Толкование 2-ое послание к Коринфянам ап. Павла 5 глава 0 стих - Экзегет

(Апостол) опять возбуждает ревность коринфян, среди многих скорбей их. И легко ведь им было ослабеть среди них по причине отсутствия (апостола). Что же он говорит? «Не должно удивляться тому, что мы терпим скорби, и смущаться от этого, потому что от них мы получаем великую пользу». В чем заключается эта польза, он сказал уже и раньше, а именно: «(терпя скорби), мы носим мертвость Иисуса (2 Кор. 4:10), и представляем в себе неоспоримое свидетельство силы Его» (именно говорит: «чтобы преизбыточная сила была приписываема Богу» – 2 Кор. 4:7), и ясное доказательство воскресения: «чтобы и жизнь Иисусова открылась в смертной плоти нашей» – 2 Кор. 4:11. Но так как он сказал, кроме того, что через скорби и внутренний наш человек делается лучшим: «если внешний наш человек и тлеет, то внутренний со дня на день обновляется» (2 Кор. 4:16), то, чтобы показать опять, как полезно терпеть бичевания и гонения, присовокупляет еще, что когда страдания достигают последнего предела, тогда для претерпевших их произрастают безчисленные блага. Чтобы ты, слыша, что внешний твой человек тлеет, не стал скорбеть, он говорит, что когда это случится вполне, тогда-то ты больше всего и возрадуешься, и перейдешь к лучшему жребию. Таким образом, тому, кто ныне отчасти тлеет, не только не следует скорбеть, а, напротив, должно еще и желать этого тления в полной его мере, потому что оно более всего и ведет тебя к нетлению. Поэтому-то (апостол) и говорит: «Ибо знаем, что, когда земной наш дом, эта хижина, разрушится, мы имеем от Бога жилище на небесах, дом нерукотворенный, вечный». Так как (апостол) раскрывает опять учение о воскресении, относительно которого они особенно хромали, то присоединяет в качестве основания суд об этом самих слушателей, и таким образом утверждает это (учение), – впрочем не прямо, как прежде, но как бы приведенный к этому рассуждению другими размышлениями, потому что они были уже прежде наставлены (в этом учении). «Ибо знаем, – говорит, – что, когда земной наш дом, эта хижина, разрушится, мы имеем от Бога жилище на небесах, дом нерукотворенный, вечный». Некоторые под земною храминою разумеют этот мир, но я думаю, что (апостол) скорее намекает здесь на наше тело. Смотри же, как он самыми наименованиями показывает превосходство будущего пред настоящим. Сказав: «земной дом», он противоположил ей небесную; сказав: «храмина тела», тем указал на ее удоборазрушимость и кратковременность, противоположив ей храмину вечную. Слово «хижина» действительно часто означает кратковременность, – почему и Господь сказал: «В доме Отца Моего обителей много» (Ин. 14:2). Если же Св. Писание и называет иногда места успокоения святых хижинами, то не просто, а с прибавлением (какого-нибудь другого слова). Так Господь не сказал: «чтобы приняли в кровы свои» (хижины – σκηνάς), но: «в вечные кровы»(εις τάς αιωνίους σκηνάς, – Лк. 16:9). (Апостол) назвал будущую нашу храмину еще «нерукотворенною», чем как бы указал на храмину рукотворенную. Что же? Неужели тело наше есть рукотворенное? Никак. Но он указывает или на здешние рукотворенные дома, или, если не так, то назвал будущее тело нерукотворенною храминою не для противоположения, но для того, чтобы более возвысить его достоинство и усугубить его славу.

Скажи мне, в какое жилище? В нетленное тело. Отчего же ныне воздыхаем? Оттого, что то тело гораздо лучше. Небесным же называет его по причине нетления. Этим словом он выражает не то, будто это тело низойдет на нас с неба, а указывает только на благодать, посылаемую с неба. Итак, мало того, что не должно скорбеть, когда постигают нас некоторые искушения, но должно желать, напротив, всевозможных (искушений). Как бы так сказал (апостол): «Ты воздыхаешь, что тебя гонят, что твой внешний человек тлеет. Воздыхай о том, что тебя не со всею жестокостью гонят, что твой внешний человек не истлеет еще совершенно». Видишь ли, как он дал речи противоположное направление, показав, что не о том надобно воздыхать, что постигают нас некоторые искушения, но о том, что они недостаточны. (Апостол) не назвал (будущее наше тело) хижиною, но «жилищем»; и весьма справедливо, потому что хижина легко разрушается, а жилище пребывает вечно.

«Только бы нам и одетым не оказаться нагими» («Аще же (εί γε) и облекшеся, не нази обрящемся») (2 Кор. 5:3). То есть, хотя и сложим с себя это тело, однако не без тела там явимся, но с тем же самым телом, которое сделается тогда нетленным. Некоторые же читают: «аще точию (είπερ) и облекшеся, не нази обрящемся», – и весьма рассудительно. Чтобы не все полагались на воскресение, (апостол) и говорит: «аще же (είγε) и облекшеся», – то есть в нетление, и получив нетленное тело, – «не нази обрящемся» – славы и известности спасения. О том же говорит он и в первом послании, то есть, что хотя и все воскреснем, «кийждо же во своем чину»; и: «есть телеса небесная, и телеса земная» (1 Кор. 15:23, 40). Воскресение будет для всех, но слава не для всех. Одни воскреснут в чести, а другие в бесчестии; одни для царствия, а другие для мучения. То же самое он хотел показать и здесь, когда сказал: «аще точию и облекшеся, не нази обрящемся. Ибо сущии в теле сем воздыхаем..., понеже не хощем совлещися, но пооблещися» (2 Кор. 5:3–4).

Одни воскреснут в чести, а другие в бесчестии; одни для царствия, а другие для мучения. То же самое он хотел показать и здесь, когда сказал: «Только бы нам и одетым не оказаться нагими. Ибо мы, находясь в этой хижине, воздыхаем под бременем, потому что не хотим совлечься, но облечься» (ст. 4). Здесь он ясно и совершенно заграждает уста еретиков, показав, что говорит не просто о том или о другом теле, но о тлении и нетлении. «Мы не о том, – говорит, – воздыхаем, чтобы освободиться от тела (потому что мы не желаем сложить его с себя), но страстно желаем только освободиться от тления, которое в нем находится». Потому и говорит, что мы хотим не совлечься тела, но только облечь его в безсмертие. Потом сам же объясняет свои слова: «чтобы смертное поглощено было жизнью». Так как для многих казалось тягостным разлучение с телом, и он шел против всеобщего голоса, говоря, что мы воздыхаем потому, что не желаем от него освободиться («Если душа, – могли сказать ему, – так страдает и скорбит, разлучаясь с телом, то как же ты говоришь, что мы воздыхаем потому, что долго не освобождаемся от него?»), то, предупреждая такое возражение, (апостол) и говорит: «И я не утверждаю, что мы о том воздыхаем, как бы сложить с себя (никто без скорби не слагает его, почему и о Петре говорит Христос: «и другой препояшет тебя, и поведет, куда не хочешь» (Ин. 21:18), а о том как бы облечь его в нетление. Оттого мы и тяготимся телом, т. е. не оттого, что носим тело, но оттого, что носим тело тленное и страстное. Это-то и производит в нас скорбь. Но наступающая жизнь истребит и уничтожит тление, – именно тление, а не тело». «А как же, – скажешь ты, – это произойдет?» Не спрашивай о том, – Бог это делает, – не любопытствуй. Потому и присовокупил: «На сие самое и создал нас Бог» (ст. 5).

«На сие самое и создал нас Бог» (ст. 5). Этими словами он показывает, что это прежде было определено о нас. Не теперь только это стало благоугодно Богу, но в начале еще, – когда Он образовал нас из земли и создал Адама, а создал его не с тем, чтобы он умер, но чтобы соделать его бессмертным. Потом, чтобы более удостоверить в этом, присовокупил: «и дал нам залог Духа». Как тогда Он для этого (бессмертия) сотворил человека, так и теперь через крещение возсоздал его для той же цели, и в удостоверение этого дал нам немаловажный залог, Святого Духа. О залоге (апостол) упоминает часто – как для того, чтобы показать себя должником, так и для того, чтобы через это придать бóльшую достоверность своим словам во мнении людей более слабых.

«Итак мы всегда благодушествуем» (ст. 6). «Благодушествуем» – т. е., среди гонений, озлоблений и непрестанных опасностей смерти. Он как бы так говорит: «Гонит ли кто тебя, преследует ли, умерщвляет ли – не унывай. Все это к твоему благу. Не бойся, дерзай. То, о чем ты воздыхаешь и скорбишь, т. е. что ты работаешь тлению, – это самое тление исхитит тебя из среды тления, и тем скорее освободит от этого рабства». Потому и говорит: «всегда благодушествуем», т. е., не только в благоприятное время, но и во время скорбей.

