Толкование Евангелие от Матфея 5 глава 0 стих - Экзегет

Блажени плачущии, яко тии утешатся. Понимать эту заповедь нужно в контексте предыдущей: Блажени нищии духом. Если было бы просто сказано: Блажени плачущие, — то можно было бы подумать, что речь идет о людях, которые плачут из-за скорбей, болезней, несчастий. Но нищий духом не имеет пристрастия к земному, значит, и плачущий не должен плакать о земном, а если плачет, то он не блажен. Не исполняя заповедь о нищете духовной, мы будем плакать о тех предметах, которые этого недостойны, и принесем себе не пользу, а вред. О чем может плакать нищий духом? О своих грехах, о том, что ему не удается до конца исполнить бесконечно широкую заповедь о нищете духовной. Если он достиг некоторого преуспеяния, он плачет и о грехах других людей, о том, что препятствует ему и другим людям приобрести Царство Небесное. Нищий духом не должен плакать от огорчения, боли, унижения, лишения каких-либо преимуществ, а должен, наоборот, этому радоваться: если он не сумел от чего-то отказаться добровольно, то сам Промысл Божий лишает его этих обременительных вещей. Оговорюсь, что под плачем я имею в виду не сами слезы, а душевное состояние внутренней скорби, сокрушения. Яко тии утешатся. Утешиться они могут очищением от грехов; тем, что увидят, как ближние, о которых они молились, преуспевают в добродетелях. Это внутреннее, благодатное утешение. И понятно, что если нищий духом приобрел Царство Небесное как залог, то плачущий еще более обогащает свою душу дарами этого Царства. Мы знаем, что через плач, через покаяние многие подвижники приобрели и духовные дарования, и, самое главное, благодать Божию, по крайней мере стяжали дар молитвы, мир душевный, любовь к ближнему. Нелишне будет напомнить, что и здесь блаженство от духовного плача противопоставляется типичному мнению людей о счастье. В основном люди выражают радость смехом, улыбкой, особенной приветливостью, оживленностью. Кто, видя плачущего человека, скажет, что он счастлив? Наоборот, если мы увидим человека слегка нахмурившегося, то сразу спрашиваем, что с ним случилось. Но мы должны понимать: тот, кто смеется, совсем не обязательно счастлив; тот, кто плачет, совсем не обязательно горюет. Нам нужно отказаться от типичного представления о счастье, чтобы отстраниться от неправильных целей в жизни.

Переходим к заповеди: Блажени кротцыи, яко тии наследят землю. Мы знаем, что некоторые подвижники избирали такой образ подвижничества, как юродство: их гнали, преследовали, пинали, на них плевали, а они отвечали своим обидчикам добротой и любовью. Не платили злом за зло и даже нарочно искали унизительных для себя ситуаций, чтобы проявить любовь к ближнему и смирение. Однако общество, и даже общество христианское, не понимает такого поведения. Формально оно признаёт Евангелие, но применить к жизни не умеет. Кротость даже в христианском обществе не в большом почете. Вот пример из жития святителя Игнатия (Брянчанинова): он, будучи смиренным человеком, никогда не искал священного сана, хотел быть простым монахом, для того чтобы угождать Богу. Но так случилось, что он стал настоятелем Лопотова монастыря, правда довольно скромного по своему положению. Тем не менее, это назначение, придавшее ему определенный вес в церковной иерархии, очень повлияло на его родителей, которые до тех пор не принимали его подвиг отречения от мира, отказ от мирской карьеры. Увидев его настоятелем монастыря, они сразу смягчились. Это пример того, что кротость непонятна даже верующим людям (а семья Брянчаниновых была очень благочестивая). Кого мы ценим в Церкви? Людей, занимающих должности: патриарха, епископов и прочих начальствующих. В последнее время, может быть в связи с особыми нуждами Церкви, мы ценим людей практичных, хозяйственных, энергичных, к тем же, кто уклоняется от должностей (а может быть, и не способен к ним), но любит уединение, имеет ревность к духовной жизни, мы зачастую относимся с некоторым недоброжелательством. У нас вызывает восхищение человеческое мужество, героизм, военные таланты. Эти качества, не освященные христианской верой, не должны иметь в глазах православных особенного значения, однако же в русской истории эти качества ценятся очень высоко. Христиане на какое-то время забывают о том, что они христиане, и национальная гордость начинает торжествовать над религией. Казалось бы, русские, как люди православные, должны вести отсчет своей истории от крестившего Русь князя Владимира, конечно не забывая при этом и его бабку, княгиню Ольгу. Однако же на уроках истории (известно, что так было и до революции) нам гораздо больше рассказывали о нашем знаменитом предке Святославе Игоревиче. Кто он такой? Военный вождь, грабитель и убийца, который со своей небольшой дружиной вторгался в разные страны. Он прославился знаменитой фразой: «Мертвые сраму не имут», которую произнес, когда шел громить византийское христианское войско. А русские им гордятся. Гордятся диким варварским вождем, исключительно потому, что он имел дар завоевателя. Вот насколько люди ценят воинственность, мужество и презирают людей кротких, как будто бы никчемных! А Спаситель говорит: Блаженны кроткие. Почему? Потому, что они наследят землю. Земля достанется не таким, как Александр Македонский, Наполеон или князь Святослав, а людям, которые всем уступали, ничего не имели и, ради того чтобы сохранить душевный мир, покой, от всего отказывались. В числе завоевателей я сейчас не называю христианских полководцев, поскольку они имели оправдание — защищали православное Отечество. Они тоже наследят землю, но не как полководцы, а именно как христиане. Что нужно понимать под землей? Существует аллегорическое толкование, по которому имеется в виду земля человеческого сердца. Но и это толкование не исключает самого главного: власть над землей в конечном счете достанется кротким. Судить народы будут двенадцать апостолов, как предсказывал Господь. А они проповедовали не при помощи оружия, не насилием, но кротким и любвеобильным словом.

Далее Спаситель говорит: Блажени алчущии и жаждущии правды, яко тии насытятся. Снова мы видим нечто противоположное общепринятому мнению о блаженстве, о счастье. Кто может назвать голодного, да еще жаждущего человека блаженным? Пост иногда приносит большую пользу человеку в деле спасения, но в данном случае речь идет не о посте, а об алкании и жаждании правды. Не правды в понимании тех «правдолюбцев», которые ищут во всем справедливости, а праведности, правды в отношении себя самих. Правда должна воцариться именно в нас, мы сами должны быть праведными, а не заботиться о праведности других людей. Последнее часто бывает проявлением ложной ревности. Люди, которые болезненно реагируют на какую-либо несправедливость, доставляют всем только беспокойство и никому не могут принести пользы — им всё везде не так. Для того чтобы «насытиться» праведностью, удовлетвориться ею, человек должен ее алкать, то есть не просто желать или осознавать, что нужно вести праведный образ жизни, а чувствовать голод жизни по Евангелию, и не только голод, но и жажду, а это гораздо более требовательное чувство. Жажду, как известно, терпеть тяжелее, чем голод. Она тлит человека, не дает ему покоя до тех пор, пока он не утолит ее. И если человек не будет иметь такого чувства, то он не приобретет праведности, не насытится ею. Многие из нас задаются вопросом, почему у нас не получается жить добродетельно. Не получается потому, что в нашей душе прохлада и безразличие, у нас нет алкания и жажды праведности, иначе говоря, нет сильнейшего желания жить по заповедям. Если бы оно было, человек обязательно удовлетворил бы его.

Следующая заповедь блаженства: Блажени милостивии, яко тии помилованы будут. Кажется, что в этой заповеди нет никакого противопоставления общепринятым взглядам. Но ведь милостивый сам себя чего-то лишает, отдавая другому. Кроме того, милостивый — это не только тот, кто помогает ближнему материально, но и тот, кто всем все прощает, в том числе и своих обидчиков, не ищет того, чтобы восторжествовала справедливость. Оказывается, и эта заповедь противопоставляется тому, что думает об этом мир. Мир считает блаженным и счастливым того, кто умеет за себя постоять, добиться своего, может отомстить своим врагам, восторжествовать над ними, а Евангелие требует милости. Тот, кто милует других, может рассчитывать на милосердие Божие к себе. Безусловно, мы никогда не должны забывать о том, что мы, христиане, имеем своей целью будущую вечную жизнь. Но и в этой жизни мы также будем помилованы. Не в том смысле, что если мы помилуем нашего обидчика, то Господь нас от него непременно избавит (возможно, обидчиков у нас станет еще больше), а в том смысле, что Господь простит нам наши грехи и дарует нам силу исполнять добродетели, приблизится к нам, сделает нас участниками Своего блаженства. Никтоже благ, — сказал Господь Иисус Христос, — токмо един Бог. И потому блаженным может быть только тот, кто соединяется с Богом, кто находится в общении с Ним. Такое помилование — дарование духовных благ — и есть настоящая ценность, а избавление от земных скорбей на самом деле не имеет никакого значения. Человек, помилованный Богом в духовном отношении, и среди бедствий будет счастливым и блаженным.

