество Божеское, а здесь не лживое свидетельство Слова подтверждает, что невеста – кладязь воды, которая течет от Ливана. Сие-то всего удивительнее, потому что все кладязи имеют постоянно собранную в них воду, одна невеста имеет в себе воду изливающуюся, так что в ней и глубина кладязя, и непрестанная подвижность реки. Ибо кто, как должно, изобразит показуемые чудеса, как бы в следствие совершившегося теперь в ней уподобления? Может быть, ей нечем превзойти себя, во всем уподобившись первообразной красоте. Ибо в точности, как источник, стала подобна Источнику, как жизнь – Жизни, как вода – Воде. Живо Слово Божие, жива и душа, приявшая Слово. Та Вода течет от Бога, как говорит Источник: «от Бога изыдох, и приидох» (Ин. 8:42). А она содержит в себе вливающееся в кладязь души, и чрез это делается сокровищницею оной живой воды, лиющейся, или лучше сказать, как выразилось Слово, истекающей (точнее: истекающей с шумом) от Ливана, причастниками которой да будем и мы, приобретя оный кладязь, чтобы по заповеди, данной премудростию, пить нам свою, а не чужую воду (Притч. 5:15) о Христе Иисусе Господе нашем. Ему слава во веки веков! Аминь. *** Возвысив невесту восхождениями на такую высоту, Слово ведет ее еще выше, говоря, что одеяние ее издает благовоние, подобное благоуханию ладана, чем свидетельствует, что облеклась она во Христа - потому что концом всякого доблестного жития делается приобщение Богу, а ладаном указывается Божество. И на этом не останавливается душа, всегда руководимая Словом к высшему. Напротив того, уподобившись благовонию ладана, она делается садом наподобие рая; но не таким садом, какой был у первых людей, - распущенным и неохраняемым, но отовсюду огражденным памятованием заповеди.
*** Потому, чтобы узнать нам и род растений, которые насаждаются Словом в душах верующих, песнь называет гранатами деревья, которые взращивает посылаемое из уст невесты слово. А гранат непокорен вору, выпуская колючие иглы, под неким жестким и горьким на вкус покровом содержа и воспитывая плод, который в свое время, когда он созреет и оболочка распадется, оказывается внутри приятным и красивым на вид, а также подобным меду, непротивным для вкуса, даже услаждает его чувствилище похожим на вино соком. Потому, кажется мне, что слово, посылаемое из уст невесты, в душах слушающих создает сады гранатов, чтобы мы из сказанного научились не изнеживать себя в настоящей жизни какою- либо вольностью и роскошью, но избирать жизнь, изможденную воздержанием. Ибо в таком случае недоступен будет для воров плод добродетели, будучи огражден твердою корою воздержания, честным и суровым состоянием, как бы некими иглами терний язвя приближающихся с недоброй целью.

Поелику предстоящее нам теперь обозрение Божественных речений, следующих по порядку в Песни песней, содержит в себе некоторые понятия, трудно постигаемые и по неясности покрытые тайною, то настоит для нас потребность в большей внимательности, лучше же сказать, в большем содействии молитв и путеводительстве Святого Духа, чтобы нам в изумлении от сих высоких чудес не потерпеть того же, что обыкновенно бывает с нами, когда смотрим на звезды, потому что и их красоте дивясь издали, не можем придумать никакого способа к познанию их сотворения, напротив того, по причине красоты их, наслаждением служит для нас пребывать в удивлении видимому. Ибо подлинно некиими звездами представляются и эти лучи, и осияния Божественных сих словес, блистательнейшие и превосходнейшие душевных очей, «по высоте небесней от земли», как говорит Пророк (Пс. 102:11). А если и с нашею душою произойдет то же, что слышим об Илии, и мысль наша, восхищенная на огненной колеснице, став превыспреннею, преложится к небесным красотам (Святым же Духом будем представлять себе тот огонь, которого Господь приходил «воврещи на землю» (Лк. 12:49), уделяемый ученикам в виде языков), то и для нас небезнадежным сделается приблизиться к сим звездам, разумею Божественные понятия, которые посредством небесных и духовных словес осиявают наши души. Ибо воззри душевным оком, тебе говорю, слушатель, бывшим от Господа патриарху словом, «воззри на небо сие» (Быт. 15:5) и рассмотри звезды, если можешь измерить высоту самых понятий. Обрати внимание на власть царицы, из повелений ее уразумев ее владычество; какое самодержавное полномочие открывается в том, что говорит; не молением успевает в том, чего хочет, но по неложному слову