Что всего важнее и выше, он поставил на конце – потому что со Христом быть лучше и выше, нежели получить нетление. Слово же его имеет такой смысл: «Гонящий и убивающий нас не отнимает у нас жизни; поэтому не бойся, но дерзай и тогда, когда рассекают тебя на части. Это не только освобождает тебя от тления и тяготящего на тебе бремени, но и тотчас же отсылает тебя к Господу». Потому и не сказал: «сущии (óντες) в теле», что мы находимся в нем, как странники в гостинице. «И как знаем, что, водворяясь в теле, мы устранены от Господа, ибо мы ходим верою, а не видением, то мы благодушествуем и желаем лучше выйти из тела и водвориться у Господа». Видишь ли, как он, умолчав о неприятных именах смерти и кончины, заменил их вожделеннейшим наименованием – «водворения у Бога»; и напротив, оставив наименование, кажущееся приятным, именно – жизни, употребил неприятное, назвав здешнюю жизнь «устранением» от Господа». Это он сделал для того, чтобы никто не только не услаждался настоящим, напротив, даже тяготился бы им; и чтобы никто, приближаясь к смерти, не скорбел, а напротив, радовался, потому что переходит к лучшим благам. Но чтобы кто-нибудь, услыша, что мы (находясь в этом теле) «отходим от Господа», не сказал: «Что ты говоришь? Неужели мы, живя здесь, находимся в удалении от Него?», – он отклонил это возражение, сказав: «верою ходим, а не видением». И здесь мы имеем познание о Нем, но не столь ясное, а точно «как бы сквозь тусклое стекло, гадательно», как говорит он в другом месте (1 Кор. 13:12). «Благодушествуем и желаем». Вот до чего он довел речь! До сильнейшего желания кончины: слово «благоволим» у него то же значит, что и «сильно желаем». Чего желаем? «Выйти из тела и водвориться у Господа». Так-то он всегда делает, о чем я и прежде замечал – обращает в противную сторону слова противников.

«И потому ревностно стараемся, водворяясь ли, выходя ли, быть Ему угодными» (ст. 9). «Но там ли, здесь ли мы находимся, – говорит, – наше дело – только заботиться о том, чтобы жить сообразно с Его волею, потому что в этом наша главная обязанность. Таким образом, с этим благоугождением ты уже без сомнения наследник царствия». Но чтобы (верующие), приобретя такое страстное желание (отойти ко Господу), не сетовали на замедление этого отшествия, (апостол) здесь уже дает им то, что составляет главное из всех благ. Что же это такое? То, чтобы благоугождать (Господу): не просто отойти отсюда – хорошо, но отойти благоугодивши; через это последнее хорошим становится и первое. Равным образом, не просто жить здесь тяжко, но тяжко жить оскорбляя (Бога). Итак, не думай, что для вечной жизни достаточно одного разлучения с телом. Везде нужна добродетель. Вот почему, как, рассуждая о воскресении, он не дал основания полагаться только на него, сказав: «только бы нам и одетым не оказаться нагими», так точно, говоря и о разлучении (с телом), чтобы ты не подумал, что этого только достаточно тебе для спасения, присовокупил, что надобно еще быть благоугодным Богу. Возбудив, таким образом, ревность многоразличными благами, (апостол) не забыл побудить их и страхом угрожающих зол, так как блаженство наше состоит и в стяжании благ, т. е. царства (небесного), и в избежании зол, т. е. геенны. Но желание избежать мучений сильнее действует, и если бы вред ограничивался только лишением вечных благ, то многие легко бы на это согласились; если же он соединен с мучениями, то едва ли (кто согласится); конечно, первое надлежало бы считать более несносным, но для многих, по причине слабости их и привязанности к земному, последнее представляется более тяжким.

Итак, слыша Павла, говорящего, что «всем нам должно явиться пред судилище Христово» («нам подобает явитися пред судищем Христовым»), вообразим мысленно этот суд и представим, что он уже совершается теперь и что требуется отчет. Я намерен подробнее изобразить его, так как Павел, как говоривший о скорбях и не желавший возбуждать в них еще новых скорбей, не продолжил далее слова (об этом суде), но высказав кратко суровый приговор: «каждому получить соответственно тому, что он делал» («кийждо приимет, яже содела»), тотчас перешел (к другому рассуждению). Итак представим, что этот суд уже наступил. Пусть каждый испытает совесть свою, и вообразит, что уже пришел Судия, и все открывается и делается явным, — потому что мы не только будем предстоять, но и будем изобличены (на суде). Не краснеете ли вы? Не смущаетесь ли? Но если и ныне, когда еще не наступил день суда, когда мы просто напомнили о нем, и только мысленно его представили, мы казнимся совестью, то что будет с нами, когда действительно он наступит, когда вся вселенная предстанет на суд, все ангелы и архангелы, и другие (небесные) силы, когда люди будут стекаться от всех концов земли, восхищаемые на облаках, когда все будут объяты страхом, когда повсюду вострубят трубы и будут раздаваться неумолкаемые звуки? Подлинно, если бы и не было геены, то быть отверженным в присутствии столь светлого собрания и отойти с безчестием — каким великим было бы наказанием! Если и ныне, когда выступает царь со своею свитою, каждый из нас, сознавая свое убожество, не столько получает удовольствия от этого зрелища, сколько печали от того, что нисколько не может участвовать в великолепии, окружающем царя, и не находится близ него, то что будет тогда? Неужели ты почитаешь маловажным наказанием — не быть включенным в этот сонм, не быть удостоенным неизреченной славы, быть отлученным куда-то далеко и надолго от этого торжества и неизреченных благ? Но когда и мрак, и скрежет зубов, и неразрешимые узы, и червь неумирающий, и огнь неугасающий, и скорбь, и теснота, и страждущий в пламени язык, — как это случилось с богатым, — будут уделом человека; когда мы будем испускать вопли, и никто не будет нас слышать, будем стонать, терзаться от невыносимых болезней, и никто не будет внимать нам, будем всюду озираться, и ниоткуда не получим утешения, — то с чем сравнить жребий бедствующих таким образом? Что может быть несчастнее этих душ? Что может быть более достойно сожаления? Если мы, входя в темницу и видя в ней одних иссохшими (от печали), других — обремененными оковами и страдающими от голода, иных заключенными во мраке, — приходим в ужас, цепенеем и всячески остерегаемся, как бы не попасть сюда, то что будет с нами, когда насильно повлекут нас для истязаний в самую геенну? Там оковы не из железа, но из огня никогда неугасающего; и не одного рода с нами будут там у нас приставники, которых можно часто привести в сострадание, но ангелы, на которых страшно будет и взглянуть, потому что они будут пылать великим гневом на нас за нашу непокорность Владыке. Там не так, как здесь: для облегчения бедствия твоего не принесут тебе — один серебра, другой пищи, иной утешительного и отрадного слова; там все будут чужие. Даже и Ной, Иов и Даниил, хотя бы увидели кого из своих родных страдающими, не согласятся тогда ходатайствовать за несчастных. Тогда отнимется у нас всякое сострадание, свойственное теперь природе нашей. Так как благочестивые родители порой имеют нечестивых детей, и благочестивые дети нечестивых родителей, то, чтобы радость праведников всегда была чистая и чтобы наслаждающиеся благами не возмущались состраданием, — для этого, повторяю, и самое сострадание отнимется, и они вместе с Владыкой воспылают гневом даже против единокровных своих. В самом деле, если и теперь самые обыкновенные родители иногда отказываются от детей своих, и исключают их из своего родства, когда видят их живущими распутно, тем более так поступят тогда праведники. Пусть поэтому никто не надеется иметь утешение в той жизни, если не сделал ничего доброго в здешней, хотя бы и имел бесчисленное множество праведных предков: «каждому получить соответственно тому, что он делал, живя в теле» («кийждо бо приимет, яже с телом содела») (2 Кор. 5:10). Мне кажется, что (апостол) здесь разумеет и блудников, и как их, так и всех других грешников желает привести в страх ожидающими их наказаниями. Послушаем же и мы! Если тебя палит огонь плотской похоти, противопоставь ему тот огонь (геенский), и огонь похоти твоей тотчас погаснет и исчезнет. Хочешь ли сказать что-нибудь гнусное, помысли о том скрежете зубов, — и страх обуздает язык твой. Желаешь ли сделать какое хищение, послушай, что повелевает и говорит Судия: «связав ему руки и ноги, возьмите его и бросьте во тьму внешнюю» («свяжите ему руце и нозе, и вверзите его во тму кромешную» (Мф. 22:13), — и таким образом изгонишь и эту страсть. Если ты предан пьянству и ведешь жизнь невоздержную, то послушай, что говорил богач: пошли Лазаря, чтоб концом перста своего освежил горящий в пламени язык мой, — и не получил помощи (Лк. 16:24—25), — и отстанешь от страсти (невоздержания). Если ты любишь увеселения, рассуждай о тесноте и скорбях, имеющих быть там; после этого ты и думать о них не станешь. Если ты жесток и немилосерден, то припоминай тех дев, которые за то, что погасли их светильники, оказались вне чертога Жениха, — и ты скоро сделаешься человеколюбивым. Нерадив ты и беспечен? Размышляй о судьбе скрывшего талант свой, — и ты сделаешься быстрее огня. Тебя снедает страсть, как бы завладеть достоянием ближнего твоего? Воображай непрестанно неумирающего червя — и легко освободишься и от этой болезни, и все прочие (слабости) исправишь. (Бог) ничего не заповедал нам трудного и тяжкого. Отчего кажутся нам тяжкими заповеди Его? От нашего расслабления. Как самое трудное при нашем старании и ревности становится легким и удобоисполнимым, так и легкое от нашей лености делается тяжким. Итак, рассуждая обо всем этом, будем смотреть не на то, как некоторые предаются роскоши и невоздержанию, а на то, каков будет их конец. (Конец же их) в здешней жизни – гной и утучнение плоти; а в будущей – червь и огонь. Равным образом, будем смотреть не на то, как некоторые хищничают, а на конец их жизни; их в настоящей жизни снедает беспокойство, страх и мучения совести, а в будущей ожидают неразрешимые узы. Будем рассуждать не о (людях) славолюбивых, а о том, что следует за славолюбием; но за ним последуют – пресмыкательство и лицемерие здесь, а там невыносимое мучение в вечном пламени. Если мы будет таким образом размышлять сами с собою и противопоставлять такие и подобные (размышления) нашим злым пожеланиям, то скоро изгоним из себя и любовь к настоящим благам, и возжем в себе любовь к будущим. Итак, возжем, воспламеним эту любовь. Если одна мысль о благах небесных, даже неясная, доставляет нам столько удовольствия, то подумай, сколько радости должно принести самое наслаждение ими. Блаженны, и трижды и бессчетно блаженны, наслаждающиеся теми благами; напротив, достойны сожаления и трижды несчастны те, которые претерпевают мучения. Итак, чтобы нам быть в числе первых, а не последних, возлюбим добродетель. Таким образом мы наследуем и будущие блага, которые все мы и да сподобимся получить благодатью и человеколюбием Господа нашего Иисуса Христа, с Которым Отцу и Святому Духу слава, держава, честь, ныне и присно, и во веки веков. Аминь.