Обратимся к следующей заповеди блаженства: Блажени миротворцы, яко тии сынове Божии нарекутся. Миротворцы — это те, кто водворяют мир, но не любой ценой. Люди же ищут мира, спокойствия любой ценой, любым путем — но только не путем исполнения заповедей. Когда спокойствие может быть приобретено ими благодаря каким-либо христианским добродетелям, то они часто бывают очень неуступчивы. Они не хотят этого принимать даже тогда, когда сложный вопрос может быть легко решен таким образом. А когда нужно отречься от заповеди, "о это считается разумным и здравым выходом из напряженной ситуации. Никто не хочет искать мира путем смирения, кротости, а что говорить о покаянии, о беспристрастии ко всему земному, о чистоте сердечной? Это ни для кого не представляется ценностью, этого как бы не существует. Однако миротворчество должно быть следствием исполнения всех евангельских заповедей. Как может быть миротворцем тот, кто не имеет кротости? Как может быть миротворцем тот, кто не имеет милости? Как может быть миротворцем тот, кто не зрит постоянно Бога внутри самого себя, в своем сердце? Тот, кто думает, что может пойти на компромисс со своей христианской совестью ради того, чтобы со всеми примириться, конечно, рассуждает противно Евангелию. Если кто-то поступил таким образом, то по крайней мере пусть осознает, что согрешил. Такой «миротворец», конечно же, блаженным быть не может. Как наречется сыном Божиим тот, кто ради спокойствия отрекся от заповедей? Кроме того, не может быть миротворцем тот человек (и это, как мне представляется, основной смысл заповеди), который не имеет мира в своей душе. Как я могу быть творцом мира? Из чего я буду его творить? Я сам должен быть источником этого мира, и если у меня в душе раздор, если я не нахожусь в мире со своей совестью, с другими людьми, прежде всего с Богом, то как я могу распространять мир вокруг себя? Не может быть в душе человека мира тогда, когда совесть упрекает его в каких-либо грехах. А кто примирился с Богом, тот и стал Ему сыном. Преподобный Серафим Саровский сказал: «Стяжи мирный дух, и вокруг тебя спасутся тысячи». Тот, кто имеет в себе мирный дух, поневоле распространяет его на других, даже молча, потому что вокруг такого человека создается некая атмосфера спокойствия. Благодать Божия, изливаясь из него, переходит на других людей. Мы даже можем найти этому обыкновенное, человеческое объяснение. Представьте себе человека, который всем уступает, всегда смиренно, ровно ведет себя с другими людьми. Его мирное настроение обязательно будет проявляться во взгляде, в речи, жестах, поступках. Конечно, рядом с ним всем будет спокойно. Гневливый человек, общаясь с ним, не будет гневаться, потому что для этого не найдется повода, все будет погашаться кротостью этого человека.

Блажени нищии духом, яко тех есть Царствие Небесное. Здесь подразумевается Царство Небесное и как обетование, и как залог. Обетование — это то, что мы получим в вечности, залог — это предощущение Царства Небесного в настоящей жизни, знание о нем не только умственное, но и опытное. В противном случае мы не будем знать, к чему стремиться, и будем понимать под Царством Небесным все что угодно. Так, некоторые со скукой представляют себе Царство Небесное как сад, в котором они будут есть разные фрукты: одни фрукты поели, другие, а дальше что? Если честно, у меня раньше тоже возникали подобные мысли. Я спрашивал у духовника: «Здесь мы боремся за спасение своей души, пытаемся делать добрые дела, а что мы будем делать там? Бездельничать?» Почему у нас появляются такие вопросы? Потому, что мы даже не представляем себе, какова будущая блаженная жизнь. Нам кажется, что в вечности не может быть никакой деятельности. Для нас, христиан, даже для искренне верующих людей, деятельность — это борьба между добром и злом, а когда нет зла, вроде и делать уже нечего. Многие думают: что за жизнь в раю, не будет там совсем никакого веселья! Даже если и будет, то надоест, ведь нельзя же все время веселиться. А все эти мысли возникают у нас по той причине, что мы опытно не вкусили Царства Небесного. Иначе мы поняли бы, что там такое многообразие блаженных, добрых переживаний, что все земное по сравнению с ними меркнет. Святые, вкусившие полноту благодати, ощутили Царство Небесное уже в настоящей жизни. Нам неизвестны добрые переживания как таковые. Для нас добро, скажу еще раз, — это победа над грехом, добро само по себе нам не знакомо. Поэтому Спаситель и учит нас тому, что мы должны Царство Небесное ощутить хотя в какой-то малой степени уже сейчас. И это ощущение будет для нас залогом того, что обетование, то есть обещание Царства Небесного в вечной жизни, является истинным. Что такое Царство Небесное в будущей жизни, об этом я говорить подробно не имею права: это надо знать опытно. Чтобы представить это хотя бы отчасти, можно обратиться к творениям преподобного Симеона Нового Богослова, в которых он описывает свои благодатные состояния; преподобного Силуана Афонского; к беседе преподобного Серафима Саровского с помещиком Мотовиловым. В конце концов, можно вспомнить евангельское повествование о том, как Господь преобразился пред учениками на Фаворе, и другие подобные описания. Тогда мы отдаленно сможем представить себе, что есть Царство Небесное. Сейчас нам легче понять это в смысле отрицательном: Царство Небесное есть Царство не земное. Только то из земного имеет цену, что приводит нас к небесному. Все остальное, пусть даже правильное и само по себе ценное, уже препятствует этому. А отбросив земное, мы приобретаем, может быть, еще неведомое нам, не испытанное нами небесное.
*** Что значит приобрести смирение? Смирение не есть что-то искусственное, внешнее, ты не надеваешь его на себя наподобие одежды. Смирение — это познание самого себя, своей греховности, своей немощи, это глубокое проникновение в страшную тайну падшего человеческого естества. Это горечь от того, что ты видишь себя таким, каков ты есть.
См. Толкован. на Лк. 6:20

Далее Спаситель говорит: Блажени изгнаны правды ради, яко тех есть Царствие Небесное. Под правдой, как мы уже сегодня говорили, надо понимать праведность. Как это ни странно, человека нередко начинают ненавидеть и преследовать именно из-за его праведности. Не из-за того, что он что-то делает неправильно, грешит или доставляет кому-то беспокойство, а исключительно из-за его добродетели. Церковная история знает много таких случаев. Один из самых ярких — это изгнание святителя Иоанна Златоуста, великого проповедника покаяния и церковного деятеля. Сначала его оклеветали, сказав, что он якобы выступал против царского дома, затем обвинили в нарушении церковных канонов. И, несмотря на протест церковного народа, его изгнали с кафедры и всевозможными притеснениями прежде времени свели в могилу. Праведные люди, как правило, терпят преследования от тех, кто является христианами только по виду. Праведников ненавидят, лишают всяких земных преимуществ, клевещут на них. Они не только становятся нищими духом и добровольно ко всему беспристрастными, но и претерпевают насильственное лишение всего земного и изгнание. Изгнание — это очень тяжелое испытание, которое немногие способны выдержать, оно лишает человека привычных связей, общения с теми людьми, которые были ему близки. Тем не менее многим угодникам Божиим приходилось это терпеть: святителям Иоанну Златоусту, Афанасию Великому, Василию Великому, Григорию Богослову... Из жития преподобного Сергия мы знаем, что он тоже был изгнан из своей обители. Церковная история говорит нам о том, что те, кто приобретают безупречную праведность, подвергаются совершенно иррациональным, безумным нападкам со стороны иногда даже близких людей, конечно по действию сатанинскому. Однако Спаситель предлагает некоторое утешение: тому, кто лишился всего земного насильственно, — а переносить это тяжелее, чем когда ты добровольно от этого отказался, — с еще большим основанием принадлежит Царствие Небесное. Лишаясь всего земного, человек получает более твердое упование на обладание Царством Небесным: и как обетованием будущей жизни, и как залогом, уже во время земной жизни вкушая небесное блаженство.

