Толкование Откровение ап. Иоанна Богослова 13 глава 18 стих - Экзегет

Нельзя не сознаться, что все вышеописанное представляется чрезвычайно хитрым по плану и не менее изобретательным по исполнению. Тут несомненная мудрость , но качество и достоинства ее должны подлежать нарочитому определению. В области мудрования необходимо участие испытующего разума. А там всецело фигурирует злодейственный зверь, неизвестный в реальных очертаниях, и выступает он под символическими отметками. Однако последние не имели бы смысла, если бы не выражали самую природу своего предмета. И вот всякий обладающий умом должен «сосчитать число зверя, ибо это – число человеческое, а число его шестьсот шестьдесят шесть». Разъяснение дается здесь чисто апокалиптическое, прилагающее к одной тайне другую и удвояющее ее темноту. Поэтому составилось большое количество разнообразнейших толкований, из коих каждое в одинаковой степени и вероятно (для изобретателей), и сомнительно (для читателей). Между тем автор внушает с решительностью, что его слова всем доставляют потребное по их восприятию разъяснение. Следовательно, обязательное экзегетическое правило вынуждает всецело сосредоточиться на самом таинственном тексте и не выходить за его пределы в темную область туманных мечтаний. Необходимо взять и взвесить все текстуальные частности. В них прежде всего выдвигается «число зверя». Арифметическое, количественное определение чего- либо всегда бывает наиболее точным раскрытием его величины, внушительности и ценности в своей категории; имя же служит для обозначения самой сущности данного субъекта. Посему арифметическое раскрытие первого будет истинной характеристикой второго. В рассматриваемом случае успех тем несомненнее, что разбирается «число человеческое» (ἀριθμὸς γὰρ ἀνθρώπου, ἐστίν). Ссылка на это свойство делается для обоснования и оправдания заповеди о счислении, конечно, в том смысле, что она понятна для Тайнозрителя и достаточна для разрешения, как всегдашняя для обыкновенных и знакомых ему отношений, принадлежащая к земным человеческим обычаям. Естественно, что тут подсчитать человеку вполне возможно. Аналогичные выражения еще более обрисовывают специальные оттенки. Так, πρόσωπα ἀνθρώπων (Откр. 9:7) констатирует лица человеческие, свойственные людям. Об измерившем стену города Ангеле говорится (Откр. 21:17), что он употреблял μέτρον ἀνθρώπου, ὅ ἐστιν ἀγγέλου. Сравниваются две меры, из коих вторая могла быть совсем необычной, – тогда все выкладки оказались бы для человеческого разума и научного опыта совершенно непостижимыми, неподдающимися человеческому учету. Обязательно требовалось приблизить их к законным нормам принятых среди людей и потому доступных человеческих сопоставлений и вычислений. И нами теперь категорически свидетельствуется, что ангельская мера была такая же, как и человеческая, применявшаяся во всеобщем человеческом обиходе. Соответственно этим непосредственным филологическим аналогиям, и об интересующем нас числе нужно со всей убедительностью думать, что оно было чисто человеческое, ходившее повсюду и постоянно у людей и, следовательно, удобное для человеческого разумения. Искомое число должно было получаться от имени зверя (Откр. 15:2) и выражалось цифрой 666. Существует и другое чтение – 616, но, по моему мнению, это указание не первоначально и создалось ради тех или иных исторических сближений, а они явились позднее и все в целом кажутся нам неудачными и принципиально, и фактически. При помощи разных искусственных способов, напр., алгебры, обращавшей буквы в цифры и слагавшей их арифметически, можно было подобрать разные имена для всяких чисел, по которым никак нельзя точно установить подлинные названия. В нашем случае нет в этом и надобности, ибо речь идет не о точном имени, а только о численном достоинстве его. Хотя нашему толкованию не противоречит и 616, но для меня более вероятно 666. В нем все цифры одинаковы и тем самым предполагают субъекта равномерных качеств во всех отношениях, где ничто не хуже и не лучше другого. А в рассматриваемом примере ни одна из цифр не знаменует ни полноты, ни совершенства, а, напротив, каждая свидетельствует об эссенциональной недостаточности, приближающейся, но не достигающей совершенства 7-ми, являясь в целом составе сплошным testimonium paupertatis¹. Это лишь напрасное и бесплодное стремление к седмичной полноте, свидетельствующее о безумном и злостном притязании на то, чего нет реально и быть не может идеально. И поскольку в анализируемом месте трактуется о мудрости, то тут нельзя разуметь несмысленного дурака, а необходимо предполагает сознательного подлеца и коварного нахала, который намеренно подделывается под неоспоримого авторитета и обманно украшает себя его ярким ореолом, чтобы успешно достигать своих злокозненных целей. И мы видели, что зверь отличался великими знамениями и чудесами и поражал народное воображение до того, что прямо обоготворялся как властитель всего мира. Все совершалось по эсхатологическим предречениям Спасителя о лжепророках и лжехристах (Мф. 24:11, 24; Мк. 13:22), а о главнейшем из них Апостол Павел предсказал, что это – «сын погибели, противящийся и превозносящийся» до того, что «в храме Божием сядет, как Бог, выдавая себя за Бога» (2 Фес. 2:3–4). Но он не просто человек, а наихудший из людей, и «которого Господь Иисус Христос убьет духом уст Своих и истребит явлением пришествия Своего», именно того беззаконника, «которого пришествие, по действию сатаны... со всякою силою и знамениями, и чудесами ложными, и со всяким неправедным обольщением погибающих» (2 Фес. 2:8–10). Разве все это не подходит точно к начертанной Апокалипсисом картине? В ней мы видим не только самообожение, но прямое обожествление и воплощение мирового зла. Тем не менее оно чисто человеческое в самых наихудших извращениях, и его наружный блеск, широких побед и рабских пред ними преклонений, является последней вспышкой пред надвигающимся закатом в ту бездну, где ему было изначальное место. Происходил лишь внешний мишурный фейерверк, долженствующий погаснуть с тягостным зловонием, ибо ничто человеческое не может само по себе выдержать похищенное богоравенство.