Толкование Бытие 2 глава 17 стих - Экзегет

Почему разрешение человеку есть от всякого дерева Господь дает в единственном числе: ты будешь есть, а в запрещении о древе по-знания добра и зла — во множественном: не ешьте? Это не праздный вопрос. На него можно найти ответ, если тщательно обдумать с опорой на само Писание. То, что является благом, надлежит делать, благое же и надлежащее соединены в одно созвучное, крепкое целое. И наоборот, постыдное несогласованно, разъединено и расчленено. Всегда направляющий к единству Господь на основании единства дает первую заповедь. Он, сделавший из обоих одно (Еф. 2:14), сделал единым не только двоих, но всех, повелев нам быть одним телом и одним духом. Единородный, будучи в единстве с Отцом, всегда и по всему соединен с Ним, ибо Слово было у Бога (Ин. 1:1). Словами: Я и Отец — одно (Ин. 10:30), — Он указывает на Свое единство с Отцом и по божеству, и по величию. Он заповедал, чтобы и мы были одно, и вдохнул в нас по благодати усыновления подобие единству Его природы, сказав: Отче, как Я и Ты едино, так и они да будут в Нас едино (Ин. 17:11, 22)'. Единое нарушиться не может, и, заповедуя доброе, Он обращается как будто к единому человеку: будешь есть. Запрещая вкушать от древа добра и зла, Он обращается как будто ко многим: не ешьте, — и запрет налагает на многих. Я вижу здесь другое и в самих словах Бога отыскиваю указание на будущее. О всяком дереве, от которого можно вкушать, заповедь дается одному Адаму, по божественному знанию о сохранении ее. О запрещении вкушать от древа добра и зла говорится не в единственном, а во множественном числе в предведении, что жена заповедь нарушит. Множественным числом указано, что заповеди они не сохранят, так как во многих воля различна.
  Занимающую нас проблему можно решить, если мы обратимся к тексту семидесяти толковников. Симмах, например, в обоих случаях ставит единственное число. Мы можем привести пример, как во Второзаконии Бог обращается к народу в единственном числе: Слушай, Израиль: Господь Бог твой Господь един есть. И люби Господа Бога твоего (Втор. 6:4—5). Меня не убедил перевод Симмаха, не понимавшего единство Отца и Сына, хотя иногда в своих рассуждениях и он, и Акила его все-таки признавали. Не подумайте, что обращение Бога к нарушившему Его заповедь народу в единственном числе опровергает мое наблюдение. Закон духовен, и следует отличать обычные предписания от таинственных предначертаний, которые Бог дает народу. Ничего удивительного, если Он и так может иногда сказать: Не вари ягненка в молоке матери его (Исх. 23:19; 34:26}}}; Втор. 14:21).
Проповедь о небесных предначертаниях можно было бы счесть простой, если бы многих не смущало противоречие, которое я должен разрешить, чтобы простецы не склонились ко лжи из-за неверного понимания. Многие авторы, один из них Апеллес, как можно видеть в тридцать восьмом томе его сочинений, выдвигают такой вопрос: каким образом жизнь оказывается зависимой от древа жизни в большей мере, чем от Божьего дыхания? Второй: если человек не был создан совершенным и ему приходится стяжать совершенство собственными усилиями, не значит ли, что человек может достичь большего, чем дал ему Бог? Приведем и третье рассуждение: если бы человек не вкусил смерти, то он не мог бы знать того, чего не испробовал. Следовательно, если бы не вкусил, то и не знал; если же не знал, то мог бы и не бояться. Значит, напрасно Бог угрожал смертью, у людей не было страха перед ней.