Последнее изречение Спасителя, которое мы сегодня разберем: Блажени есте, егда поносят вам и ижденут и рекут всяк зол глагол на вы лжуще, Мене ради. Радуйтеся и веселитеся, яко мзда ваша многа на небесех: тако бо изгнаша пророки, иже беша прежде вас. Это уж и совсем с трудом вмещается в человеческий разум! Пение заповедей блаженства мы сдышим почти на каждой Божественной литургии, однако же вместо того, чтобы все больше углубляться в слова Спасителя, мы, привыкнув к ним, перестаем воспринимать их остро и даже не понимаем, о чем же в них идет речь. С точки зрения обычного восприятия, разбираемые евангельские слова совершенно нелепы: Блаженны вы, когда вас поносят. Кто из нас считает себя блаженным, когда его поносят или даже просто укоряют? Допустим, мы подходим к знакомому с какой-то просьбой. А тот нам отвечает: «Сделай сам, ты мне уже надоел». Неужели мы в этой ситуации будем считать себя блаженными? Если мы услышим от кого-то грубое слово, оскорбление, то иногда несколько дней переживаем, не можем прийти в себя, хотя и боремся с обидой. Но подобное оскорбление — не такое уж сильное. А когда оно бывает не шуточное и мимолетное, а глубокое, с серьезными последствиями, то это терпеть гораздо страшнее. Представьте, нас оклеветали, а потом выгнали с работы. Легко ли это терпеть? Нет. Перенести клевету очень тяжело. Даже пророк Давид говорит: Избавь меня от клеветы человеческой, и сохраню заповеди Твои. Он считал клевету столь страшным испытанием, что просил, чтобы Господь избавил его от нее, и лишь при таком условии он, как видно из его слов, считал себя способным исполнить заповеди. Итак, человек, которого поносят и изгоняют, должен быть блаженным. Но как он может быть блаженным, если он не приобрел блаженства от исполнения всех предыдущих заповедей? Как он может в это время не то что испытывать блаженство, но хотя бы сохранять самообладание? А Спаситель не просто говорит здесь о блаженстве, а как бы возносит эту заповедь над всеми прочими и добавляет: Радуйтеся и веселитеся, яко мзда ваша многа на небесех. Человек, если исполнил эту высшую заповедь блаженства, не может не радоваться и не веселиться. Он приобретает уже не только Царство Небесное, но и многую мзду на небесах, становится не только гражданином Царства Небесного, подданным этого Царства, но и другом Царя. Если про миротворцев Спасителе говорил, что они сынове Божии нарекутся, то теперь обещает награду даже более высокую, чем быть сыном Божиим, и говорит: Мзда ваша многа на небесех. Мы получим награду за исполнение этой заповеди не на земле (мы должны об этом помнить), а на небесах, но награда эта будет настолько более велика и ценна, чем все то, что мы испытываем на земле, насколько небо выше земли. Человек, который исполнил высшую заповедь блаженства, приравнивается к пророкам. Если бы кто-то из нас все это вытерпел, значит, он стал бы подобен, например, пророку Исаии. Это кажется странным, но так говорит Спаситель. Нам часто кажется: «Мы не избранники Божии, одно дело пророки, апостолы, а другое дело мы». А оказывается, что и мы можем стать пророками — не в том смысле, что будем пророчествовать, а в том смысле, что можем получить награду пророков и еще в этой жизни сподобиться тех благ, того блаженства, той благодати, которую имели святые пророки. Тако бо изгнаша пророки, иже беша прежде вас. Поскольку эти слова тогда говорились апостолам, то сейчас это могло бы звучать так: «Тако бо изгнаша пророки и апостолы, иже беша прежде вас». Действительно, Спаситель говорит, что всякий человек, который напоит кого-нибудь чашей холодной воды только потому, что тот ученик Христов, не лишится своей награды. И тот, кто поможет пророку во имя пророка, получит награду пророка. Таким образом, мы можем иметь ту благодать, которую имели пророки, и действительно некоторые подвижники благочестия ее имели. Разве Серафим Саровский или Симеон Новый Богослов стяжали меньшую благодать, чем древние пророки? Все зависит от нас, от нашей ревности, от нашего усердия. А мы оправдываемся, как будто от оправдания мы что-то приобретем, и только лишаем себя возможности стать истинными христианами. Нужно еще обратить внимание на то, что в Нагорной проповеди Спаситель впервые произносит слово «мзда», в дальнейшем Он будет его повторять. Радуйтеся и веселитеся, яко мзда ваша многа на небесех. В начале беседы я говорил, что стремление получить мзду от Бога не есть нечто унизительное. Если мы будем стремиться не к той награде, которая состоит в каких-то земных отличиях и преимуществах, а к той небесной мзде, которая действует уже здесь на земле, то в этом нет ничего предосудительного. Наивное, поверхностное, формальное бескорыстие часто приводит к безразличию и унынию. А стремление к небесной мзде дает человеку бодрость, укрепляет ревность и возбуждает к подвигам.

Да не мните, яко приидох разорити закон или пророки: не приидох разорити, но исполнити. Нужно иметь в виду, что эта проповедь Спасителя была обращена к иудеям. Сейчас мы воспринимаем ее по-другому, потому что живем в мире христианском или, как иногда говорят, постхристианском. Иудеи придирчиво следили за Спасителем и думали, что Он хочет ввести какое-то новое учение, отменяющее учение Моисея и пророков. А Спаситель сказал, что Он пришел не нарушить его, но исполнить. Слово «исполнить» в славянском языке имеет два значения: «осуществить» и «восполнить». Мне кажется, в данном случае больше подходит второе значение. Спаситель не отменил ветхий закон, а придал ему более глубокое содержание, раскрыл то, что содержалось в нем прикровенно.

Вы есте соль земли: аще же соль обуяет, чим осолится? Ни во чтоже будет ктому, точию да изсыпана будет вон и попираема человеки. Вы — соль земли. Это сказано не с той целью, чтобы вызвать в нас гордость, а с той целью, чтобы укорить нас, если мы не имеем того, что в нас должно быть. Мы являемся солью лишь тогда, когда исполняем все заповеди блаженства. К прискорбию нашему, мы откровенно можем сказать, что этого не делаем. Слава Богу, если в нашей душе присутствуют какие-то отголоски заповедей блаженства и мы хотя бы осознаём, что не исполняем их. Вы есте соль земли. Почему использован такой образ? Казалось бы, соль — это такая малость, но благодаря ей всякая пища приобретает вкус. Если приготовлено даже очень изысканное блюдо, но без соли, никто его есть не будет. Кроме того, соль во все времена служила своего рода консервантом: люди солили мясо, рыбу, овощи и таким образом надолго сберегали продукты от порчи. Выражение: Вы есте соль земли — можно понимать следующим образом: как пища теряет всякий вкус без соли, так и без христиан жизнь на земле и вообще бытие мира теряет смысл. А можно эти слова понимать и по-другому. Как без соли все портится, так и без угодников Божиих все вокруг разлагается. И наоборот: если продукт, начавший портиться, вовремя посолить, он перестает гнить. То же самое происходит и в окружении святых людей: возле них все освящается, облагораживается и всякое гниение прекращается. Такие люди, как преподобные Антоний и Феодосий Печерские, Сергий Радонежский, Серафим Саровский, казалось бы ушедшие от мира, становились центром огромной сферы влияния, исключительно благодаря своей евангельской жизни. Мы сами по себе лишь в малой степени можем быть названы солью, но из среды христиан время от времени появляются особенные люди, вполне соответствующие этому евангельсксму образу. Избранники Божии не могут явиться там, где нет условий для развития христианских добродетелей. Редко-редко в языческой среде или в среде иноверцев можно встретить человека, совершенно отделившегося от своего общества, окружения и ставшего истинным христианином без всякого содействия тому других людей. Поэтому и обыкновенные христиане, такие как мы, в некотором смысле достойны называться солью, потому что среди нас рождаются герои духа. Аще же соль обуяет, чим осолится: Действительно, если соль потеряет свою природную силу, она станет негодной. Мой духовник, отец Андрей (Машков), любил говорить о соли в связи с молитвой. «Если мясо или рыбу не посолишь, — говорил он, — они начнут гнить, так и человек, если не молится, начинает гнить». И тут же рассказывал притчу из жизни. Он был просфорником и знал, сколько нужно сыпать соли на ведро воды, чтобы замесить тесто. Один раз он взял соль для просфор, а там — черви. В самой соли завелись черви! Он рассказывал об этом с изумлением, не понимал, как такое могло быть. Этот случай отец Андрей приводил с умыслом, как пример того, что происходит в наши дни: предохраняющее от гниения само стало гнить. И мне кажется, что в наше печальное время, когда люди, как выразился святитель Игнатий, изучают христианство не по заповедям, а по книгам, хорошо бы помнить об этом странном случае. Аще же соль обуяет, ним осолится? Человек, который оправдывает себя тем, что он следует нехристианским идеалам ради того, чтобы сделать свою жизнь интересной, осмысленной, полезной, уже не может называться христианином. Эти якобы благие стремления не оправдывают его, а, наоборот, еще больше отвлекают от христианского предназначения. Ни во чтоже будет ктому, то есть такая соль будет уже ни к чему не пригодна и останется только выбросить ее, чтобы она была попираема людьми. Когда христианство теряет свое предназначение, когда нравственность, а в особенности духовность, исчезает из общества христиан, тогда это общество начинает попираться людьми. Происходят революции, перевороты, гонения на Церковь. Именно это и случилось в России в начале XX века. Нельзя объяснить произошедшее в нашей стране только тем, что восстали «врата адовы» или появились какие-то заговорщики, и кроме них никто ни в чем не виноват. Пришла, как говорят, кучка евреев и вдруг захватила многомиллионную страну! Это несерьезно. Никакие враги Церкви и России ничего не смогли бы сделать, если бы народ не изменил своим идеалам и от него не отступила благодать Божия. То же самое можно сказать о других православных государствах: Византийской империи, Болгарии, Сербии. Все эти страны подвергалась страшным напастям тогда, когда в них тускнели христианские идеалы. А они порой тускнели очень сильно. В Византии, например, доходило даже до того, что православные склонялись к принятию унии, не видя никакой разницы между христианством истинным — православием и христианством искаженным — римо-католичеством. Конечно, можно сказать, что христиане были гонимы всегда, например, апостолов тоже гнали. Но когда гнали апостолов, христианство распространялось, а когда были гонения на Церковь у нас, в Российском государстве, — неуклонно умалялось. Да, после революции в России много было мучеников и истинных рабов Божиих, но в основной своей массе народ был лишен веры. Поэтому нельзя приравнивать гонения на христиан, бывшие в первых столетиях, начиная с апостольских времен и до Константина Великого, к гонениям, бывшим в недавнее время. Результаты гонений в нашей стране печальны, утратили мы, повторю, очень много. Хотя мы и критикуем дореволюционную Россию за упадок благочестия, тем не менее, тогда оно было на гораздо более высоком уровне, чем сейчас. Здесь уместно вспомнить высказывание Ивана Алексеевича Бунина: «Узнают ли когда-нибудь будущие поколения, какую Россию они потеряли?» Аще же соль обуяет, чим осолится? Ни во чтоже будет ктому. Здесь есть, конечно, смысл и более тонкий. Когда мы теряем «соленость», то есть перестаем исполнять заповеди блаженства, перестаем ощущать близость к Богу, единение с Ним, то нас попирают демоны. Они приносят нам многие скорби, и мы никак не можем защититься от их напастей и соблазнов по той причине, что не имеем в себе этой самой «солености». Поэтому если мы чувствуем, что темные силы нас уничижают, если мы претыкаемся, впадаем в мысленные грехи или согрешаем на деле, значит, мы перестали быть «солеными». Сначала соль христианства теряют в себе отдельные люди, потом — все христианское общество. И демоны начинают попирать того или иного человека, а потом и все христианское общество попирается людьми, которые находятся под властью демонов.