Итак, говорит, зная это, т. е., тот страшный суд, мы делаем все так, чтобы не подать вам никакого повода даже ложно подозревать нас в неискренности нашего действования. Видишь ли строгую точность в исполнении обязанностей, и заботливость души, пекущейся (о благе других)? "Мы, – говорит, – подлежим осуждению, не только тогда, когда, в самом деле, сделали бы что худое, но подвергаемся ему и тогда, когда, ничего худого не сделавши, бываем подозреваемы в худом и, будучи властны удалить подозрение, не заботимся о том".

Смотри, как он всегда предупреждает подозрение в мнимом самохвальстве, – потому что ничто так не оскорбляет слуха слушателей, как рассказ чего-либо великого и необычайного о себе самом. Но так как он вынужден был сказать о себе нечто такое, то и поправляет себя, говоря: "Мы делаем это для вас, а не для себя, – чтобы вы имели, чем хвалиться, а не мы"; но и это не без цели, а по причине лжеапостолов, почему и прибавляет: "тем, которые хвалятся лицем, а не сердцем" (к хвалящимся в лице, а не в сердцы). Видишь ли, как он отвлек их от лжеапостолов и привлек на свою сторону, показав, что и сами коринфяне желают воспользоваться случаем, чтобы защитить его и отвечать за него тем, которые его порицали? "Не для того, – говорит, – чтобы нас хвалили, говорим это, но для того, чтобы вы могли свободно говорить за нас, – что доказывает вместе и великую любовь его к ним, – и не для того, чтобы вам хвалиться только, но чтобы вас не обманывали более". Так, впрочем, открыто он этого не сказал, а выразил то же другими словами, более умеренными, и не делая им упрека, говоря: "дабы имели вы" (да имате), чем похвалиться "тем, которые хвалятся лицем" (к хвалящимся в лицы). И это он заповедует им делать не просто и без всякой нужды, но когда лжеапостолы будут превозноситься, потому что он везде соображается с обстоятельствами. Итак, не для своей славы он говорит это, но чтобы заградить уста лжеапостолам, ко вреду коринфян хвалящимся своими делами. Но что значит – "в лицы"? Хвалиться наружными делами, совершаемыми напоказ. А лжеапостолы были действительно таковы, и все делали из любочестия; будучи пусты в душе, – хотя имели вид благочестия, и казались достойными почтения, – были чужды добрых дел.

«Если, – говорит, – мы возвещаем что-либо великое о себе (это называет он «изумлением», или, как в других местах, «безумием»), то делаем это для Бога, чтобы вы, считая нас немощными, не возгордились и не погибли; если же говорим что смиренно и с уничижением, то делаем это для вас, чтобы вы научились смиренномудрствовать». Или слова его имеют такой смысл: «Если кто считает нас безумными, мы надеемся за то получить награду от Бога, за Которого мы подпадаем такому подозрению, если же кто почитает нас смиренномудрыми, тот и сам пусть научится от нас смиренномудрию». И еще иначе: «Если кто считает нас безумными, тот пусть знает, что мы для Бога так безумствуем». Поэтому и присовокупляет: «ибо любовь Христова объемлет нас, рассуждающих так» (ст. 14).

«Не только, – говорит, – страх будущего, но и то, что уже совершилось, не позволяют нам быть беспечными и предаваться сну, но восставляют нас и побуждают трудиться для вас». Что же такое, что уже совершилось? То, что «если один умер за всех, то все умерли». «Следовательно, все погибли», – говорит. Если бы не все умерли, то (и Христос) не за всех бы умер, потому что здесь, а не там средства ко спасению. Поэтому и говорит: «любовь Христова объемлет нас», и не позволяет нам молчать, и крайнее будет несчастие, жесточе самой геенны, если после того, как Бог совершил такое дело, некоторые останутся не получившими никакого плода от такого промышления Его о нас». Подлинно, дело преизобильной любви – умереть за всю вселенную, и притом лежащую во зле.

«Чтобы живущие уже не для себя жили, но для умершего за них и воскресшего» (ст. 15). «Итак, если мы должны жить не для самих себя, то, – говорит, – вы не должны смущаться и беспокоиться от надвигающихся на вас бедствий и смертей». И представляет очевидную причину, почему так должно поступать. «Если, – говорит, – мы живем Умершим за нас, то должны и жить для Того, которым живем». И хотя сказанное им содержит, по-видимому, одну причину, однако, если тщательно рассмотрим, то найдем следующие две: первую ту, что мы Им только живем, вторую ту, что Он умер за нас. Каждая из них, отдельно взятая, достаточна для того, чтобы соделать нас покорными. Подумайте же, сколько мы должны быть обязаны, когда соединим обе вместе. Но еще и третья причина скрывается в его словах, именно та, что для тебя (Господь) воскресил и вознес на небо начаток нашего естества, – почему и прибавлено: «для умершего за них и воскресшего».

Потому отныне мы никого не знаем по плоти; если же и знали Христа по плоти, то ныне уже не знаем. «Потому отныне мы никого не знаем по плоти» (ст. 16). Если все умерли и все воскресли, и умерли так, как осудило умереть владычество греха, воскресли же банею пакибытия и обновления Духа Святого, то он справедливо говорит, что мы «никого» из верующих «не знаем по плоти». Что, в самом деле, до того, если они находятся еще во плоти? Прежняя плотская жизнь уже кончилась, и мы свыше возродились Духом, и познали другое жительство, и пребывание, и жизнь, и устроение, именно – небесные. И всего этого виновником (апостол) называет Христа, почему и прибавил: «если же и знали Христа по плоти, то ныне уже не знаем». Что же, скажи мне, разве сложил Он с Себя плоть, и теперь без тела? Нет, Он и теперь находится во плоти, потому что сказано: «Сей Иисус, вознесшийся от вас на небо, придет таким же образом» (Деян. 1:11). Как «таким же образом»? Во плоти, с телом. Как же он говорит: «если же и знали Христа по плоти, то ныне уже не знаем»? В приложении к нам, «по плоти» значит то же, что быть во грехах, а «не по плоти» – то же, что не быть во грехах. В приложении же ко Христу, «по плоти» не другое что означает, как быть причастным немощей человеческого естества, как-то: жажды, алкания, утомления, сна; потому что Он «не сделал греха, и не было лжи в устах Его» (Ис. 53:9; 1 Петр. 2: 22), почему и говорил: «Кто из вас обличит Меня в неправде?» (Иоан. 8:46); и еще: «идет князь мира сего, и во Мне не имеет ничего» (Иоан. 14:30); а «не по плоти» означает то, что Он освободился уже и от этих немощей, а не то, чтобы Он находился теперь без плоти. Именно с плотию, только уже непричастною страданиям и бессмертною, Он придет судить вселенную. В такое состояние придем и мы, когда тело наше будет «сообразно телу славы Его» (Филип. 3:21).

"Итак, кто во Христе, тот новая тварь" (Темже аще кто во Христе, нова тварь) (2 Кор. 5:17). Доселе (апостол) заимствовал от любви побуждения к добродетели, теперь возводит к ней из рассмотрения самых дел. Потому присовокупил: "кто во Христе, тот новая тварь". Кто, – говорит, – уверовал в него, тот соделался другим созданием, потому что таковой родился свыше чрез Духа.