 Давайте подумаем: Бог насадил древо жизни там же, где древо познания добра и зла. Ты читал, что насадил Он древо жизни έν μέσω τοΰ παραδείσου, то есть посреди рая. Он сказал... но понятно, что посадил Он в самом центре. Значит, посреди рая была и жизнь, и причина смерти. Рассуди, жизнь создал не человек, но он мог достичь ее, возделывая и храня заповеди Божьи. Была жизнь, по слову апостола Павла, сокрытая со Христом в Боге (Кол. 3:3), человек же, говоря образным языком, или пребывал в тени жизни, а тень — это наша временная жизнь на земле; или человек обладал залогом жизни потому, что Бог вдохнул в него жизнь и дал ему залог бессмертия, но, оставаясь в тени ее, человек не мог своими естественными чувствами ни увидеть, ни почувствовать жизни, сокрытой со Христом в Боге. Не с самого начала человек был грешником, не сразу он впал в грех; но, не имея чистой и полностью безгрешной природы, настоящим грешником он становится позже. Он — в тени жизни; в тени же смертной сидел народ грешников, когда ему не по заслугам и не за добродетель, а по милости Божьей воссиял свет, как учит пророк Исаия. Нет никакого преимущества у вкушения от древа жизни перед силой Божьего дуновения. И нет никаких оснований утверждать, что человек может достичь больше того, что преизобильно дано ему милостью Божьей. О если бы 
мы только могли удержать полученное! Все наши усилия направлены на то, чтобы вновь обрести некогда нам дарованное. Третье из предложенных противоречий: не вкусивший смерти не может ее страшиться — легко опровергнуть на основании общечеловеческого жизненного опыта. Природа вложила во всякое живое существо отвращаться, даже без полученного опыта, от всего вредоносного. Откуда же иначе ужас у только что вылупившейся голубки при одном только взгляде на птицу-хищника? Почему волки страшны ягнятам, а коршуны цыплятам? Если в существах неразумных живет естественный страх перед враждебным родом твари и они чувствуют необходимость бежать от смерти, даже не обладая разумом, насколько сильнее должна была действовать в первом человеке, в высшей степени разумном, вложенная природой уверенность, что от смерти надо уклоняться.
6:30}}}. Некоторые пытаются найти другие противоречия. Например: не повиноваться наставлению не всегда есть зло. Если наставление полезно, то оно достойно послушания. Если же наставление не достойно, то полезно непослушание. Следовательно, непослушание наставлению не всегда зло, зло лишь в непослушании благому наставлению. Древо же познания добра и зла служит благу. Было у Бога знание добра и зла, поэтому Он сказал: Вот, Адам стал как один из Нас (Быт. 3:22). Если знание добра и зла — благо и оно есть у Бога, то надо признать, что, запрещая его человеку, Он запрещает несправедливо. Так рассуждают некоторые. О если бы они понимали, что значит это «познание» и какую силу имеет это слово! О если бы они понимали его как должно! Познал Господь Своих {Числ. 16:5; 2 Тим. 2:19), познал тех, которые стали из многих единым, среди них Он жил и ходил. Познал Он, чтобы и они узнали, что «познать» — значит не поверхностно, но во всей полноте исполнить должное. А человек должен соблюдать заповеди, несоблюдением их он нарушает свой долг. Следовательно, не соблюдающий их виновен, так как нарушение долга — грех. Если наши оппоненты захотят сыграть на степени познания и будут утверждать, что не разрешено лишь поверхностное познание 
добра и зла, то и тогда лежит вина за нарушение заповеди на не-исполнивших свою обязанность, потому что Господь Бог счел не-обходимым запретить любое познание добра и зла.
Вот еше одно мудрование: не ведающий добра и зла человек ничем не отличается от младенца, а младенцы перед справедливым судьей невиновны. Значит, не осудит праведный Зиждитель мира малое дитя, не возложит на него вины за то, что тот не познал добра и зла, так как не вменяется младенцу нарушение закона в вину. Мы только что говорили о двух уровнях познания добра и зла и понимаем, что познание несовершенно, и если положение, что не знающий различия между добром и злом человек приравнивается к младенцу, неверно, то Адам не младенец. Если же он не младенец, то как не младенец он повинен греху, а если повинен греху, то за грехом должно последовать и наказание, так как признается заслуживающим наказания не избежавший греха. Возможно также, что человек, не имеющий познания добра и зла, младенцем не является, но, прежде чем дитя познает добро или зло, он не верит злу (Ис. 7:16), и еще: Прежде чем дитя научится выговаривать «отец» и «мать», он примет силу Дамаска и доспехи Самарии (Ис. 8:4). Совершенен творящий благо, а не достигший познания добра и зла подобен многим, которые, не зная закона, были сами себе закон. Даже апостол прежде призыва: Не пожелай!— не знал, что пожелание — грех. Он сам признается: Я не иначе узнал грех как посредством закона, ибо я не понимал бы и пожелания, если бы закон не говорил: «Не пожелай!» (Рим. 7:7). В этом смысле ребенок может быть совершенен по естественному закону, пока не знает, что пожелание — грех, и не допускает грех пожелания. Следовательно, Бог захотел, чтобы человек несовершенным познанием познал природу греха, иначе из-за своего несовершенства он не смог бы избежать греха. Не повинуясь заповеди, мы впадаем в грех и на грех соглашаемся. Напротив, если мы рассмотрим сокровенное и высокое познание добра и зла, ведущее к совершенству... Младенец, поскольку не в силах приблизиться ни к высоте, ни к глубине познания добра и зла, не подвергается осуждению наравне со взрослым.