Тако да просветится свет ваш пред человеки, яко да видят ваша добрая дела и прославят Отца вашего, Иже на небесех. Наш свет просветится перед людьми, опять-таки, не в том смысле, что мы всё будем делать напоказ, а в том смысле, что этот свет прежде воссияет в нашей душе, осветит ее. Он будет руководить всеми нашими поступками, начиная с внутренних движений. Как сказано в Евангелии, из сердца исходят помышления злые. (Мф. 15:19). Поэтому если мы внутренне просветимся светом Евангелия, тогда и люди увидят этот свет. А если мы что-либо делаем напоказ... Не нужно думать, что мы всех сможем обмануть. Всегда найдутся умные, проницательные люди, даже из неверующих, которые наше лицемерие увидят и обличат, притом мы еще и соблазним их на осуждение христианства. Я уже упомянул, что под добрыми делами нужно понимать все евангельские заповеди и прежде всего их внутреннее исполнение. Но что в таком случае значат слова: Да видят люди ваши добрые дела? Значат ли они, что если я внимательно молюсь, если я имею плач и чистоту сердечную, если я вижу Бога, то я должен об этом рассказывать? Значат ли они, что я должен делать все эти добродетели на виду у всех? Но далее мы увидим, что Спаситель, как бы уточняя Свою мысль, говорит о совершении добродетелей втайне. Получается, слова: Да видят люди ваши добрые дела — означают то, что у наших добрых дел должны быть результаты. Не может человек внимательно молиться и при этом быть гневливым, или всех осуждать, или злословить. Не может человек иметь плач и в то же время болтать и смеяться. Если результаты внутреннего исполнения нами заповедей никак не проявляются вовне, то в лучшем случае мы только начали исполнять Евангелие, а в худшем — даже и не понимаем, что нам нужно делать. И прославят Отца вашего, Иже на небесех. Когда неверующие люди общаются с истинными христианами, то это общение (не проповедь, не доказательства, а именно общение) убеждает их в том, что православная религия истинна, и они прославляют Бога. Что значит прославить Бога? Прославить Бога по-настоящему, всей душой — значит обратиться к вере. Вот как всякий из христиан должен был бы проповедовать — своей жизнью. Часто мы, видя чье-то доброе воспитание, поведение, обходительность, думаем: вот какого хорошего человека воспитали родители. Так же и здесь: если мы ведем себя правильно, как заповедал Спаситель, то прославляем Бога, как нашего Родителя. А если мы ведем себя не по-христиански, то, наоборот, вызываем в людях страшнейший соблазн, и они из-за нас хулят Бога. Мы соблазняем людей многим, даже одним своим нерадением. Был такой случай. Одного дедушку хотели причастить. Он долго болел и уже умирал, понятно было, что не встанет. Этот дедушка считал себя верующим, но постов не соблюдал. Когда его стали убеждать, что нужно соблюдать посты, он сказал: «Зачем вы мне это говорите? Меня священник благословил не поститься». Оказывается, когда он был еще совсем молодым, он у одного священника дома делал ремонт. Тот стал предлагать ему скоромную пищу, а был пост. Молодой человек начал отказываться: мол, нельзя, мне мама не разрешает, надо поститься. А священник сказал: «Я ем, и ты ешь. Не то оскверняет уста, что входит, а то, что исходит». Он привел слова из Евангелия, которые обычно приводят люди, желающие оправдать то, что они не постятся. И с тех пор он перестал поститься. Вот так нерадение священника уничтожило благочестие, в котором мать воспитывала этого молодого человека.

Книжники и фарисеи строго исполняли заповеди, по крайней мере внешне, формально. Не нужно думать, что фарисеи были только лицемерами. Этот порок, лицемерие, возник в связи с тем, что они не думали о внутреннем, но внешнюю сторону закона они старались исполнять очень строго, добавляя к этому многие устные предписания, предания человеческие, как называл их Спаситель. И Он нам говорит, что наша праведность должна быть больше, чем праведность этих людей, то есть мы должны кроме внешней стороны прилежать с еще большей ревностью внутренней. Часто мы осуждаем людей, которые придают излишнее значение церковным обрядам, говорим о них: «Этот фарисей, тот фарисей, строит из себя что-то» — и воспринимаем христианство в том смысле, что нам, дескать, все можно, Господь даровал нам свободу. Однако мы забываем слова апостола Павла: К свободе призваны мы, братья, лишь бы свобода ваша не была поводом к угождению плоти. (Гал. 5:13). У нас свобода бывает именно поводом к угождению плоти. Но ведь мы стали свободны не для того, чтобы нам все было можно, а для того, чтобы преуспевать в делании заповедей, более строго к Ним относиться — не нарушать их, а восполнять, дополнять. Мы же, снимая с себя строгие ограничения ветхого закона, предоставляем самих себя произволу страстей. Не нужно думать, что если нам, в отличие от иудеев, разрешается есть свинину, то все запрещения уже сняты: к нам предъявлены запрещения гораздо более важного свойства — внутреннего. И если мы не будем к себе более строгими, чем книжники и фарисеи, мы в Царство Небесное не войдем.

Когда нужда заставляет нас нарушить заповедь, она кажется нам малой: ничего страшного, думаем мы, если я рассержусь, или про кого-нибудь плохо скажу, или посмотрю с любопытством на лицо другого пола, никаких последствий от этого не будет. Изо дня в день мы сначала умаляем заповеди в своих глазах, а затем попираем. И оправдываем себя якобы значительными причинами. Есть и другое толкование того, почему заповеди названы малыми: они названы так потому, что преподаны в простой форме. Спаситель изложил Свое учение в доступной форме для того, чтобы оно было понятно всем, а не только людям мудрым. Однако это не повод для того, чтобы презирать эти заповеди и думать: «Платон, Аристотель, Кант — да, это великие философы, и что такое Евангелие в сравнении с их трудами?» Оно, мол, изложено очень просто. Трезвый человек понимает, что всем философам, вместе взятым, далеко до того, чтобы сказать хотя бы одну притчу такого же глубокого содержания, каким отличается любая притча Господа Иисуса Христа. Что значит научит тако человеки? Научить чему-то можно не обязательно словом. Люди по большей части научаются друг от друга. Не только дети учатся у родителей через подражание им, о чем я говорил в первой беседе, но и взрослые: мы тоже перенимаем друг у друга манеру поведения, даже взгляды. И если мы нарушаем заповеди, допустим сердимся, гневаемся, осуждаем, тщеславимся, то тем самым подаем пример другим людям, и они начинают вести себя так же. Пусть мы не совершаем никаких особо тяжких грехов (хотя человек может дойти до того, что и блуд начнет считать мелким прегрешением, таких людей в наше время много), но, нарушая или, как более выразительно говорит Спаситель, разоряя заповеди, мы своим дурным примером заражаем и других людей. Они начинают считать, что христианам не обязательно строго соблюдать Евангелие. А значит, можно позволить себе грубость, осуждение, можно позволить себе невнимательно молиться, можно в чем-то допустить небрежность. Христиан, показывающих своей жизнью дурной пример другим, столь много, что люди, которые живут по заповедям, кажутся белыми воронами. Когда в нашей среде появляется белая ворона — человек, не желающий жить как все, нам кажется, что он строит из себя святошу. Есть мнение, что преподобного Николу Святошу, Киево-Печерского подвижника, в прошлом князя, святошей презрительно прозвали его родственники, знатные люди. Предполагают, что Симеона Нового Богослова тоже вначале называли «новым богословом» презрительно: вот, мол, он строит из себя Григория Богослова. А потом это презрительное прозвище усвоилось ему как почетное. Так мы относимся к тем людям, которые выделяются из нашей среды, которые не желают попирать заповеди даже в мелочах и относятся к себе щепетильно. Нам кажется, что это уже чересчур. Преподобный Серафим Саровский, как вы знаете, много лет подвизался вне обители. Он жил в лесу и ему приносили Святые Дары, причащали его. Братья монастыря (а этот монастырь отличался строгим уставом и настроем на молитвенный подвиг) стали его осуждать: дескать, почему он не ходит в церковь? А у преподобного Серафима были для этого основания. Во-первых, он был отшельником и духовной жизнью оправдывал свое особое положение. Во-вторых, он не мог ходить на службы из-за болезни ног: более шести лет он служил иеродиаконом, потом долгое время, будучи уже иеромонахом, каждый день служил литургию и у него появились язвы на ногах. Конечно, если обыкновенный монах не ходит в церковь, то это очень странно. Но преподобный Серафим нес такие подвиги, которые трудно себе представить, например, питался на протяжении многих лет одной травой. Старец кормил с рук диких животных, в том числе и медведя, по его молитве на глазах у людей происходили чудеса, исцеления — и его осуждали, что он не ходит в церковь! Осуждали потому, что он был лучше, чем все. А вот не надо быть лучше, чем все! Ты будь хорошим, но в нашу меру. Хуже тоже плохо. А лучше — еще хуже. Плохого могут пожалеть иногда, по дружбе, а хорошего уже не пожалеют. Одна из наших сестер была свидетельницей того, как относились к моему духовнику, отцу Андрею, люди, которые его окружали. Хотя отец Андрей был человек простой, малообразованный, а некоторые из окружавших его людей имели семинарское или даже академическое образование, по сравнению с ним они были просто дети — и в житейских вопросах, и тем более в духовных. И эти люди отца Андрея презирали, не могли понять его поведения и объясняли его поступки по-своему. Тот, кто всегда и всюду следует заповедям, не умаляет их, не уничижает, не подает дурного примера, не учит других мнимохристианскому поведению, — часто бывает презираем, не приемлется обществом теплохладных христиан. Иже аще разорит едину заповедий сих малых и научит тако человеки, мний наречется в Царствии Небеснем. Быть названным меньшим в Царстве Небесном не значит там пребывать. Если в приличном обществе говорят о ком-то как о человеке недостойном этого общества, то, скорее всего, он там находиться не будет. Если мы будем презирать заповеди, показывать людям дурной пример вместо того, чтобы учить их истинной христианской жизни, то не войдем в Царство Небесное. А иже сотворит и научит, сей велий наречется в Царствии Небеснем. Тот, кто исполнит заповеди и научит других своим примером, а может быть, и словом, сей велий наречется в Царствии Небеснем. Слово такого человека будет иметь громадное значение, потому что люди будут видеть пример его жизни. Скажем, проповеди святого праведного Иоанна Кронштадтского в литературном отношении не представляют собой ничего особенного. Хорошие, добротные проповеди, но их не сравнить, скажем, с писаниями святителя Игнатия (Брянчанинова). Однако вся жизнь отца Иоанна, его чудеса, его добродетели, которые были явны для всех, придают его простым словам огромный вес. В своей знаменитой книге «Моя жизнь во Христе» и прочих дневниках, вышедших впоследствии, он простыми словами говорит о своих религиозных переживаниях. И в его словах есть нечто особенное, свидетельствующее о его духовном опыте. Другой пример. Изречения древних египетских подвижников, большинство из которых были совершенно неграмотными людьми, пастухами и крестьянами, живут уже полторы тысячи лет. И они не устаревают, потому что в этих простых изречениях — опыт. Человек, который творит заповеди, может научить другого, даже если он не имеет особенного дара слова. А слово того, кто очень красноречив, но не имеет опыта, будет малоэффективным. Более того, может получиться так, что он будет говорить одно, а примером будет учить другому и тем самым дискредитирует собственные слова.