***

"Кто", сказано, "во Христе, тот новая тварь" (2 Кор. 5:17). Какая это новая тварь? Послушай, что говорит сам Христос: "если кто не родится от воды и Духа, не может войти в Царствие Божие" (Ин. 3:5). Нам был вверен рай; но тогда, как мы оказались недостойными обитать в нем, Он возводит нас на самые небеса. Мы не остались верными в первоначальных дарах; но Он сообщает нам еще большие. Мы не могли воздержаться от одного древа – и Он подает нам пищу горнюю. Мы не устояли в раю – Он отверзает нам небеса. Справедливо говорит Павел: "о, бездна богатства и премудрости и ведения Божия" (Рим. 11:33)! Уже не нужны ни мать, ни муки рождения, ни сон, ни сожительство и соединение плотское; строение естества нашего совершается уже свыше, – Духом Святым и водою. А вода употребляется, как бы место рождения рождающегося. Что утроба для младенца, то – вода для верного: он в воде зачинается и образуется. Прежде было сказано: "да произведет вода пресмыкающихся, душу живую" (Быт. 1:20). А с того времени, как Владыка снизшел в струи Иордана, вода производит уже не "пресмыкающихся, душу живую", а души разумные и духоносные. И что сказано о солнце: "выходит, как жених из брачного чертога своего" (Пс. 18:6), теперь более благовременно сказать о верных: они испускают лучи гораздо блистательнее солнечных. Но младенец, зачинающийся в утробе, требует времени; а в воде – не так: здесь все совершается в одно мгновение. Где жизнь временна и получает свое начало от телесного тления, там и рождение медленно происходит: таково естество тел; они только с течением времени получают совершенство. Но в делах духовных не так. Почему же? Здесь что делается, то делается с самого начала совершенно. Но как Никодим, слыша это, непрестанно приходил в смущение, то – посмотри, как Христос открывает ему непостижимость этого таинства и неясное для него делает ясным. Христос говорит: "рожденное от плоти есть плоть, а рожденное от Духа есть дух". Он отвлекает Никодима от всего чувственного и не дозволяет ему телесными очами рассматривать это таинство. Мы не о плоти беседуем, Никодим, а о духе этими словами обращая его к горнему. Не ищи (здесь) ничего чувственного. Дух этими очами не может быть видим. Не думай также, что Дух рождает плоть. А как же, – может быть, спросит кто-нибудь, – родилась плоть Господня? Она родилась не от Духа только, но и от плоти. Потому Павел, показывая это, и говорит: "родился от жены, подчинился закону" (Гал. 4:4). Дух образовал ее так: не из ничего (для чего в таком случае нужна была бы утроба матерняя?), но из девственной плоти; а каким образом – я объяснить не могу. Так было для того, чтобы кто-либо не подумал, будто Рожденный чужд нашего естества. Если и после этого есть люди, которые не веруют в такое рождение, то до какого бы нечестия ниспали они, если бы Христос не восприял плоти от Девы? "Рожденное от Духа есть дух". Видишь ли достоинство Духа? Он творит дело Божие. Выше (евангелист) говорил: "от Бога родились" (Ин. 1:13); а здесь говорится, что их рождает Дух. "Рожденное от Духа есть дух", рожденный от Духа духовен. Рождение здесь разумеется не по существу, а по достоинству и благодати. А если и Сын рожден таким же образом, то какое преимущество Он будет иметь перед людьми, так рожденными? Каким образом Он тогда есть Сын Единородный? От Бога рожден и я, но – не от существа Его. Если же и Он не рожден от существа, то чем Он отличается от нас? В таком случае Он будет меньше даже и Духа, потому что такое рождение происходит от благодати Духа. Ужели поэтому, чтобы быть Сыном, Он имеет нужду в содействии Духа? Да и чем такая мысль различается от учений иудейских? Но, сказав: "рожденное от Духа есть дух", Христос опять видел, что Никодим смущается, и потому обращает речь к примеру чувственному. "Не удивляйся", говорит Он, "что Я сказал тебе: должно вам родиться свыше. Дух дышит, где хочет" (Ин. 3:7-8). Словом: "не удивляйся" обнаруживает смущение души его и затем обращает его к тончайшему из тел. Сказав: "рожденное от Духа есть дух", Христос уже отвлекал Никодима от представлений плотских; но, как тот все еще не понимал, что значат Его слова: "рожденное от Духа есть дух", то Он и переносит его мысль к другому изображению, не останавливая его на грубых телах и не говоря о существах совершенно бестелесных (так как Никодим, и слыша о таких предметах, не мог постигать их), но находя нечто среднее между существом телесным и бестелесным, – движение ветра, – и через то вразумляет его. Именно о ветре Он говорит: "голос его слышишь, а не знаешь, откуда приходит и куда уходит". Но если говорит: "дух дышит, где хочет", то этим не выражает того, будто ветер имеет какой-либо произвол, а только указывает на его естественное движение, движение беспрепятственное и сильное. Писание обыкновенно говорит так и о предметах неодушевленных, например: "тварь покорилась суете не добровольно" (Рим. 8:20). Итак, слова: "дышит, где хочет" означают то, что ветер не удержим, что он распространяется всюду, что никто не может препятствовать ему носиться туда и сюда, но что он с великою силою рассеивается, и никто не может задержать его стремления.

***

Сильное желание сеять семена является у земледельца, когда он увидит пашню очищенной и свободной как от сорных трав, вредных для произрастания посева, так и от камней, затрудняющих работу плуга. Подобное чувство в сильнейшей степени испытывается тем, кто приступает к сеянию слова, при виде слушателей в полной готовности к слушанию слова. Вот и я вижу пашню очищенной – и никаких следов на ней сорной травы. Сорной травой здесь была бы забота о богатстве, заглушающая слово. Это говорю я не потому, что здесь нет богатых, но чтобы показать, каким преимуществом располагают бедные для слушания слова. Дело ведь не в одном проповеднике: необходим и разумный слушатель. Писание требует того и другого – и мудрого учителя, и разумного слушателя, чтобы труд наш не оказался излишним при равнодушии слушателей. А забота о богатстве именно не допускает слово проникнуть в душу, но отвлекает внимание слушателей. И вот теперь, когда я вижу вас всех в полной готовности к слушанию, – тайные мысли ваши мне, конечно, неизвестны, но я наблюдаю глаза каждого из вас, вижу веки ваши поднятыми, подобно рогам, замечаю пристальные взоры ваши, свидетельствующие о напряжении вашего внимания, и заключаю отсюда, что все вы свободны от житейских забот, что каждый из вас того только ждет, о том только думает, как бы уловить слово, – сосредоточьте все свое внимание, откройте недра своей души, чтобы удобнее было бросать в нее семена.

Я хочу надолго посвятить свой язык трапезе Павла: не перестану так называть его – этого простеца, невежду, безродного, делателя палаток. Это мое преимущество, это моя похвала, что я имею таких учителей, блистающих не житейскими достоинствами, но совершенством духовным. Если спросит меня эллин: «Какого ты имеешь учителя?» – я назову его, делателя палаток. «А еще кого?» – «Рыбака». – «А еще кого?» – «Сборщика податей». – «А затем кого?» – «Волхвов и блудницу». – «И еще кого?» – «Разбойника. И я не только не стыжусь, но еще и хвалюсь этим.» – «Ты хвалишься тем, что у тебя учитель простой человек?» – «И даже очень». Почему же? Ведь если простота ученика показывает силу учителя, то простота учителя свидетельствует о Божественности уче­ния. Ведь если возвестили его люди, то открыли его не люди; если посеяли его люди, то не люди его породили. Люди – лишь орудия, а художник – Бог; они – цитра, струны которой приводит в движение Его крепкая рука. Поэтому и пророк тот, будучи царем, облеченным в багряницу и украшенным венцом, обращая речь свою ко всей вселенной, отрешался от обычной житейской обстановки, но чтобы кто не счел его слов словами царя, говорил: «Излилось из сердца моего слово благое; я говорю: песнь моя о Царе; язык мой – трость скорописца» («отрыгну сердце мое слово благо, глаголю аз дела моя цареви. Язык мой трость книжника скорописца») (Пс. 44:2). Почему ты называешь язык свой тростью? Чтобы ты знал, что это не я пишу, но владеющая мной рука. Ведь трость не сама от себя пишет, но то, что угодно руке, ею водящей. И язык мой – трость, управляет же им Дух Святой. Итак, когда спросит тебя эллин (язычник): «Кто твой учитель?» – не стыдись и не красней, но отвечай: «Простой человек, делатель палаток, стоящий на рынке, сшивающий кожи». – «А твой учитель кто?» – «Платон, Пифагор, не простые люди, а философы». Но если я говорю: «Твой учитель кто? Философ; твой учитель – знатного рода; твой учитель – богатый; твой учитель имеет изощренный язык, обилием речей превосходит реки, украшен почестями, имеет знаменитых предков, всюду почитается; а мой учитель по своим качествам – полная ему противоположность», то ясным становится, на чьей стороне победа. Как это? Так, что простец победил философа, бедняк богатого, безъязычный красноречивого, бичуемый не испытавшего никаких страданий. Ряд противоположностей, увеличивающий блеск победы. Мой говорит неправильным языком, твой владеет образцовой речью, но говорящий неправильно победил говорящего образцово. Со стороны языка у него есть недостаток, но мыслью он владеет как истый философ; слов мне не нужно, для меня важны мысли. Мой учитель победил твоего. Как? Простец мудрого, невежда оратора? Да откуда же видно, что победил? Бесстыдный, разве не видишь, что об этом громко вопиют дела? Где Платон? Нигде. Где Павел? Его имя на устах у всех. Где Платон? О нем и не слышно, он предан забвению. Где Павел? Он овладел царственным Римом, где не только при жизни имел силу, но и по смерти одержал победу. Он умер телом, чтобы жить духом; истлела бумага, но остается писание, потому что не чернилами оно написано, но утверждено духом. Солнце потерпит ущерб, но не слова Павла. В самом деле, что говорит даровавший ему эти самые слова? «Небо и земля прейдут, но слова Мои не прейдут» (Мф. 24:35). Если это только слова, обличи, но если слово стало делом, преклонись. «Небо и земля прейдут, но слова Мои не прейдут». Скорее солнце погаснет и небо исчезнет, чем нарушатся слова моего Владыки. И они подтверждаются на опыте событиями, и продолжительностью времени, и нападениями врагов.