 Они предлагают новые хитросплетения! «Человек, не различая добра и зла, не понимал, что неповиновение заповедям есть зло, а повиновение — благо. Такое неведение делает человека достойным прощения, а не осуждения». Решение этого вопроса мы только что обсудили. Совершенно очевидна возможность для человека понять, что за дарованное ему Богом дыхание жизни и пребывание в райском наслаждении он обязан воздать Творцу полным послушанием. Пусть человек не знал силы добра и зла, но Создатель мира запретил вкушать плоды с этого древа, и должен был верить Давшему заповедь тот, от кого требовалась не осведомленность, но вера. Понимал человек, что Бог возвышается надо всем, и должен был помнить о превосходстве Повелевающего. Пусть неведомы ему были причина и цель запрещения, но он точно знал о необходимом благоговении перед Заповедавшим. И понимание этого было в природе человека, и оно не зависело от умения различать добро и зло. Вот ответ жены змею: От всякого древа райского мы будем есть, только от плода древа, находящегося среди рая, сказал Бог, не ешьте от него (Быт. 3:2—3). Значит, знала она о необходимости повиноваться заповеди, потому и сказала: от всякого плода мы будем есть, как повелел Господь, с дерева же, которое посередине рая, запрещено Богом вкушать, чтобы не умереть смертью. Следовательно, зная, что следует повиноваться заповеди, знала Ева и о том, что согрешить — значит сотворить зло, и потому, согрешив, справедливо осуждается.
 Признай и другое. Вкушение от древа познания добра и зла привело к различению добра и зла. Об этом говорится в Писании: И ели оба. Открылись глаза у них, и узнали они, что наги (Быт. 3:6—7), то есть открылись очи их сердец, и познали они, что наги, и познали они стыд наготы. Без сомнения, вкусив от древа познания добра и зла, жена не только согрешила, но и осознала, что согрешила. Не должна была она, осознавая грех, и мужа делать участником греха. Но она, соблазнив мужа и дав ему то, что прежде вкусила сама, не только не исправила греха, но его повторила. Если хорошо подумать, то не должна была Ева подвергать опас- 
ности наказания того, кого любила, зная, что согрешила, должна была удержать еще не ведающего греха мужа. Вероятно, жена, понимая, что после нарушения заповеди не останется в раю, испугалась, что одна будет изгнана оттуда. Если же будут виновны оба, то вместе и постараются скрыться. В страхе перед изгнанием, она мужа, которого любила, обманом сделала соучастником своего преступления.
  Запомни, что не само знание о грехе грех, но исполнение его на деле. Нет зла в том, если понимающий, что грех есть грех, не делает его, но зло появляется, когда сознающий грех совершает его. Побуждают обычно ко греху или гневливость, или страстность. Не всегда человек, различающий зло, совершает то, что считает недостойным, если гневливость или страстность прежде не подтолкнут его. Часто причиной греха кроме гнева и страстности является страх, который побуждает действовать по страсти, так как все стремятся избежать того, чего страшатся. Поэтому правильно мы назвали двумя главными побудителями к остальным порокам гневливость и страстность, и поразмыслим, не они ли подтолкнули Еву ко греху. Не гневалась она на мужа, и страсть ее не одолела, но вторым ее проступком было дать мужу плод, который она сама уже попробовала. Виновником первой ошибки — вкусить от запретного плода — выступила страстность, она же привела к следующему преступлению. То, что Ева уже вкусила, уже не могло ее привлечь; попробовав, она познала зло. Зло, которое она навлекла на себя, она не должна была навлекать на своего мужа, делая его предателем божественной заповеди. Итак, со знанием и пониманием она совершила свой грех, с ясным осознанием, что делает, вовлекла в него своего мужа, иначе ложным оказалось бы название древа познания добра и зла, если Ева после вкушения от его плода не получила бы познание зла. Если же верно название, то не страсть двигала ею, хотя многие приводят в оправдание любовь Евы к мужу и страх с ним разлучиться; и в этом страстном желании они видят оправдание: она, мол, стремилась остаться с мужем.