Вы есте свет мира. Не может град укрытися верху горы стоя. Может получиться так: человек, читая Евангелие, вместо того чтобы смириться, увидеть свои грехи и покаяться, вместо того, чтобы изменить свою жизнь, будет думать: я — соль мира, я — свет мира. Нужно смотреть на себя трезво и понимать, для чего это сказано. Мы не можем так именовать себя и гордиться этими словами только потому, что мы христиане или монашествующие, какими бы мы ни были. Сказано это для того, чтобы укорить нас: если мы являемся светом мира, значит, должны исполнять евангельские заповеди. Не может град укрытися верху горы стоя. Здесь идет речь о наших добрых делах. А что такое добрые дела? Только ли милостыня или какая-либо иная вещественная помощь ближним? Обратите внимание, что большинство заповедей говорит о внутреннем состоянии человека: нищете духовной, плаче, чистоте сердечной. Кротость и милостыня — добродетели, направленные на ближнего. Алкание и жаждание правды, миротворчество, терпение в изгнании, терпение поношений отчасти относятся к ближнему, отчасти к внутренней жизни. Значит, под добрыми делами, под «светом миру» нужно понимать не только те дела, которые совершаются по отношению к другому человеку, но и молитву, очищение сердца, смирение, покаяние. Это дела, может быть, даже большие и нужнейшие, из них проистекают все остальные. Не может град укрытися верху горы стоя. Мы, христиане, находимся на виду у всех. Не потому, что мы творим добрые дела напоказ, а потому, что у нас столь возвышенные идеалы, что на нас все смотрят: верны ли мы этим идеалам или нет? Мы не смогли бы укрыться, даже если бы захотели. Когда мы делаем добрые дела, это обязательно проявляется вовне. Например, нищета духовная — будь то беспристрастие или отсутствие самомнения — не может быть не замечена другими людьми. Иногда духовность человека видна даже по выражению его лица. Люди, которые имели счастье общаться с отцом Николаем Гурьяновым, помнят о том, что он говорил очень кратко и просто. Не зная его, можно было подумать, что это простой добрый дедушка. Но в то же время он источал необыкновенный мир. Одна местная жительница недоумевала: «Вот, к отцу Николаю все ездят, а ведь мы от него ничего не получаем». Почему она так говорила? Потому что люди, чуждые Церкви, в отце Николае ничего не ощущали, а людям верующим, приходившим со своими нуждами, открывалась и его прозорливость, причем необыкновенная, словно он присутствовал в тех местах, где никогда не был, и пророческий дар. Отец Николай давал мудрые советы в отношении духовной жизни, иногда отвечал даже прежде, чем ему задавали вопрос. И помимо всего этого в самих чертах его лица, в самой манере общения были, повторю еще раз, необыкновенный мир, любовь и духовность. Не знаю, какими словами это выразить, но чувствовалось в нем что-то возвышенное, неземное. Вот пример того, что человек может, никак себя не выставляя, более того, несколько юродствуя, иметь то, о чем говорит Евангелие: Вы свет мира. Надо сказать, что к нему (и к подобным ему подвижникам) эти слова относятся почти буквально, потому что лицо его было светоносным — внутренний духовный свет освещал черты его лица и преображал их, обыкновенное лицо превращалось в лицо земного ангела. Не может град укрытися верху горы стоя. Нам не нужно показывать, что мы лучше, чем есть на самом деле: доброе выставлять напоказ, а плохое укрывать. Все равно, как бы мы ни старались, мы не укроемся. Если Спаситель сказал, что мы не можем укрыться, то нечего даже и пытаться. Свои пороки нужно не укрывать, а исправлять.

Спаситель объясняет, в чем наша праведность должна быть большей. Древним была дана заповедь: Не убий. Надо сказать откровенно, что в наше время большинство христиан исполнением только этой заповеди и ограничиваются, а иногда позволяют себе нарушать и ее. Мы сейчас не говорим об убийстве на войне — это неизбежное зло нашего времени. Хотя схиархимандрит Софроний (Сахаров) считал, что даже во время Второй мировой войны те люди, которые желали смерти врагам Отечества, уже согрешали. Он молился за весь мир и желал спасения всякому человеку. И говорил, что на исповеди он часто встречал непонимание, когда спрашивал людей, не желали ли они зла своим врагам. Наверное, есть подвижники, исполненные такой любви, что она распростирается не только на своих соотечественников, но и на весь мир. Но не нужно путать эту любовь с сектантским отношением к заповеди: Не убий. Если мы будем чрезмерно принципиальными, может получиться большее зло: скажем, воины не захотят защищать православное Отечество по той причине, что нельзя убивать врагов, и таким образом предадут смерти свой народ и поруганию свои святыни. Мы делаем из этой заповеди некоторое исключение, имея в виду наше несовершенство и помня, что такое исключение делал и Моисей. Тот же, Кто сказал через Моисея: Не убий, повелел потопить фараона в Красном море, благословлял израильтян на священные битвы, велел побивать камнями нарушающих заповеди о субботе или о заклятом. Вспомним, как Моисей молился на горе с поднятыми руками: когда руки были подняты, тогда Амалик был побеждаем, когда он уставал и опускал руки, тогда начинал побеждать враг. Ор и Аарон поддерживали Моисею руки и даже посадили его на камень. Он молился о том, чтобы израильтяне в этой битве разбили амаликитян. Значит, убийство, которое запрещает Моисей, не имеет ничего общего с тем, которое происходит на войне. Это небольшое отступление я сделал потому, что многие неправильно понимают это место из Евангелия. Итак, мы видим, что те, кто в наше время исполняет заповедь: Не убий, считают себя уже вполне праведными и этим довольствуются. Но Спаситель объясняет, что это самонадеянно и неправильно. Аз же глаголю вам, яко всяк гневаяйся на брата своего всуе повинен есть суду.