Удивительно в самом деле, что возвещенное Спасителем не только не разрушилось, но и вопреки усилиям врагов имело успех. Следи тщательно за тем, что я говорю. Проповедал Павел, проповедал Иоанн, рыбак и Евангелист, бросивший сети и взявший Евангелие, оставивший удилище рыбака и воспринявший слово Учителя. Что проповедал и что сказал рыбак? Посмотрим, уловлю ли я слова рыбака и в то же время не рыбака: с одной стороны – рыбака, так как его уста произнесли их, а с другой – и не рыбака, так как это слова Духа. Что же он говорит? «В начале было Слово, и Слово было у Бога, и Слово было Бог» (Ин. 1:1). Что скажет на это иудей? Он весьма гордится Моисеем, что тот рассек море, разделил и опять соединил волны, преложил воздух, рассек камень, низвел манну, погубил города вместе с людьми и без оружия победил войско. Так поэтому-то ты гордишься Моисеем? Послу­шай же, что сказал Моисей и сравни с тем, что сказал рыбак, чтобы убедиться, как скудно откровение Ветхого Завета и как изобильно откровение благодати. Что же сказал Моисей? «В начале сотворил Бог небо и землю» (Быт. 1:1). А что рыбак? Нигде не говорит он «сотворил», но что? «В начале было Слово, и Слово было у Бога». Тот начинает с создания, а этот с Создателя. Видишь, насколько выше Моисея он восходит? Слышал он слова Моисея о том, что Бог сотворил небо – оставил небо и устремился выше. Встретились ему на пути ангелы – он ми­новал их; встретились архангелы – он прошел мимо; херувимы – не остановился и на них. «Куда ты стремишься?» – «Мне нужно нечто другое. Хотя херувимы и сияют, но они тварь; хотя серафимы и воспевают, но они сорабы мне». – «Чего же ты ищешь? Начала и господства – тоже рабы, тоже создания; власти – и те творение. Куда ты идешь?» – «Самого Создателя я ищу, самого ищу Единосущного Отцу. Не остановлюсь, пока не постигну Его, насколько возможно постигнуть человеку. Моисей сказал о небе и тем ограничился, потому что не имел того Духа, какой я имею: правда, он не получил духа работы в боязнь, но получил духа усыновления в послушание веры (Рим. 8:15), но мне вверено большее. Потому-то Господь мой и снизошел с неба на землю, чтобы я мог взойти с земли на небо». – «Чего ты ищешь?» – «Самого Создателя; когда найду Его, тогда только остановлюсь». Нашел – и что говорит? «В начале было Слово». Нигде не говорит: «сотворил», нигде не говорит: «произошло», потому что не о создании его учение. У него речь о Слове: «В начале было Слово». Сколько тиранов с тех пор, как рыбак произнес это слово, хотели его уничтожить, и не смогли, но куда бы ты ни пошел, всюду слышишь: «В начале было Слово», и на поле, и в городе – везде раздается: «В начале было Слово», и в Персии, и в Индии, и в Мавритании – всюду сияет это слово яснее солнца. Солнце светит днем, ночью же скрывается, а это слово и ночью не теряет своего сияния, но отпечатлевается в сознании каждого. Умер написавший его, а слово сияет; истлело тело того, кто произнес это слово, а оно блестит ярче солнца. Куда бы ты ни пошел, перед тобой звучит эти слова: «В начале было Слово». И каждый, и женщина, и мужчина, и раб, и свободный, и царь, и подданный, и начальствующие, и подчиненные заботливо сохраняют его в своем сердце, и никто не может изгладить этого прекраснейшего наследия, но крепко блюдет это богатство. «Небо и земля прейдут, словеса же Моя не прейдут». Не может и диавол унич­тожить этого слова; почему? Потому что это не простое слово, но слово Бога.

Итак, не стыдись, когда слышишь: «это слова рыбака, это слова сшивающего сети». Ты видел, что этот рыбак сидел в самой глубине бедности и взошел на вершину добродетели? Но чтобы, начав с одного, нам не увлечься ходом речи в другую сторону, оставив развитие мысли, обуздаем свой язык и возвратимся к прежнему предмету беседы. Итак, что говорит делатель палаток, торговец? Я ведь и не думаю отказываться от частого повторения этих выражений в угоду неразумию многих и их неосновательным взглядам. Многие говорят с высокомерием: «Торговец! Что тебе нужно, торговец?» А скажи мне: что такое торговец? Ведь не преступление – быть торговцем? Ведь не преступление стоять на рынке и работать? Оставаясь дома, грабить чужое – вот это преступление. Рассуди, что постыдно и что похвально, и не насмехайся: быть на рынке – не преступление, но быть грабителем, предаваться корыстолюбию – преступно. Какая польза, если ты сидишь во внутренних покоях своего дома, но жаден, как волк? Какой кому вред, если бедняк стоит на рынке, подражая быку и землепашцу? Ты работаешь на рынке, ты ремесленник? Тут нет ничего худого, напротив, похвально, что ты честным трудом добываешь себе пропитание, не обивая порогов у чужих домов. Нет ничего постыдного работать на рынке, нисколько не предосудительно быть ремесленником. А что постыдно? Постыдно – жить в праздности – и если бы только в праздности, не работая вместе с тем и пороку! Ремесленником был Павел и работал в мастерской. И не то, чтобы он был таким до Евангелия, а после Евангелия изменился. Нет, он и проповедовал, и сшивал кожи; проповедовал, и оставался у Акилы и Прискиллы: «и, по одинаковости ремесла, остался у них и работал; ибо ремеслом их было делание палаток» (Деян. 18:3). О, любомудрие Павла! О, высота мысли и непобедимость духа! О, разумение, достигающее до небес! О, душа, презирающая все видимое! О, мысль! Паутиной почитал он блеск жизни. Он не пошел к царям, не пошел к богатым, не обратился к людям состоятельным, но пошел к делателю палаток, по общности ремесла, и не скрывал своего занятия из стыда за него, но объявлял о нем перед всеми. Он стоял на рынке, проповедуя Евангелие, воскрешая мертвых, исцеляя прокаженных; он не стыдился места, но украшался делами, стоя на рынке. Он продавал кожи, а к нему обращались другие, например, с просьбой воскресить мертвого. Являлись две женщины, и одна говорила: «сделай мне из кожи постель», а другая просила: «воскреси моего сына», и он отвечал обеим. Его это не затрудняло: и руки у него работали, и благодать действовала, и делатель палаток удовлетворял обеих, одну – тем, что относилось к его ремеслу, другую – тем, в чем требовалось участие благодати. «Тебе что нужно? Я берусь сделать кожаную постель, – ведь я шью же кожи. А тебе что? Я возвращу к жизни твоего умершего, так как я молюсь Богу». В ремесле нет стыда. Не пошел Павел в дом богатый и зажиточный, потому что он следовал заповеди своего Владыки, гласящей: «В какой бы город или селение ни вошли вы, наведывайтесь, кто в нем достоин, и там оставайтесь, пока не выйдете» (Мф. 10:11).

Достоин ли Павла делатель палаток? Вполне. Почему же нет? Ведь и делателем палаток он стал из любви к бедности. Сказать ли тебе, какой удостоился он похвалы дороже царского венца и славнее багряницы? «Приветствуйте Прискиллу и Акилу», – пишет апостол, причем жену называет раньше мужа, чтобы ты знал, что она была выше его по добродетели. «Приветствуйте Прискиллу и Акилу..., – пишет он римлянам, – которые голову свою полагали за мою душу» (Рим. 16:3, 4). Разве это не похвальный венец? Разве это не живые мученики – «Которые голову свою полагали за мою душу»? Ведь это в полном смысле мученичество, без пролития крови, но во всей силе душевного порыва. Не говори мне: «Они не пожертвовали жизнью». Да, самим делом они не пострадали до заклания, но в душе пережили эту жертву. А Бог ценит не исполнение дела, а готовность. И Авраам не заколол своего сына ножом, потому что его нож не был обагрен кровью, а Бог говорит ему: «не пожалел сына твоего возлюбленного для Меня» (Быт. 22:12, 16). «Ты не пощадил в своем сердце, но Я пощадил на деле». «Которые голову свою полагали за мою душу». Они послужили апостолу своей кровью. Уразумели ли вы, что я сказал? Не свиней и птиц принесли они в жертву за него, но свою собственную кровь пролили. Вот верх гостеприимства! Иные, если дадут десять оболов, то уже почитают это себе в тягость, а те кровь свою пролили и не подумали о настоящей жизни. Вот это гостеприимство, и совсем не такое, как у нынешних, которые делают строгое лицо и поднимают брови, если им случится, да и то через слугу, подать бедняку десять оболов. А эти не так, но сами же и служили ему. Так точно и Авраам с Саррой. Ведь и Сарра сама замесила тесто, в укор нынешним женщинам, избаловавшим себя золотыми украшениями и шелковыми одеждами; сама же она и муки намолола. Говорит ей муж: «поскорее замеси три меры лучшей муки» (Быт. 18:6). И она не сказала: «Выносимо ли это? Ты обращаешь меня, свою жену, в хлебопека? Разве я не при­несла тебе приданого? Разве я не благородная? Ты помыкаешь мной, как служанкой: о том ли я мечтала, вступая в твой дом?» Ничего подобного она не сказала, но поспешила к делу и замесила тесто. Да, она была женой Авраама, не по закону лишь сожительства, но и по общению в добродетели. «Пусть будет, – говорит, – подвиг гостеприимства общим, чтобы сообща нам вкусить и плод его. Вот, – говорит, – сокровище; воспользуемся им вместе; я принесу тельца, а ты муку». Заколол тельца, и получил Исаака; замесила Сарра муку, и стало семя ее, «как звезды небесные и как песок на берегу моря» (Быт. 22:17). Это я говорю, смиряя человеческую гордость и, с одной стороны, искореняя неразумие всех богатящихся, а с другой – ободряя бедняков, чтобы никто ни в бедности не падал духом, ни в богатстве не превозносился: ни то, ни другое несовместно с добродетелью.