Встает следующий вопрос: что стало источником смерти для Адама? Если мы припишем это природе древа, то признаем, будто в его плоде больше силы, чем в животворящей силе Божьего дуновения, и что он умертвил того, в кого Бог вдохнул жизнь. Если же Бога мы назовем подателем смерти, будем обличены, что выдвигаем против Него два обвинения. Первое: Он немилосерден и не хочет простить, хотя может. Второе: если не может, значит, Он не всесилен. Давайте посмотрим, как можно разрешить это. Если я не ошибаюсь, то причиной смерти было непослушание, а значит, сам человек и стал причиной своей смерти и не был ее творцом Бог. Например, если врач перечислит больному, чего он должен избегать, а тот не сочтет нужным выполнять предписания, то не врач будет причиною смерти, но сам пациент станет виновником собственной гибели. Итак, Бог, как добрый целитель, за-претил Адаму вкушать вредоносное.
Запомни: знать добро лучше, чем не знать, и для сведущего в добре хорошо узнать, что есть зло, как избежать его и каковы способы благоразумной защиты. Но недостаточно познание зла само по себе, важно при этом ничего не упустить в познании добра. Полезно нам быть опытными и в том и в другом, чтобы познание добра побуждало бежать от зла, а знание зла — выбирать благодать добра. В обоих случаях познать ты должен так, чтобы ведение твое было глубоким, чтобы ты бы следовал за ним, а твои дела ему соответствовали. Разве Писание не снисходительнее к человеку, не имеющему ни того, ни другого познания, чем к владеющему и тем и другим поверхностно? Тягостно знать то, чего не можешь избежать и чему не можешь следовать; тягостно знать, бездействуя и не используя глубины своего познания. Так, опытный врач не только знает, какие средства полезны, а какие вредны, но и умело применяет свое знание. Не умеющий же приложить свое знание лекарь не принесет пользы больному.
Пойми, не случайно древо познания посажено в центре рая. И если бы предназначено оно было для всех людей, то запрещение было бы бессмысленно. Но оно не бессмысленно, оно дано человеку, получившему заповедь вкушать также плоды всех остальных деревьев. Если оглядеться вокруг, то множество, а то и бесчисленное число раз убедишься, что не умеющему пользоваться разрешение часто приносит вред. Богатство не принесет плода, если живущий в роскоши богач никому не подает помощи и похищает чужое под предлогом своей безнаказанности. Внешняя красота и очарование легче подталкивают на стезю греха, чем 
уродство. Так что же? Найдется ли такой, кто пожелает, чтобы дети его были уродливы, а не прекрасны, бедны, а не богаты? Есть много таких вещей, вред от которых следует отнести не к неблагоразумию щедро дарующего, но ко греху дурно использующего и винить использующего, а не дающего.
Следующий вопрос: знал ли Бог, что Адам нарушит Его заповедь, или не знал? Если не знал, то не уменьшает ли это божественное могущество? Если знал, но дал предназначенную для нарушения заповедь, то не свойственно ли Богу делать необязательные предписания? Если Бог дал заповедь первому сотворенному Им человеку Адаму, зная, что тот не сохранит ее, и если Бог не делает ничего лишнего, то эти слова Писания — не слова Бога. Такое умозаключение принадлежит отвергающим истинность Ветхого Завета. Пусть же они будут обличены словами своих собственных суждений. Если они принимают Новый Завет, то должны признать и Ветхий на основании убедительных свидетельств. Заповеди Вет-хого и деяния Нового не противоречат друг другу, а значит, у двух Заветов единый Творец. Пусть они убедятся не в случайности, но в намеренности запрещения тому, кто его нарушит. Сам Господь наш Иисус избрал Иуду, хотя знал, что тот предаст Его. Эти толкователи уверены, что Иуда избран по неразумию, и тем самым ставят под сомнение всемогущество Божье. Но они ошибаются, потому что само Писание говорит, что знал... Иисус... кто предаст Его (Ин. 6:64). Пусть же умолкнут эти хулители Ветхого Завета!