Обетовавшего, Который говорит, что «верный и мудрый строитель» делается господином «над всем» имением у Владыки (Лк. 12:42-44). Прияв сию власть, невеста царски в угодность себе располагает двумя ветрами, повелительно удаляя от себя ветер северный, и благосклонно призывая южный, и побуждая скорее придти к ней. Буквально же читается так: «востани, севере, и гряди, юже». Сродное нечто с сказанным найдется, может быть, в словах сотника, которым подивился Сам Бог Слово, как повествует Евангелист, говоря: «слышав же Иисус, удивися» (Мф. 8:10) и слова сотника предпочел вере Израиля. Ибо кажется мне, что Господь в отношении к вере делает сравнение сотника не с народом Израильским, но с тем самым Израилем, который в борьбе с сопротивником и при вспомоществовании Божием едва избежал падения, оставшись несовершенно невредимым от противоборца, потому что получил болезнь стегна (Быт. 32:24). А этот сотник, о котором теперь речь, с царственным некиим могуществом властно отсылая, что ему чуждо, приближает к себе, что ему угодно. И по моему мнению, муж сей заслужил удивление преимущественно тем, что говорит о себе, как из подчиненных ему воинов с полною властию отсылает от себя, кого хочет, и призывает к себе, кого угодно, и назначает рабу надлежащее ему служение. И при этом видно некое любомудрие в словах сотника: отосланного однажды не возвращает уже он к себе, но, как скоро уходит отосланный, вместо него приближает к себе другого. Ибо, сказав это: «иди, и идет» (Мф. 8:9), продолжает, что призывает другого, а не отосланного; и сим, думаю, Слово учит такому положению, что взаимно противоположным между собою не естественно в одном и том же обращаться друг с другом, потому что никакого нет общения «свету ко тме», говорит Апостол (2 Кор. 6:14); напротив того, по всей необходимости, по удалении тьмы видим вместо нее свет, и по искоренении порока на его место вводится добродетель; а по преуспеянии в этом мудрование плоти не восстает уже против духа и не может восстать, потому что умерщвлена его сила противиться, но делается готовым ко всякому надлежащему служению, пребывая благопокорным и послушным владычеству духа. Ибо когда прогнан воитель – защитник порока, а на место его вошел ратоборец добродетели, облекшийся в броню правды и вооруженный мечем духовным, оградившийся защитительным вооружением – шлемом спасения, щитом веры, имеющий на себе всякое духовное вооружение (Еф. 6:14-17), тогда раб – тело боится своего господина и с готовностию принимает повеления преобладающего, по которым при служении тела преспевает добродетель. Ибо на сие указывает слово сотника: «глаголю рабу моему: сотвори сие, и сотворит» (Мф. 8:9). Но послушаем царицу, почему гонит от себя северный ветр, дуновение его обращая назад. Ибо не успокоиться ему приказывает, как Господь при волнении моря велел буре быть в безмолвии и волнам молчать (Мк. 4:39), но, чтобы беспрепятственно мог дуть ветр южный, когда никакое противное дуновение не задержит его стремления, повелевает северному ветру удалиться и бежать, говоря: «востани». Какая же причина удаления сего ветра? «Север жесток ветр, – говорит на это приточное слово, именем же приятен нарицается» (Притч. 27:16). Но север ни для кого не с правой стороны, разве у кого восток сзади, и кому путь на запад. Без сомнения же разумеешь загадочный смысл сказуемого, что отступивший от востока (а востоком в пророчестве именуется Христос), и идущий на запады света, где владычество тьмы, с правой у себя руки имеет северный ветр, снабжающий его дурными напутствиями, с которыми совершается путь в тьму. Так распутный справа у себя находит северный ветр, дующий вместе с страстью бесчестия. Так у любостяжателя правым бывает этот ветр лукавства, когда, подобно какому-то песку или праху, собирает ему питающее любостяжательность. Так, оказывая свое содействие каждому прегрешению, он «приятен» бывает, кому может стать приятным, будучи «жесток» по природе, но жестокость свою прикрывая удовольствиями. Посему гонит северный ветр из под своего начальства та, которая, облекшись властию над страстями, говорит: «востани, севере». А что этим именем означается сопротивная сила, это ясно будет для всякого уразумевшего естество видимого. Ибо кто не знает о движении солнца, что оно, совершая течение с востока по югу, склоняется к западу? А поелику поверхность земли шарообразна, как говорят уразумевшие подобное сему, то, будучи освещена