Аз же глаголю вам, яко всяк гневаяйся на брата своего всуе повинен есть суду. За убийство в ветхозаветное время подвергали суду. А тут Спаситель говорит о суде уже не над убийцей, а над гневающимся. Надобно рассматривать: почему человек гневается, почему он, можно сказать, уже совершил преступление? Ведь гнев — это начало убийства. Многие убийства, даже невольные, происходят именно от гнева. Святые отцы слова «гневаться всуе» понимают так: это значит гневаться не только по пустякам, но и тогда, когда мы желаем чего-то земного, но по каким-то причинам не получаем этого. Единственный гнев, который оправдывается святыми отцами, — это гнев на грех (не на чужой, а на свой), на страсть, на соблазн, которым кто-то пытается склонить тебя к греху; на заблуждение, связанное с учением Церкви. Это может быть не только ересь, но и неправильное аскетическое учение, допустим о молитве. Например, есть люди, которые считают, что Иисусовой молитвой нельзя молиться ни в коем случае, потому что обязательно сойдешь с ума. Конечно, можно сойти с ума, но это бывает от гордости, а не от Иисусовой молитвы. Итак, всякий гнев, кроме гнева против греха и заблуждения, считается суетным и потому предосудительным, то есть подлежащим суду, как и говорит само слово Евангелия. Иже бо аще речет брату своему: рака, повинен есть сонмищу; а иже речет: уроде, повинен есть геенне огненней. Гневаясь, мы часто оскорбляем людей и стараемся подобрать самые обидные, едкие слова. Даже если мы любим человека, все равно, поддавшись страсти, обязательно хотим его уязвить. И не успокаиваемся до тех пор, пока не удовлетворим свою страсть, то есть не приведем человека в соответствующее состояние. Если же он все-таки умудряется сохранять спокойствие, то это приводит нас в необыкновенную ярость. Мы начинаем говорить: «Ах, так тебе все равно, тебя это не волнует, тебя это не касается?!» — и никак не можем угомониться. Иные, добившись своего, продолжают гневаться, а иные как будто бы насыщаются этим и успокаиваются. Тот, на кого кричали, тоже рассердился и стал кричать — все, дело сделано, цель достигнута. Иже бо аще речет брату своему: рака, повинен есть сонмищу. Даже если ты грубо обращаешься с человеком, ты уже должен быть отлучен от Церкви, тебя нужно чураться как человека совершенно недостойного общения с истинно верующими людьми. А иже речет: уроде, повинен есть геенне огненней. Если я называю человека безумным, глупым, значит, подвергаю себя опасности быть вверженным в геенну огненную. Мы время от времени перечитываем эти слова, но, умаляя эту заповедь, думаем, что она несовременна и ничего не значит, отставляем ее в сторону и даже не пытаемся соблюдать.

Аще убо принесеши дар твой ко олтарю и ту помянеши, яко брат твой иматъ нечто на тя, остави ту дар твой пред олтарем и шед прежде смирися с братом твоим, и тогда пришед принеси дар твой. Иудеи придавали жертвоприношениям большое значение. И справедливо, потому что в то время так и должно было быть. Поэтому Спаситель говорит о жертве, даре, но и у нас есть свои жертвы: милостыня, добрые дела, пожертвования на храм, в конце концов, молитва. Что такое жертвоприношение Богу? Это наше участие в богослужении. Неважно, приносим мы в жертву овна или ставим свечу. Но если брат имеет на нас обиду, то мы не должны оставаться спокойными, иначе наша жертва не будет угодна Богу. Конечно, не всегда есть возможность примириться с братом буквально, хотя надо стараться, чтобы по возможности было исполнено и это. Мы сказали человеку мимолетом грубое слово, например: «Ну ты и дурак!» — и забыли об этом, простили его, как говорится, за его дурость. Но тем самым мы нарушили Евангелие. Мы живем дальше своей жизнью, а человек обиделся, у него в душе рана, он имеет нечто против нас. Грубым словом можно уязвить человека на всю жизнь. Недавно мне рассказывали такой случай. Один человек в присутствии жены грубо выразился, нецензурно. Он считал, что в этом нет ничего страшного, а она после этого несколько месяцев просто не могла с ним разговаривать. Еле-еле выдавливала из себя какие-то слова, и все. Нужно понимать, что слово — это совсем не пустяк. Может быть, нас так извратила марксистская, материалистическая идеология, что нам кажется: если что-то можно взять в руки, пощупать, то это действительно существует и имеет какое-то значение, а если что-то просто произносится, то это ничего не значит. Любые наши дела начинаются со слов. Человек может вдохновить людей на битву, может заставить их пожертвовать своей жизнью, как, например, Александр Васильевич Суворов воодушевлял своими речами воинов. Он умел говорить так, что они дрожали от возбуждения и готовы были, ничего не боясь, пойти на смерть. Революционеры повели за собой народ, сумели его убедить. В конечном счете народ они, конечно, обманули, хотя большинство из революционной верхушки искренне было убеждено в правильности своей идеологии. Народ, по крайней мере активная его часть, поверил революционерам больше, чем старой власти, и им удалось захватить великую страну. А началось все со слова. Иной гневливый человек оправдывает себя тем, что он, дескать, хотя и поссорился с ближним, но простил его. Сам уязвил ближнего, нанес ему рану, досадил ему, а потом сам его и простил. Ты-то ему простил, а он-то тебя не простил, он, может, и хочет простить, но не в силах, так и живет с раной в сердце. Люди, много видевшие на своем веку, знают, что между родственниками бывают иногда очень длительные ссоры: кто-то кому-то сказал обидное слово и эта обида простирается на годы, на десятки лет. Старые друзья перестают дружить из-за того, что кто-то из них сказал другому что-то обидное. Мы убиваем людей словом и в самом буквальном смысле. Известны такие примеры: начальник вызвал к себе подчиненного и так его отругал, что с последним случился инсульт или инфаркт. А бывает, что обиженный человек, будучи в расстроенных чувствах, делает какую-нибудь глупость или, скажем, попадает в аварию. Когда мы говорим человеку что-то грубое, то желаем в худшем случае ему досадить, а в лучшем — добиться того, чтобы он сделал по-нашему. Мы своего добились, человек поступил так, как мы считаем правильным, а что потом с ним будет, нас не волнует. Если уж мы Бога не боимся, то у нас должна быть, по крайней мере, жалость к людям. Поэтому Спаситель и говорит, что нужно помнить о последствиях нашего гнева, которые могут быть очень серьезными и которые нужно устранять. Для нас человек, может быть, не представляет никакой цены, но он ценен перед Богом. Мы приносим дар Богу, а душа обиженного нами человека вопиет к Богу. И Бог, вместо того чтобы принять нашу жертву, должен нас наказать, отомстить нам за совершенный грех.

Буди увещаваяся с соперником твоим скоро, дондеже ecи на пути с ним, да не предаст тебе соперник судии, и судия тя предаст слузе, и в темницу ввержен будеши. Некоторые толкователи под соперником понимают совесть. Но можно понимать это и в более прямом смысле. Кто наш соперник? Это человек, которого мы обидели, с которым мы поссорились. Допустим, я с кем-то работаю на протяжении всего дня. Это значит, что я с ним на пути и, пока я с ним общаюсь, должен с ним примириться. Апостол Павел говорит: Солнце да не зайдет во гневе вашем, то есть каждый день мы должны завершать мирно. Разногласия бывают всегда, но они должны заканчиваться примирением. А если мы не примирились в то время, пока благодаря Промыслу Божию находимся вместе, значит, мы будем за это отвечать. Если мы не примиримся с соперником, тогда он предаст нас судье. В каком смысле? В том смысле, что мы будем судимы за грех. Наверное, все замечали, что после неприятного разговора бывает, как говорят, осадок в душе или пустота. Почему? Потому что мы в это время, может быть, уже осуждены Богом и лишены благодати, наказаны. Что значит опустошение и неприятное чувство в душе? Это значит, что от нас отступила благодать Божия. А что значит лишение благодати? Это значит, что от нас отвернулся Бог. Благодать не есть некая субстанция, вроде воды, которую можно зачерпнуть, налить в сосуд и хранить. Благодать скорее можно сравнить с солнечными лучами: закрыл окно, задернул шторы — света нет, открыл окно — свет снова стал литься в комнату. Свет есть солнечная энергия, солнечное действие. Также и благодать — это Божественное действие. Если мы погрузились во тьму, лишились благодати, значит, Бог от нас удалился. Если чувствуем благодать, значит, Бог приблизился к нам, Он с нами. И судия тя предаст слузе. А кто такие слуги? Это и демоны, которые истязают нас, искушают и соблазняют. Это и промыслительные бедствия, наказывающие нас. Мы можем быть ввержены в темницу в том смысле, что окончательно лишимся благодати и будем пребывать как бы во тьме и в заключении, не имея возможности совершать нравственные поступки так же, как заключенные в тюрьме не имеют возможности ничего делать. Это относится и к будущей жизни. Одно толкование другому не противоречит: что мы приобретем для себя в этой жизни, то в будущей жизни примем в полной мере; что здесь у нас есть как залог — мука или блаженство, — то в будущей жизни будет уже как действительность.

Аминь глаголю тебе: не изыдеши оттуду, дондеже воздаси последний кодрант, то есть пока мы не ответим за все сполна, за каждую мелочь. Когда мы гневаемся на людей, обижаем их и тем самым лишаем себя благодати, когда мы погружены в темницу, во тьму страстей, то нам гораздо труднее справляться с собой и побеждать свои недостатки, чем когда мы живем с людьми мирно. Почему нам бывает так трудно бороться с грехом, почему мы едва-едва что-то получаем в молитве, едва-едва можем видеть свои страсти? Все это происходит потому, что мы относимся к нашему ближнему с неприязнью и даже хуже — с полным безразличием. Прогневавшись на человека, мы даже не помним о том, что он живое существо и может от этого страдать. Такое каменносердечие - это серьезная духовная болезнь, и нам надо предпринять все, чтобы от нее избавиться.