Необходимо дать ответ и писателям из язычников. Свидетельств Писания они не приемлют, но ищут рациональных доводов. Пусть же они узнают, почему Сын Божий то давал заповедь ее будущему нарушителю, то избирал на служение Себе будущего предателя. Пришел Господь Иисус Христос спасти всех грешников и даже среди нечестивых должен был явить Свою волю. Не мог Он пройти мимо Своего предателя, чтобы в этом избрании все увидели знамение общего спасения. Адам не обойден заповедью, Иуда — избранием, но не вменял Бог в обязанность ни первому преступить, 
ни второму предать. Он знал, что не все иудеи уверуют в Него, и все же сказал: Я пришел только к погибшим овцам дома Израилева (Мф. 15:24). Грех не на дающем заповедь, но на преступившем. А Свой замысел Бог явил всем, желая спасти всех. Я не говорю, что Он не знал о будущем согрешении обоих. Более того, я утверждаю, что знал, но не на Нем вина за погибель предателя, и не Бог отвечает за падение того и другого. Оба ныне подлежат обличению и осуждению, так как первый получил заповедь, чтобы не согрешать, а второй был причислен к апостольскому чину, чтобы ради оказанного благодеяния удержаться от предательства. Но его пример служил предупреждением другим апостолам во дни их испытаний. Не со-вершился бы грех, не будь дан запрет, но не могла бы взойти и добродетель, не будь посеяны рядом семена зла. Что есть грех, если не нарушение божественного закона и неповиновение божественным заповедям? Воспринимаем мы божественные повеления не телесным слухом, но глаголы Божьи прорастают в нас понятиями добра и зла. И тогда мы в соответствии со своей природой различаем, что есть зло и что его надо избегать, и в соответствии со своей же природой понимаем, что есть добро и что ему надо следовать. Мы как будто слышим глас Божий: одно Он запрещает, другое предписывает. Не повинующийся Его предписаниям, которые, как мы верим, исходят прямо от Бога, заслуживает наказания. Заповеди Божьи мы читаем не записанными на каменных скрижалях, но запечатленными в сердцах наших Духом Бога живого, поэтому наше суждение признает их за закон. Если язычники, не имеющие закона, по природе законное делают, то, не имея закона, они сами себе закон: они показывают, что дело закона у них написано в сердцах (Рим. 2:14—15). Такое суждение становится для человека законом Божьим.
Стремясь опровергнуть наше мнение, что заповедь, суще-ствующая в человеческом представлении, как мы показали, внушена Богом, наши противники обращаются к самой этой заповеди. Спрашивают так: знал ли заранее Создатель, внушив ему представление о добре и зле, что человек согрешит, или не знал? Если ты ответишь: Он не знал, — ты умалишь Божье величие. Ответишь: 
Он знал, — признаешь, что Он вложил в человека общие понятия добра и зла, примесь которого и лишила человека вечной жизни. В первом случае окажется, будто ты не считаешь Бога Провидцем, а во втором, — будто не признаешь благим. Это позволяет моим противникам прийти к заключению, что человек создан не Богом. Они и о заповеди — как мы показали выше — утверждают, что она не от Бога, и о человеке говорят, что он не сотворен Богом, именно потому что Бог не сотворил зла, а человеку пришла мысль о зле, хотя ему было заповедано от зла воздерживаться. Так они пытаются доказать, будто благой Бог — это одно, а создатель человека — иное. Следует мне выстроить ответ в соответствии с их ходом рассуждения. Не хотят они признать, что Бог создал человека, так как чело-век грешен. И бегут они этой мысли и боятся, как бы не показалось, будто благой Бог сотворил грешника, так как не считают они благим Того, Кто сотворил грешника. Пусть ответят, сотворен ли Богом их создатель человека. Если да, как они утверждают, то как благой Бог сотворил создателя зла? — Только если Он неблаг. А если Творец грешника неблаг, то им следует насторожиться, как бы не встал более опасный для них вопрос, не сотворил ли Он создателя грешника. Благой Бог должен был наложить запрет на рождение того, с кем войдет в мир сам грех. Если они отвечают отрицательно: нет, не рожден создатель греха, — то продолжим спрашивать: а мог ли благой Бог не допустить рождения того, кто положил начало греху, или не мог. Если не мог, Он невсемогущ; если мог, но не сделал — неблаг. Без всякого сомнения, не совпадают наши представления с еретическими, но коли уж они вовлечены в нашу беседу, давайте зададимся вопросом: почему Бог - не важно, через рожденного от Него создателя зла или нет, - попустил злу войти в мир, хотя мог и воспрепятствовать?