солнцем в одной части, по всей необходимости покрывается тьмою в части противоположной, затеняемая преградою того, что в середине. Итак, поелику оное место всегда пребывает неосвещенным и холодным, не будучи ни осияваемо, ни согреваемо солнечными лучами, то посему князя власти темные, который нежное естество души, подобно воде, приводя в оцепенение, окаменяет и делает жестоким, Слово называет и северным ветром, и жестоким, делателем угрюмой зимы, разумею ту зиму, в которую Евангелие называет невозможным бегство от опасностей (Мф. 24:20), потому что во время ее увядает красота цветущих добродетелию. Посему прекрасно это, что слово царицы со властию гонит сей ветр, призывает же полуденный, теплый и всегда светлый, который называет «югом», от которого течет поток наслаждения, говоря: «и гряди, юже, и повей в вертограде моем, и да потекут ароматы моя», чтобы сильным дыханием, как, слышали мы, было это с учениками в горнице, повеяв на одушевленные насаждения, подвигнуть насаждение Божие к излиянию ароматов и заставить из уст истечь благовонное пророчество и спасительные догматы веры, во всяком виде языков беспрепятственно разливающие благоухание учений. Так, сто двадцать учеников, насажденных в дому Божием, дыханием такового юга произрастили цвет – учение на разных языках. Посему-то, таковому югу говорит невеста: «повей в вертограде моем». Поелику сделалась она матерью вертоградов, по гласу Жениха, соделавшего ее источником вертоградов, как содержит в себе слово, то поэтому желательно ей, чтобы провеян был вертоград ее, т. е. Церковь, изобилующая одушевленными древами, и потекли от них ароматы, Пророк говорит: «дхнет Дух Его, и потекут воды» (Пс. 147:7), а невеста, величаясь царским богатством, с великолепием изменяет потоки, обращая их в реки ароматов, истекающие из дерев вертограда по сильному дуновению ветра, так что и из этого можно дознать разность Заветов Ветхого и Нового, и именно, что пророческая река наполнена водами, а евангельская – ароматами. Таковою рекою ароматов, при содействии Духа текущею из вертограда Церкви, был великий Павел, токи которого благоухали Христом. Другою таковою рекою были Иоанн, Лука, Матфей, Марк и все прочие, как благородные насаждения вертограда невесты, провеваемые светлым оным полуденным югом, сделались источниками ароматов, изливающими благоухание Евангелий. «Да снидет, – говорит невеста, – брат мой в вертоград свой, и да яст плод овощiй своих». Какой дерзновенный глас! Какая щедрая и великодаровитая душа, превышающая всякий избыток великодушия! Кого угощает пиршеством из собственных Его плодов? Кому уготовляет вечерю из собственных Его благ? Кого приглашает вкусить Им же приготовленного? Тому, от Кого все и Кем все, и в Ком все, Кто всем дает «пищу во благовремении, отверзает руку Свою и исполняет всякое животно благоволения» (Пс. 144:15-16), есть «хлеб, сходяй с небесе и даяй живот миру» (Ин. 6:33), из собственного Своего источника источает жизнь всем существам, – Ему-то невеста предлагает трапезу. А трапеза есть вертоград, насажденный одушевленными древами. Древа же сии – мы, если только и мы в пищу Ему предлагаем спасение душ наших, потому что жизнь нашу вменяющий себе в пир сказал так: «Мое брашно есть, да сотворю волю» Отца Моего (Ин. 4:34). Очевидна же цель Божественной воли Того, «Иже всем хощет спастися и в разум истины приити» (1 Тим. 2:4). Посему, вот уготованное Ему брашно – спасение наше. А плодом делается наше произволение, собою, как бы какою ветвию, влагающее душу в руки пожинающему нас Богу. Надлежит же из сего видеть, что сперва невеста услаждается плодом яблони, говоря: «и плод его сладок» в устах моих (Песн. 2:3), а тогда плод и сам делается зрелым и усладительным, и делателю предлагается на веселие. А выражение; «да снидет» имеет значение прошения, будучи произносимо подобно словам; «да святится имя Твое», – и: «да будет воля Твоя». Ибо, как там оные речения по своему виду заключают в себе молитвенное значение, так и здесь выражение: «да снидет» есть молитва невесты, показующей Богу обильное плодоносие добродетели. А снисшествие означает дело человеколюбия. Ибо, так как невозможно вознестись иначе к Всевышнему, как разве к пресмыкающемуся по земле преклонится «Приемляй кроткия Господь» (Пс. 146:6), то посему восходящая горе душа, призывая в помощь руководство Вышнего, умоляет Сего снизойти из Своего величия, чтобы соделаться доступным для дольних.