Будите убо вы совершены, якоже Отец ваш Небесный совершен есть. Под совершенством здесь понимается не полнота Божественного совершенства (потому что было бы кощунственно предполагать, будто человек уподобится Богу до такой степени), а полная и совершенная любовь. Только йогины дерзают приравнивать человека к Богу и утверждать, что он есть часть Божества (не в смысле образа и подобия Божия, а буквально часть). Человек, по их мнению, должен осознать свое величие и понимать, как говорит Вивекананда, что он может и солнце погасить. Это уже гордость, переходящая в сумасшествие. Греческое слово, переведенное на русский язык как «совершенный», имеет еще значение «конченный», «исполнившийся», «осуществившийся». Совершенный — значит любящий не только тех, кто его любит и делает ему добро, но и всех других и в этом смысле совершивший в любви все, как Бог Отец, Который солнце Свое сияет на злыя и благия и дождит на праведныя и на неправедныя. Между прочим, ранее в Нагорной проповеди Спаситель говорит: Вы — свет мира (Мф. 5:14). И как свет не может светить выборочно, а светит на всех людей равно, так и мы должны согревать своим теплом каждого. *** Будите убо вы совершены, якоже Отец ваш Небесный совершен есть. Перед этим говорилось о том, что нужно относиться с любовью ко всем: и к друзьям, и к врагам. Значит, мы должны быть совершенными в том смысле, чтобы все совершить, все сделать в деле любви, как Бог Отец. Здесь Господь Иисус Христос усваивает нам имя детей Божиих, называя Бога нашим Отцом. А в шестой главе идет разъяснение заповеди о совершенстве на примере таких великих, можно сказать, основополагающих христианских добродетелей, как милостыня, молитва и пост.

И аще целуете други ваша токмо, что лишше творите? Не и язычницы ли такожде творят? Славянское слово «целовать» означает «приветствовать». С греческого языка это слово переводится как «при встрече целовать и обнимать» и, если понимать его более широко, вообще «ласково относиться к людям». Если мы ласково относимся только к своим друзьям, то мы ничем не лучше тех, кто почитал Геракла и поклонялся кентаврам, гидрам, химерам, у кого боги прелюбодействовали, сражались друг с другом, плели интриги друг против друга. Если мы себя так ведем — приветствуем только друзей, значит, мы ничем не лучше тех людей, которые поклонялись этим страстным богам и имели такую нелепую религию.

Спаситель напоминает нам о заповеди закона Моисеева, запрещающей грех прелюбодеяния. Прелюбодеяние — это супружеская измена, но если понимать это слово более широко, это всякий блуд. Хотя запрещения закона Моисеева действуют и по сей день, но ими ограничиваться не нужно: Спаситель сказал, что пришел не нарушить закон, а восполнить. И тот, кто ограничивается исполнением заповеди о сохранении своего тела в чистоте, но при этом оскверняет свой ум, безусловно, эту заповедь, в духовном ее понимании, нарушает.

Спаситель, как Сама Премудрость, в этих немногих словах раскрывает душевное состояние всякого человека. Действительно, если кто-то смотрит с вожделением на лицо другого пола (не нужно думать, будто заповедь относится только к мужчинам), значит, в душе его уже что-то произошло. Святыми отцами, которые наблюдали за собой, этот процесс описан детально. Они говорят о развитии помысла: сначала бывает прилог, потом сочетание, собеседование, увлечение этим помыслом, согласие, потом возникает страсть, в конце концов, человек решается на деле исполнить грех — и если иногда этого не делает, то просто потому, что не имеет возможности. Все это в Евангелии изображено кратко: Уже любодействова с нею в сердцы своем. Конечно, в буквальном смысле слова совершать в сердце блуд невозможно. Но мечтать и постепенно в помыслах согласиться с блудным мечтанием — возможно. Более того, перед нашими глазами может никого не быть, а мысленный взгляд на лицо другого пола будет, когда мы кого-то себе представим: из памяти ли возникнет этот образ или будет действовать одно воображение. Это уже прелюбодеяние — тот самый взгляд с вожделением, который осуждает Спаситель. Глядеть с вожделением возможно как телесными глазами, так и умственным оком. Это одинаково предосудительно. Когда человек смотрит на кого-то с вожделением и не может удержаться от такого воззрения, это означает, что страсть чрезвычайно им овладела и он уже в каком-то смысле грешит на деле. Попробуем это объяснить. По Евангелию, центром, источником духовной жизни человека является сердце. От сердца исходят помышления злые (Мф. 15:19), — сказал Спаситель. Раньше в заповедях блаженства мы слышали такие Его слова: Блаженны, чистые сердцем, ибо они Бога узрят (Мф. 5:8). Все начинается с сердца. Любое чувство, поступок — не только прелюбодеяние, но и вообще что-либо доброе или злое — прежде происходит в сердце, а потом в нашем уме конкретизируется и облекается в определенные, ясные формы, и затем мы переходим к какому-то делу. А взгляд уже есть дело, потому что это движение органа тела. Глаза направляются туда, куда влечет их внимание, а внимание в данном случае привлекается страстью. Причина не в том, что перед нами женщина или мужчина, а именно в том, что в нашем сердце неправильное отношение к лицу другого пола. Поэтому мы воспринимаем человека превратно, видим в нем только то, что услаждает нашу страсть, но не видим самого главного, не видим того, что есть человек на самом деле, он становится от нас скрытым. Понятно, что такая нечистая любовь всегда является противоположностью настоящей любви к ближнему: какая может быть любовь к ближнему, если в человеке видят только одно телесное?