  Отстаивая мнение, что благой Бог и есть Творец человека, давайте, насколько сможем, установим твердые границы в рассуждениях о каждом из них — кому какие положены. И не станем уклоняться от несправедливых обвинений рассуждающих так: неужели благ Бог, если Он не только попустил злу войти в мир, но и позволил ему так широко распространиться? 
Это обвинение было бы справедливо, если бы зло повредило самому средоточию души нашей, сокровенным тайникам сердца нашего и стало совершенно неуничтожимым, а яд его нанес бы неисцелимые раны нашему уму и сердцу. Оставалось бы тогда только сокрушаться от того, что всемогущий Бог дозволил человеку умереть. Бог же по Своему милосердию приготовил для нас лекарства от гибельного и отвратительного греха, хотя возможности согрешить не истребил. Спросим себя: разве неразумно и несправедливо, если Бог как бы с некоторым трепетом за человеческую немощь попускает нашему естеству претерпевать искушение, чтобы после покаяния в грехах возвращалась с избытком в душу человека милость Божья. Разве неразумно и не-справедливо, если человек, осознав свою немощь, из-за которой так легко преступает божественные заповеди, боится выпустить их из рук как небесное кормило своей обуреваемой души, если только Божьему милосердию он приписывает возвращение потерянного им, а себя считает не заслуживающим вернувшейся благодати.
Сейчас давайте поразмыслим, почему Бог заповеди о вкушении или невкушении плодов счел уместными и для залога прекрасной и блаженной жизни, и для запрещения, нарушив которое человек смертью умрет. Некоторые считают, что они не достойны Творца неба, земли и всего творения и что они не подходят насельникам рая, чья жизнь была подобна ангельской. Мы можем согласиться, что ни земной, ни подверженной порче не была пища у тех, кто не пьют и не едят, а будут как ангелы на небесах (Мф. 22:30). Не может быть награды за пищу, которая не приводит нас к Богу, но не может быть велик в этом случае и грех: не то, что входит в уста, оскверняет человека, а то, что исходит из уст (Мф. 15:11). Предписания о пище, без сомнения, следует понимать в пророческом смысле. Например, Сам Господь в награду Своим святым обещает: Рабы мои будут есть, а вы будете голодать (Ис. 65:13). Пища здесь — это вечная жизнь, и допустивший в ней обман смертью умрет. Хлебом, сходящим 
с небес, называет Себя подающий миру жизнь Господь, о чем Сам говорит: если не будете есть Плоть Мою и пить Кровь Мою, то не будете иметь жизни вечной. Есть, следовательно, и таинственный хлеб, который Бог повелел вкушать жителям рая. Что же здесь имеется в виду? Подумай, о Ком говорится: Человек ел хлеб ангелов (Пс. 77:25). Благой хлеб — исполнять волю Божью. Хочешь узнать, почему благ этот хлеб? Сам Сын Божий вкушает его и говорит; Моя пища — творить волю Отца Моего, Который на небесах (Ин. 4:34).
 Обсудим, почему Господь Бог сказал Адаму: смертию умрете? В чем различие между простым умрете и с добавлением смертию умрете. Мы хотим доказать, что нет ни одного лишнего слова в заповеди. Рассуждаю я так: два понятия — жизнь и смерть — противоположны друг другу. В обычной речи мы говорим «жить» про-сто о жизни, а просто о смерти — «умереть». Но допустима и фигура удвоения. Жизнь порождает жизнь, поэтому говорят «жизнь проживать» (так, например, пишут в законе), а смерть творит смерть, поэтому возможно — смертию умереть. Но фигура удвоения в нашем случае более многозначна. Бывает жизнь к смерти и, наоборот, смерть к жизни. Так все, прожив жизнь, умирают, а умерев, оживают. Различают четыре случая: жить для жизни, умереть для смерти, умереть для жизни, жить для смерти. Если мы это принимаем, мы не должны забывать установившиеся правила привычного употребления, исходя из которого одинаково скажут «живет» и о живущем к жизни, и о живущем к смерти. Точно так же скажут «умереть» и об умершем к смерти, и об умершем к жизни. Итак, из четырех случаев обычного употребления два выражения «жить жизнью» и «умереть смертью» не различают в первом случае, — добрая это или дурная жизнь, во втором, — добрая это или дурная смерть. В этих же выражениях говорится о жизни и смерти как неразумных существ, так и младенцев.