Искусство кормчего – выдержать направление, не смущаясь ни бурей, ни полным спокойствием моря, среди волнения соблюдая непоколебимое равновесие духа, не поддаваясь переменам и не отступая ни в ту, ни в другую сторону. Именно так Иов – ни в бедности не сделался хулителем, ни в богатстве не превозносился, но когда был богатым не закрывал своих дверей от бедных, а когда сам сделался бедным, обнажил собственные ребра. Таким образом, отличаясь ранее нищелюбием и впоследствии оставшись верным любомудрию, он невозмутимо перенес совершившийся в его жизни перелом. Но так как все это – по поводу делателя палаток, то извлечем кое-что для себя и из сказанного, ограничиваясь немногими словами, но открывая в них для себя неизмеримое море мыслей. Такова сокровищница писания: ее богатство не в обилии речений, но в силе мыслей. Итак, что говорит делатель палаток, уста, исполненные святыни, язык, страшный для смерти? Что пишет эта десница, украшенная узами и облеченная в оковы, но воскрешающая мертвых? Что пишет она? Что говорит этот язык? Что пишет эта рука? «Мы… если же и знали Христа по плоти, то ныне уже не знаем. Итак, кто во Христе, тот новая тварь». Обрати внимание, какая глубина мысли. «Итак, кто во Христе, тот новая тварь; древнее прошло, теперь все новое. Все же от Бога» (2 Кор. 5:16–18).

Конечно, эта сокровищница закрыта; но попытаемся проникнуть в ее сокровенные недра; ведь ее глубина не таит в себе беспросветного мрака, но в ней источники света. Хотя сами по себе эти слова и не ясны, но я постараюсь сделать их понятными и доступными и для простеца, и для бедняка, и для слуги, и для повара, и для моряка, и для женщины, и для свободного, и для раба. Ведь и вообще Божественное учение предлагается всем в прикровенном виде, но толкование делает его удобопонятным. И у нас если встретится какое-либо затруднение, я сделаю эту духовную трапезу более ясной по общедоступности наставления. Только выслушайте мои слова с полным вниманием и не допускайте рассеянности. Впрочем, я имею уже достаточный опыт относительно вашего умения следить за развитием мыслей, почему и брался нередко за трудные предметы, не рассчитывая, что они сами по себе окажутся удобопонятными, но замечая, как при усердии слушателей и трудное обращается в легкое. Для бодрой мысли нет ничего трудного, для сосредоточенного внимания все ясно. «Итак, кто во Христе, тот новая тварь; древнее прошло». Прочитывая эти слова, эллины смеются и потешаются над нами: «Вот что пишет Павел: «Кто во Христе, тот новая тварь». Хвастаешься ты, Павел, – говорят они, – обольщаешь нас своими мечтаниями, возбуждаешь наше внимание, оглашаешь уши наши новыми суждениями». «Итак, кто во Христе, тот новая тварь». Прежде всего научись быть не ослепленным совершенно: ты ввергаешь себя в пропасть. Разве ты не знаешь и не слышал: «Душевный человек не принимает того, что от Духа Божия, потому что он почитает это безумием» (1 Кор. 2:14)? Разве не знаешь этой сокровищницы? Над сокровищницей сверху – сорные травы и камни, а если раскопаешь ее, внизу окажется жемчуг. Имей в виду не одни слова, но и мысли: дело не в словах. Тщательно вникни, что такое «новая тварь»; пойми, что значит: «во Христе»; пойми и сойди к свету. Так нередко случается, что ребенок, видя проходящего мимо царя, смеется над ним, а царь видит это, но оставляет без внимания, потому что тут нет оскорбления царю, а просто невинность детского возраста. Подойди сюда, я введу тебя во внутреннее святилище; не смотри издали из преддверия; подойди сюда, и я открою тебе всю глубину этой тайны. «Но что ты скажешь мне, – говорят они, – разве не сказал апостол, что у христиан – новая тварь?» – «Сказал». – «Покажи же нам, – говорят, – эту новую тварь; покажи нам, что небо сделалось новым, что до пришествия Христа оно было другим, а теперь стало иным, что море – другое, семена другие, природа другая, что плоды изменились, реки изменились, ветры не те? Ведь все это старое, а ты говоришь, что новая тварь» – «Удержись, не беснуйся. Чем больше ты противоречишь, тем очевиднее превосходство истины». – «Разве я безумствую? Разве я противоречу, – скажет эллин, – смотри, я спокоен». – «И оставайся спокойным, а я тебя буду спрашивать». – «Спрашивай». – «Говорит ли он, что прежде, чем пришел Христос, было одно небо, а после Его пришествия явилось другое? И прежде, чем явился Христос во плоти, было это самое небо, и после Его пришествия небо осталось тем же самым, равно как и земля, и море, и воздух, и ветры». – «Итак, что же болтает Павел, провозглашая: «Итак, кто во Христе, тот новая тварь; древнее прошло, теперь все новое»? Я не вижу ничего нового». – «Да ты не имеешь и глаз, чтобы увидеть это новое. Поди сюда, я открою тебе глаза, и ты увидишь.» – «Ты откроешь мне глаза?» – «Открою». – «Да разве ты творец?» – «Конечно». – «В полном ли уме ты?» – «В полном». – «Дай же мне это твое зрение». – «Ты получишь большее – зрение духовное». – «И ты дашь мне это зрение?» – «Конечно». – «Но разве у меня нет его?» – «Конечно, нет». – «Как же это: у тебя есть зрение, а у меня нет? Объясни мне». – «Когда ты входишь в храм и видишь там деревянного истукана обнаженного или бездушный камень и говоришь: «это – бог», имеешь ли ты зрение? Если ты камень этот называешь богом, где у тебя глаза? И есть ли какая польза от телесных очей, когда очи души твоей ослеплены? Видишь теперь, как ты нуждаешься в том, чтобы я открыл тебе глаза, чтобы ты увидел камень как камень, чтобы не смешивал совершенно разнородное и не соединял в одном противоположное. Ты имеешь глаза, когда видишь дерево и кланяешься ему, а вот я возьму его и сожгу: где же твои глаза, когда ты решаешься называть сжигаемое богом, а тем более, когда ты обоготворяешь страсти? Человек упивается вином, теряет устойчивость и в опьянении уподобляется бессловесному. А ты говоришь, что пьянство – бог, и называешь его Дионисом. Утверждаешь, что блуд – бог и называешь его Венерой; заявляешь, что воровство – бог, и* именуешь его Гермесом. Итак, когда ты обоготворяешь страсти и дерево, разве ты имеешь глаза? Видимого ты не видишь и хочешь, чтобы я поверил тебе в невидимом? Видишь, что тебе нужно открыть глаза? Твой Дионис – просто негодный камень, а Венера – дерево. Ты не веришь моим словам? Поверь этой секире: я ударю ею и разрублю твоих богов; дай мне огня, и я сожгу их. Вот страсть к пьянству. Закон осуждает ее, а ты обоготворяешь? Разве ты не слепой после этого? Видишь, как необходимо открыть тебе глаза разумным словом? Вот таковы были и иудеи: они имели глаза и не видели, а слепец не имел глаз и видел. Спрашивает Христос слепого: «Веруешь ли в Сына Божия?». И он отвечает: «Верую, Господи», и поклонился Ему (Ин. 9:38). А иудеи видели Христа и распяли Его. Слепец поклоняется, а зрячий распинает. Потому-то Христос и сказал: «На суд пришел Я в мир сей, чтобы невидящие видели, а видящие стали слепы» (Ин. 9:35, 39). Так-то и ты оказываешься слепым. Хочешь ли, чтобы я открыл тебе зрение словом, дал тебе очи разумные, очи видящие невидимое? Таковы ведь очи у нас, созерцающих верой; не видимое они видят, но невидимое. Если хочешь последовать за нами, следуй, если не хочешь, я во всяком случае сделаю свое дело, научу тебя. Разнообразно ведь приложение слова: противников оно примиряет, своих исправляет, в разных проявляется видах и ко всему приспособляется.

«Итак, кто во Христе, тот новая тварь; древнее прошло, теперь все новое». О, уста! О, блеск! Я вижу сокровище еще прежде, чем оно открылось; я вижу весь сосуд Создателя. О, очи, способные видеть! Будь внимателен, сосредоточься. Творением называется в Писании не только переход от небытия к бытию, но и вообще переход существующего в лучшее состояние. Так я выразился для краткости, но считаю необходимым пояснить свои слова обстоятельнее. Говорится, что Бог творит, не только тогда, когда Он создает что-либо не существовавшее ранее, но и тогда, когда Он исправляет и очищает что-либо существующее, но испорченное и оскверненное. Например, если я скажу: «Бог создал человека» – это значит, что Он привел его из небытия к бытию. А когда дурного человека Он делает хорошим, здесь простой переход из худшего состояния в лучшее. Там творение несуществующего, а здесь изменение существующего, но поврежденного – к лучшему. И чтобы тебе убедиться, что творением называется не только переход из небытия в бытие, но и исправление и очищение испорченного и оскверненного, послушай, что говорит Давид. Раз существовал он сам, и сердце его было, конечно, создано, но оно было осквернено прелюбодеянием и убийством; и вот он молит Бога – о чем? «Сердце чистое сотвори во мне, Боже» (Пс. 50:12). Что же, а до этого он не имел сердца? Как же тогда низложил он Голиафа? Как угождал Богу? Не о сущности сердца, очевидно, говорит он, но об его исправлении. Здесь, таким образом, творением называется не приведение вещи из небытия к бытию, но исправление к лучшему того, что уже существовало ранее, но лишь подверглось порче. Итак, когда увидишь, что кто-нибудь невоздержный образумился, скажи себе: «у него новая душа»; когда увидишь блудницу, ставшую целомудренной, скажи себе: «у нее новая душа»; когда увидишь хищника склонным к милости, скажи себе: «у него новое сердце», потому что волк сделался овцой, ястреб – голубем. Значит, это – творение. Поэтому и купель возрождения называется творением. «Отложить, – говорит апостол, – прежний образ жизни ветхого человека, истлевающего в обольстительных похотях, и облечься в нового человека, созданного» (Еф. 4:22, 24) по «образу Создавшего его» (Кол. 3:10). Создание этого человека есть творение: «созданы во Христе Иисусе на добрые дела» (Еф. 2:10), а прежде были дела гибели. Тогда Отец взял прах земной и создал человека; ныне Сын берет воду и претворяет ее в вино. И там основное начало, и здесь основное начало; и там изменение основного начала, и здесь созидание к лучшему.

«Итак, кто во Христе, тот новая тварь». Итак, что такое «новая тварь», новое творение? И в самом деле, какая мне польза, если бы небо явилось новое? Заметь твердо: ни небо не сделалось новым, ни солнце, ни земля – новой. Да и что мне за польза, если бы небо надо мной простерлось новое, а я сам по-прежнему должен бы был оставаться под грехом? Какая мне польза здесь или какой вред от того, что небо остается то же самое, если я сам не останусь таким, как был? Небо есть дом, а я, находящийся в этом доме, больной. И вот, если ты увидишь, что в дом вошел врач и на больного не обращает никакого внимания, но белит стены, наводит позолоту на потолок, разве ты не скажешь ему: «О, человек, больного полечи; а дом-то зачем украшаешь?» И Христос пришел в этот мир, в котором нашел пораженную недугом мою природу. Вникни опять в то, что я говорю. Приходит врач в большой дом, находит в нем больного, в жару, с ранами: что же, оставляет он больного и заботится о постороннем, белит стены, золотит потолок, украшает пол? Нет, конечно, никакого внимания на дом он не обращает, но всецело занимается больным. Если хозяин дома здоров будет, все остальное приложится.

Так и здесь. Пришел Христос в мир, воспринял плоть, но пребывает всегда во всем, а пришествие Его в мир Писание называет домостроительством. Пришел в этот великий мир Тот, кто сам его создал. Нашел в нем недугующую природу человеческую, не на одре лежащую, но погрязшую в нечестии, испорченную во всем своем составе, нашел жертвенные огни горящие, жертвенный тук, оскверняющий воздух, детей, закалываемых руками родителей, нашел природу попранной, законы естественные потрясенными, сострадание отвергнутым, – «и приносили сыновей своих и дочерей своих в жертву бесам» (Пс. 105:37), – нашел, что люди упиваются распутством до безумия, один – блудник, другой – прелюбодей, тот – убийца, вся земля погибает, люди лежат на одре порока, диавол выжидает добычу, печь разожжена, раны раскрыты, врачи бессильны, – я разумею пророков, обвинявших, но не достигавших исправления, – итак, врачи сидят, приготовляют лекарства, но помощи не оказывают, а лишь всех обличают. «Нет праведного ни одного, нет ищущего Бога*», – вот что говорит врач. Какая же тут надежда, когда врач обвиняет больного? Один говорил: «Это откормленные кони: каждый из них ржет на жену другого» («кони женонеистовни сотворишася, кийждо к жене искренняго своего ржаше») (Иер. 5:8). Другой сидел в пустыне, как ворон: «Горе мне!.. Не стало милосердых на земле, нет правдивых между людьми» («у, люте мне, душе, яко погибе благочестивый от земли, и исправляющаго в человецех несть») (Мих. 7:1–2). Третий говорил: «Клятва и обман, убийство и воровство, и прелюбодейство крайне распространились» («клятва, и лжа..., и татьба, и любодеяние разлияся по земли») (Ос. 4:2). Каждый ближнего своего притеснением притесняет. Еще иной: «Увы, народ грешный» (Ис. 1:4). Приходит врач – и плачет; какую же надежду может иметь больной, когда видит врача в слезах? Какую надежду можешь иметь ты, видя его в отчаянии? Какой пользы можно ожидать от него для больного? Недаром врачи часто, уже предвидя близость смерти, но избегая огорчать окружающих, пересиливают себя и свои опасения скрывают под веселым выражением лица, чтобы не вызвать у больного упадка духа. Ведь если больной заметит растерянность на лице врача, чего полезного он будет ожидать от него? А здесь болезнь так возобладала, что сам врач плачет: «Что мне делать? Раны, гниение, черви, полное расстройство; «увы, народ грешный»». А один такой врач написал даже целую книгу плача, это – Иеремия. Один горюет, другой плачет, третий умоляет. А Бог свыше говорит: «Я оставил дом Мой». Какая уж тут надежда, когда Бог говорит: «оставил все, покинул удел Мой; самое любезное для души Моей отдал в руки врагов моих» (Иер. 12:7). А Илия внизу вопиет: «Господи, «разрушили Твои жертвенники и пророков Твоих убили мечом; остался я один, но и моей души ищут» (3 Цар. 19:10).

Если так было в Иудее, где и закон был, и храм, и кивот завета, и жертвы иудейские, что же было там, где идолы, где тук и дым, где беззаконные таинства и нечестие, где страсти обоготворяются, где подражают лаю собак, которые на празднике в честь Диониса священнодействуют в козьей шкуре и с собачьим голосом, чтобы совершенно погубить благородство? Собак, свиней диавол сделал богами, ехидн и змей сделал, придумал белых аспидов. Закон бессилен, пророки обличают. Итак, что же, несчастный? Явившись и найдя вселенную в столь ужасном состоянии, Христос должен был оставить больного и заняться украшением неба? Нет, Он не сделал этого, но поспешил к больному, ради которого и небо создано было, ради которого и земля, и море, и воздух, и все прочее. Потому-то Он и внешний Свой вид принял не от неба, так как пришел послужить не небу, а человеку. Потому-то Он и связал Себя с больным узами родства и пришел как тот больной, не будучи больным сам, потому что «Он не сделал никакого греха, и не было лести в устах Его» (1 Пет. 2:22), но пришел, имея родственный природе его сосуд. Не пришел открыто в Своем Божественном виде, чтобы не убежал человек, чтобы не устрашить свою добычу, но поступил так, как нередко поступает врач: будучи человеком благородным, даже, может быть, знатным по происхождению, одетый в шелковые одежды, врач, войдя в дом бедного больного, нуждающегося в операции или в другом каком-либо лечении, снимает свои одежды, забывает о своем высоком происхождении, берет полотенце, опоясывается, имея в виду жечь и резать тело больного, и, одним словом, не думает о своем собственном достоинстве, но об излечении больного. Так точно сделал и Владыка ангелов, Которого слава неописуема: Он сошел на землю как человек, опоясал самого Себя полотенцем, т. е. облек Себя нашей природой, богатый сделался бедным, не утратив своего богатства, но скрыв его. «Ибо вы знаете, – говорит апостол, – благодать Господа нашего Иисуса Христа, что Он, будучи богат, обнищал ради вас, дабы вы обогатились Его нищетою» (2 Кор. 8:9). Видишь нищету – матерь богатства? Видишь бедность – залог обогащения? Богатый сделался бедным, чтобы я, бедняк, сделался богатым. Как врач, и Он препоясался. До чего снизошел Он? Он препоясался: не ограничился Он тем, что облекся в нашу природу, но принял и вид раба, не одну только природу раба. И вот пришел Он, нашел природу нашу зараженной болезнями, сделался тем, чем был я, кроме, конечно, греха. Пришел в хижину, где я был положен; увидел червей, увидел гниение, увидел великое зловоние; увидел, что закон не помогает, пророки только обвиняют, грех преуспевает, больной одержим беспорядочными страстями, не хочет знать воздержания, не слушается врачей. Ему говорят: "не убивай", а он убивает. "Не прелюбодействуй", а между тем, "каждый из них ржет на жену другого" (Иер. 5:8); "не кради", а между тем "клятва и обман, убийство и воровство и прелюбодейство крайне распространились" (Ос. 4:2), Врач говорил одно, а больной делал совсем другое. Что делать? Врач приказывал, а больной не исполнял; болезнь развивалась; поработитель человека диавол подстерегал его, как беглый раб: "Чего хочешь? Я дам прохладительного питья. Чего хочешь? Я дам мяса, дам того, что причинит тебе расстройство желудка, наперекор врачу". Врач делал распоряжения и уходил; обманщик прокрадывался тайно, и все доставлял. "Тебе нужен блуд, тебе нужна ложь? – спрашивал он больного". Тот отвечал: "Да, я хочу этого; не того, что приказывает врач, а того, что предлагаешь ты" Несчастное тело погибало. Бог обвиняет, пророки обвиняют, предатель соблазняет, а больной льнет не к тому, от кого должна быть ему польза, а к тому, кто его губит. Погибал целый род, порча не щадила ничего. Пришел Врач, располагающий всеми средствами при каких бы то ни было осложнениях, знающий легкий, удобный и надежный способ излечения. "Если скажу, – говорит Он, – "сделайте то и то", не сделают. Почему? Требований закона они не исполнили – подчинятся ли благодати? Земное оказалось им не под силу – смогут ли последовать небесному? Если предложу им пост, если предложу облечься во власяницу, если предложу бедность... Брака честного они не знают, а Я буду говорить им о девстве? Они похищают чужое, а Я буду наставлять их нестяжательности? Они предаются блуду, разврату, а Я буду предлагать им власяницу? Как же быть? Я – человек, пока Я ношу это тело, и имею дело с отчаявшимися во своем спасении; буду бороться против греха и представлю в Своем лице пример человека здорового от рождения; покажу природу, как она есть сама по себе, независимо от падения; покажу человека, который не сделал никакого греха, и не было лести в устах Его, чтобы и они, видя это, имели надежду спасения, и коварные враги их посрамились, увидев человека, не знающего греха". Посрамись, диавол! Вот плоть, вот тело моего Владыки. Потому-то он и ходил все время около, говоря: "Если Сын Божий этот человек, то как же все-таки Он не грешит, когда все остальные под грехом?" – "Но ведь грех не есть дело природы, а свободной воли; вот Я и покажу человека в здоровом его виде, сосуд очищенный, без всякой нечистоты".