Давайте рассмотрим теперь, что обозначают выражения «жить к жизни» и «умереть к смерти», а также выражения «жить 
к смерти» и «умереть к жизни» не в обыденной речи. Я знаю, что в Писании «жить к жизни» обозначает вести жизнь блаженную и достойную восхищения, также образ этой жизни и награду, которая связана с милосердным обещанием блаженства и с участием в нем. «Жить к жизни» — значит жить добродетельно и достичь блаженства еще в земной жизни. Напротив, «умереть к смерти» что может означать, если не безобразное тело мертвого человека, чья плоть лишена дара жизни и чья душа к опыту жизни вечной причастной быть не сможет. Бывает, что человек мертв уже при жизни, то есть телом он еще жив, но по делам уже мертв. О таких говорит пророк, что они сходят во ад живыми, и апостол упоминает заживо умершую (1 Тим. 5:6). Наконец, в четвертом разряде те, кто живы и после смерти, как святые мученики. Такие умирают, чтобы жить. Умирает их плоть, но живет благостыня. Да минует нас участь «жить к смерти»! Да умрем мы участниками жизни! Не хочет апостол быть участником земной жизни, утверждая: Разрешиться и быть со Христом несравненно лучше (Флп. 1:23), на это же сетует Давид: Горе мне, что пребывание мое продолжилось (Пс. 119:5) и, надеясь стать участником вечной блаженства, печалится, что удерживается в этой бренной жизни. От себя могу добавить: жить к жизни — вещь добрая, но ее можно вести двумя способами. Можно жить для жизни вечной и бороться с жизнью тела. Но добродетельную жизнь можно избрать по стремлению к земному долголетию, чтобы добрыми делами заслужить его. Так нередко бывает с людьми слабого здоровья — им эта временная жизнь в радость.
Мы разобрали значение выражения «жить к жизни». Давайте же перейдем к словосочетаниям «умереть для смерти» и «жить для смерти». Сохраняют бытие умирающие для смерти и живущие для жизни. Все, живущие так, чтобы душа не оказалась мертва, бывают мертвы для смерти. Не повинуются они смерти, они выскользнули из ее тенет и не связаны путами вечной погибели. Они мертвы для смерти, мертвы для греха, мертвы для наказания. Напротив, все, живущие для наказания, живут для смерти. Умерший же для греха мертв и для смерти. Есть человек, который 
еше во время земной жизни умер для нее, о нем говорит апостол: Живу уже не я, но живет во мне Христос (Гал. 2:20). Он умер для греха, а для Бога жив, умерла в нем смерть, но жива жизнь, которая есть Господь Иисус. Блаженна жизнь у живущих для Бога, прискорбна у живущих для греха. Между двумя этими образами жизни жизнь животных, о ней ты читаешь в Писании: Да произведет земля душу живую по роду (Быт. 1:24). Есть жизнь у мертвых, ибо Бог Авраама, Бог Исаака и Бог Иакова, ибо Он не Бог мертвых, но Бог живых (Мк. 12:26—27)'. Есть такие, в ком жизнь и смерть соединены, о ком говорит апостол: Если вы с Ним умерли, с Ним и будете живы (2 Тим. 2:11). Если мы соединены с Ним подобием смерти Его, то будем похожи и воскресением, зная, что ветхий наш человек распят на кресте, чтобы разрушено было тело греховное и мы не были уже рабами греху; ведь умерший освободился от греха (Рим. 6:5—8). Мы привели много слов для обозначения жизни, найдем их и для смерти. Смерть называется грехом, например: Душа согрешающая умрет (Иез. 18:20). Обычен способ говорить о смерти в мягких словах, как здесь: Адам прожил множество лет, и умер, и приложился к отцам своим. Говорится о смерти и в таинстве Крещения: Мы погреблись с Ним крещением в смерть (Рим. 6:4) — и в другом месте: Если мы умерли со Христом, то веруем, что и жить будем с Ним (Рим. 6:8). Ты видишь, что слово «смерть» последних примеров обозначает жизнь.