«Теперь все новое. Все же от Бога» («Се быша вся нова: всяческая же от Бога») (2 Кор. 5:17–18). А от нас – ничего. И оставление грехов, и усыновление, и нетленная слава – все от Него нам даровано. Таким образом, он возбуждает их к добродетели не только уже будущими благами, но и настоящими. Смотри же, каким образом. Он сказал, что мы воскреснем некогда, перейдем в нетление и получим храмину вечную. Но так как для убеждения тех, которые не так верят будущему, как нужно верить, настоящее имеет больше силы, чем будущее, то он показывает им и то, что они уже получили, и каковы они были тогда, когда получили. Каковы же они были, когда получили? Они были все мертвые ( «все, – говорит, – умерли, и Христос за всех умер: так всех равно возлюбил Он»), все одряхлели, застарели в беззакониях. Но вот теперь и душа новая (потому что очищена), и тело новое, и служение новое, и новые обетования, и завет, и жизнь, и трапеза, и одежда, и все вообще новое. В самом деле, вместо земного Иерусалима, мы получили вышний престольный град; вместо чувственного храма узрели храм духовный; вместо каменных скрижалей получили плотяные; вместо обрезания – крещение; вместо манны – тело Владычне; вместо воды из камня – кровь из ребра; вместо жезла Моисеева или Ааронова – крест; вместо обетованной земли – царство небесное; вместо бесчисленных иереев – Единого Архиерея; вместо агнца бессловесного – Агнца духовного. Представляя все эти и подобные блага, (апостол) и сказал: «все новое». И все это от Бога чрез Христа и Его благодать. Потому и присовокупил: «примирившего нас с Собою и давшего нам служение примирения» («примирившаго нас Себе Христом и давшаго нам служение примирения»), потому что все блага даны нам чрез Христа. Тот, кто соделал нас друзьями Своими, есть виновник и всех других (благ), которые Бог даровал друзьям Его, потому что, не врагами нас оставив, Он оделил нас такими дарами, но соделав друзьями Себе. Но когда я называю Христа виновником нашего примирения, то разумею вместе и Отца; когда же говорю, что Отец даровал (это примирение), то опять разумею и Сына. «Все чрез Него начало быть» («Вся Тем быша») (Ин. 1:3); следовательно, Он – виновник и этого. Не мы обратились к Нему, но Он сам призвал нас к Себе. Как же призвал? Смертью Христа. «И давшего нам служение примирения». Здесь (апостол) опять указывает на достоинство звания апостольского, показывая, сколь великое дело поручено им, и как велика любовь Божия к нам. В самом деле, и после того, как люди не послушали пришедшего ходатая, (Бог) не отвергнул и не оставил их, но продолжает звать их как сам, так и чрез других. Кто достойно может надивиться такому попечению о нас! Сын, пришедший для примирения, Сын приискренний и единородный умерщвлен; но Отец, не взирая и на это, не отверг убивших Его, и не сказал: «Я послал Сына Моего совершить Мое посольство, а они не только не хотели послушать Его, но еще убили и распяли, потому праведно отвергнуть уже их». Но поступил совсем напротив: по отшествии от нас Сына, Он вверил нам дело примирения: «давшего нам служение примирения. Потому что Бог во Христе примирил с Собою мир, не вменяя людям преступлений их» («Зане Бог бе во Христе мир примиряя Себе, не вменяя им согрешений их») (2 Кор. 5:18–19). Видишь ли любовь, превосходящую всякое слово, всякий ум? Кто был обижен? Сам (Бог). Кто первый пришел для примирения? Он же. «Но, – скажешь, – Он послал Сына, а не сам пришел?» Да, Он послал Сына, но не один Сын призывал нас, а вместе с Ним и чрез Него действовал и Отец. Поэтому (апостол) и сказал, что «Бог во Христе примирил с Собою мир» («Бог бе примиряя Себе мир во Христе»), т. е. чрез Христа. Этими словами он поясняет выше сказанные слова: «давшего нам служение примирения», и как бы так говорит: «Не подумайте, что мы виновники этого дела, – мы только служители; виновник же всего есть Бог, примиривший с Собою вселенную чрез Единородного». Как же Он примирил? Удивительно ведь не только то, что Он соделался другом, но еще более то, что так соделался другом. Как же? Оставив им согрешения: иначе не был бы и друг. Потому (апостол) и сказал далее: «не вменяя людям преступлений их» («не вменяя им согрешений их»). Действительно, если бы Он захотел требовать отчета во грехах наших, то все мы погибли бы, потому что все умерли. Но при таком множестве грехов наших, Он не только не потребовал нам наказания, но и примирился с нами; не только оставил грехи наши, но даже и не вменил их нам. Так и мы должны прощать врагов своих, чтобы и самими получить такое же прощение. «И дал нам слово примирения» («И положив в нас слово примирения»). «И мы, – говорит, – не для того пришли теперь, чтобы возвещать что-нибудь тяжкое, но чтобы сделать всех друзьями Богу». «Если мне, – говорит (Господь), – они не поверили, то вы не переставайте увещевать их, пока не убедите».

«И мы, – говорит, – не для того пришли теперь, чтобы возвещать что-нибудь тяжкое, но чтобы сделать всех друзьями Богу». «Если мне, – говорит (Господь), – они не поверили, то вы не переставайте увещевать их, пока не убедите». Потому и говорит далее: «и как бы Сам Бог увещевает через нас; от имени Христова просим: примиритесь с Богом» (ст. 20). Смотри, до чего он возвысил это дело, представляя самого Христа просящим о примирении, и не только Христа, но и самого Отца. Смысл же слов его такой: Отец послал Сына Своего увещевать (людей), и исполнить посольство от Его имени к роду человеческому. Но так как Он, будучи умерщвлен, отошел отсюда, то теперь нам передано это посольство, потому и просим вас от имени Христа и Отца Его. Для Него столь дорог человеческий род, что Он предал за него Сына Своего, наперед зная, что Он будет умерщвлен, и сделал нас апостолами для вас, – так что справедливо сказал (апостол): «все для вас» (1 Кор. 3:22). «От имени Христова просим», то есть, «вместо Христа, потому что нам передано дело Его». Если же тебе это кажется преувеличенным, то послушай еще далее, где он говорит, что они делают это не только вместо Него, т. е. Христа, но и вместо Отца. Потому и прибавил: «и как бы Сам Бог увещевает через нас». «Не чрез Сына только, – говорит, – (Бог) призывает людей, но и чрез нас, которым передано дело Его. Итак, не думайте, – говорит, – чтобы мы вас просили, – сам Христос чрез нас просит вас, и даже сам Отец Христа». Что может равняться с таким преизбытком (благости)? Будучи неблагодарно обижен за бесчисленные благодеяния (от Него нам данные), Он не только не осудил нас, но еще дал Сына Своего, чтобы примирить нас с Собою; и когда те, к которым Он пришел, не только не примирились, но и убили Его, Он послал опять других посланников для призывания, и чрез них сам просит. О чем же просит? «Примиритесь с Богом». Не сказал: «Примирите с собою Бога», потому что не Бог враждует против нас, но мы против Него. Бог же никогда не враждует. Потому, как посланный посредник, оправдывая Его, говорит: «Ибо не знавшего греха Он сделал для нас жертвою за грех» (ст. 21).