На более привычный для нас язык мы перевели бы эти слова так: «Если через зрение ты соблазняешься, то должен быть готов лишить себя зрения». В каком-то смысле монашествующие это совершают: удаляются из мира, ограничивают свое общение узким кругом людей, стараются по возможности избегать лиц другого пола. И таким образом внешне исполняют эту заповедь. А совершенно устраниться от созерцания лиц другого пола, как показывает опыт, мы не можем: мы братья и сестры во Христе и обязаны содействовать друг другу, помогать. Да и на всякого человека, даже если в данный момент он находится вне Церкви, мы должны смотреть с любовью и желать его покаяния. Так или иначе, даже тщательно избегая общения, мы все же вынуждены в значительной степени нарушать принцип внешнего охранения. Поэтому мы должны истолковать эту заповедь духовно. Толковать ее совершенно буквально, будто на самом деле нужно вырвать свой глаз, — неправильно. Почему? Уже из самих слов Спасителя ясно, что в них заключен другой смысл. Сказано: Аще же око твое десное соблажняет тя. Разве может быть такое, чтобы десное, то есть правое, око соблазняло, а левое нет? Человек смотрит одновременно двумя глазами. Не может он одним глазом смотреть в одну сторону, а другим — в другую. Значит, речь идет не собственно о глазе и не о том, что мы должны заниматься членовредительством и таким образом оберегать себя от действия страсти, а о том, что во время душевной борьбы мы должны проявлять к себе чрезвычайную жестокость. Десное око — это символ того, что человеку дороже всего. В древности, да и сейчас, слова «правый», «справа» употребляются как синонимы чего-то дорогого, близкого, наиболее важного. Например, в Евангелии сказано, что Господь Иисус Христос воссел одесную Бога Отца; сказано также об овцах, которые стоят на Страшном суде одесную Царя и о козлищах осужденных, которые стоят ошуюю. Как важно для человека зрение — это и объяснять не нужно. Наверное, из всех чувств для нас более всего дорого именно зрение. Человек, потерявший его, теряет очень многое в общении с миром и вообще в наслаждении жизнью. Как сказал Экклезиаст, не насытится око зрением (Еккл. 1:8). И это самое дорогое — не зрение, конечно, а то, что нам дорого, как правый глаз, — Спаситель повелевает извергнуть и бросить от себя. Представим себе такую страшную картину: человек вырвал себе глаз. Надо предполагать, что этот человек действовал с чрезвычайной решительностью. Далее, когда Спаситель говорит о борьбе с греховными помыслами, Он повторяет этот образ в несколько ином виде. Но именно когда Он рассуждает об отвратительной блудной страсти и учит нас борьбе с ней, Он впервые говорит о такой необыкновенной жестокости по отношению к себе. Совершенно нельзя жалеть себя! Нужно даже как бы возненавидеть себя жуткой ненавистью. В борьбе с блудной страстью это необходимо в первую очередь по той причине, что, во-первых, брань блуда бывает у людей от юности и почти до старости, и, во-вторых, союзником этой страсти является наше собственное тело. Мы знаем из отечников страшные примеры того, как люди в преклонном возрасте падали, понадеявшись на дряхлость своего тела. Мы же не можем разлучиться с телом, пока находимся на земле. Поэтому мы должны его питать и поддерживать, но одновременно смирять и изнурять. Найти грань в борьбе с грехом, со своей собственной плотью бывает очень трудно. Нужно при этом иметь в виду, что ненависть к извращениям своей душевной жизни, к своей падшей душе ни в коем случае нельзя механически переносить на тело. Поскольку мы эту заповедь понимаем не буквально и, как уже сказано, отнюдь не должны себя калечить: вырывать глаз или отсекать руку, — то и телесные подвиги, такие как пост, не нужно понимать как своего рода дозволенное самоистязание. Мы смиряемся постом, удерживаем несколько свою плоть, ослабляем себя до такой степени, чтобы можно было собой управлять, но в то же время мы не должны быть своему телу врагами. Тело — это также дар Божий, оно, как говорит святитель Григорий Нисский, несет на себе отблеск образа Божия и приспособлено к тому, чтобы быть носителем бессмертной разумной души. Наше тело разительно отличается от тел животных, и это показывает, что оно является неким особенным сосудом. Поэтому к телу нужно относиться с благоговением, в то же самое время несколько удерживая его порывы. Тем более что в наше время подавляющее большинство людей не имеет возможности строго поститься и не может при помощи одних телесных подвигов: поста, бдения или каких-либо других совершенно избавиться от страсти или смирить ее. Мы вынуждены действовать соответственно нашим возможностям, по совету Иоанна Лествичника: немощные телом в борьбе с блудной страстью должны больше рассчитывать на смирение. Совершенно отказаться от воздержания в пище и от других телесных подвигов мы не имеем права, но и уповать только на них было бы неразумно. Поститься так, как древние подвижники, мы не можем. Они вкушали три сухаря в день и считали, что это вполне умеренное воздержание и что человеку так поступающему гордиться нечем, поэтому лучше так и делать. Притом, по словам преподобного Иоанна Кассиана Римлянина, один сухарь они оставляли на вечер, чтобы в случае, если придет гость, съесть этот сухарь вместе с ним и таким образом не нарушить воздержание. На сплошной седмице они вкушали сухари в двенадцать часов дня, а в пост — в три часа дня, так у них сплошные седмицы отличались от времени поста. У нас это, конечно, невозможно. Если бы кто-нибудь из моих духовных чад вздумал так воздерживаться, я сам первый запретил бы ему это, потому что все кончилось бы просто вызовом «скорой помощи» какому-нибудь язвеннику. Значит, слова Евангелия о том, что мы должны вырвать глаз или отсечь руку, нельзя понимать и так, будто нам необходимо очень строго совершать телесные подвиги. Это, повторю, сказано о внутренней борьбе. Изми е и верзи от себе. Представьте себе, что человек не только вырвал себе глаз, но и с ненавистью его отбросил. Почему отбросил? Потому что нужно удалиться от того, что тебя соблазняет. Только с помощью такой чрезвычайной решительности, как говорит опыт (даже если бы мы не знали заповеди), возможно победить эту страсть, когда кто-то ей одержим. Если мы этого не поймем и не начнем осуществлять на деле, то как бы ревностно мы ни молились, как бы глубоко ни смирялись, — без такого чрезвычайного, сверхчеловеческого понуждения у нас ничего не выйдет. Причина многих и многих наших неудач в том, что мы либо вовсе не знаем об этом, либо забываем, а иногда и знаем, но жалеем себя. Как это ни странно, человек, услаждающийся нечистыми помыслами, вообще любыми греховными помыслами, проявляет саможаление, или неправильную любовь к себе. Мы должны понимать следующее: если мы не поступаем так, как учит Евангелие, значит, мы выбираем такой путь, который не Спасителем указан, а измышлен нами самими. И путь этот, конечно, ни к чему доброму не приведет. Все наши попытки действовать помимо исполнения заповедей Господа окажутся для нас или бесплодными, или даже пагубными. В отношении блудной страсти нужно особо сказать, что здесь всякое промедление чрезвычайно опасно. А если мы хотим бороться с этой страстью не проявляя жестокости к себе, а что-то там изобретаем... Как я в молодости многое сам хотел изобрести, и все изобретал, изобретал, а мой духовник, отец Андрей, мне говорил: «Все уже придумано, Петр! Все уже придумано». Я к нему прихожу с очередным «изобретением», он снова: «Петр! Все уже придумано, все уже написано». Я опять прихожу через неделю и через две, говорю, он отвечает все то же. Такой диалог был у нас на протяжении довольно-таки долгого времени, пока я не набил себе много шишек и наконец не понял точно, что «все уже придумано», осталось только сделать. Именно потому, что я понял это, к сожалению, на своем горьком опыте, я и говорю: ничего выдумывать не нужно — есть путь, указанный Евангелием, изъясненный святыми отцами, и мы, какими бы мудрыми ни были, ничего нового не изобретем. Вот я, например, в молодости думал, что если приобрести смирение, то все страсти мигом исчезнут. Да, это, может быть, и справедливо, но смирение-то приобретается как раз в борьбе со страстями и никак иначе. Может быть, есть какие-то избранники Божии, но мне их видеть не приходилось. Впрочем, отец Андрей говорил про святого праведного Иоанна Кронштадтского, что тот имел природное смирение. Не знаю, так ли это, — не могу сказать. Таким образом отец Андрей, вероятно, пытался объяснить его необыкновенное преуспеяние посреди мира. Но даже если у человека и есть природная наклонность к смирению, то все равно он не может чего-либо достигнуть без борьбы. Мы знаем, что тот же отец Иоанн Кронштадтский испытывал сильнейшую хульную брань, которая не оставляла его даже во время литургии. Он испытывал такое мучение от борьбы, что это видели некоторые люди по его лицу: когда на него находили такие помыслы, лицо у него мрачнело. Смирение, как правило, приходит постепенно, — тогда, как говорит Григорий Синаит, когда человек на опыте познает свою совершенную немощь, свое совершенное ничтожество. Если правый глаз твой соблазняет тебя, вырви его и брось от себя. Отец Андрей * в связи, мне кажется, именно с этой заповедью любил рассказывать такой пример. Они с одним монахом несколько лет жили в горах. Этот монах, как выражался отец Андрей, был «деловой»: он научил отца Андрея делать деревянные ложки. Сначала топором делают заготовку, а потом обрабатывают ее более тонкими инструментами. С этим монахом, хотя он был опытный мастер, случился, если можно так выразиться, казус: топор отскочил, отсек ему палец и тот повис у него на коже. Монах его оторвал, бросил — словно бы рассердился — и продолжал дальше работать как ни в чем не бывало. Хотя это был, конечно, неправильный поступок, но он показывает, насколько решительным может быть человек даже в таких случаях. Для того чтобы мы, православные христиане, исполнились большей ревности, приведу подобный пример из магометанской истории. Это произошло во время первых походов Магомета против «неверных», то есть против тех, кто не принимал ислам. Одному из сподвижников Магомета, воину, во время битвы отсекли руку, и она у него тоже повисла. Он наступил на нее, оторвал и продолжал битву с одной рукой. Самое удивительное то, что этот человек, казалось бы, должен был умереть от потери крови, но с ним ничего не случилось. Он повел себя геройски и так же мужественно, уже с одной рукой, участвовал в дальнейших битвах. Если магометанин, движимый своими фанатичными идеями, поступил так для того, чтобы участвовать в этой, как считали мусульмане, «священной войне», то мы, которые участвуем в подлинной священной войне — сражении с грехом, должны проявлять еще большее мужество. Об этом и говорит Господь Иисус Христос. Если мы не сможем, вернее, не захотим этого сделать, значит, должны понимать, что ничего у нас не получится. Я говорю это не для того, чтобы некоторые люди сделали вывод: у них ничего не получится, потому что они не хотят проявить мужество, — наоборот, для того, чтобы они исполнились решимости. Когда я раньше читал о великих полководцах, то по наивности своей думал, что главное — это расчет, что гениальные полководцы побеждают благодаря тактическому искусству. Это, действительно, очень важно, но в то же самое время огромное значение имеет и то, что сейчас называют боевым духом. Скажем, Суворов перед тем, как штурмовать Измаил, заставил своих воинов отговеть, причаститься, и они, как православные христиане, уже не боялись смерти. Сам Суворов про штурм Измаила сказал, что на такое можно пойти только раз в жизни, то есть он понимал, что это требует нечеловеческого мужества. Приведу еще свой любимый пример. Суворов говорил такие воодушевляющие речи, что генерал Багратион, который потом погиб под Бородино, вспоминал, что с военного совета он выходил, дрожа от возбуждения. Сам Суворов первым бросался в бой, и иногда его насильно оттуда вытаскивали. Один раз в швейцарском походе двум дюжим казакам пришлось держать его самого и вести его лошадь, а он вырывался, хотя был щуплый. Такой человек действительно вдохновлял людей своим мужеством. Он был не только талантливым полководцем. Было ведь и такое, что на неприятельской стороне воевали очень талантливые полководцы, — в особенности в войне с французами. Французы имели очень мощный боевой дух, революционный настрой, считали, что они несут Европе освобождение. С другой стороны, это была процветающая, могущественная нация, превосходящая русскую в тот момент и в культурном отношении, и с точки зрения технического прогресса. Французской армией командовали талантливые генералы, и бывали случаи, когда русским необходимо было просто мужество. Вот один из таких случаев. В сражении с французами армия Суворова, а точнее союзные войска, которыми он командовал, стали отступать. Казалось, что остановить их уже невозможно. Тогда он закричал: «Так, братцы! Бегом! Давайте, заманивайте их!» Видя мужество Суворова, солдаты воодушевились и бросились в атаку. Так же поступал великий завоеватель Александр Македонский. Неважно, что двигало этими людьми, может быть, Александром Македонским двигала только жажда завоевания, жажда бессмертия в смысле человеческой славы. Да и Суворов, наверное, вдохновлялся славой древних полководцев, старался их превзойти, хотя, конечно, он был православным, глубоко верующим человеком. В контексте нашего разговора важно то, что те, кого мы считаем гениальными полководцами, проявляли не только необыкновенное искусство — тактическое, стратегическое, военное вообще, не только хорошо обучали и организовывали свою армию, но и умели вдохновлять людей на подвиги, личным примером показывали, что мужество на войне необходимо. Когда Александра Македонского стали упрекать за то, что он перенимает персидские обычаи, он пристыдил своих боевых соратников тем, что показал им свои многочисленные и очень опасные раны (а умер он, по иронии судьбы, от малярии, от лихорадки). Он вел себя так, словно искал смерти: никогда ничего не боялся, всегда бросался в самую гущу боя. Видя вражеского военачальника и понимая, что если его поразить, то все войско придет в смятение, он бросался туда даже один, потому что знал, что верные ему люди пойдут за ним. Такое мужество имеет на войне огромное значение. То же самое говорит нам Спаситель: в духовной жизни необходимо чрезвычайное мужество, может быть даже гораздо большее, чем у воинов. Потому что вырвать собственный глаз или отсечь руку — это выше человеческих сил. Вспомним евангельскую историю — не притчи Спасителя, а действительные события. Апостол Петр проявил, можно сказать, необыкновенное мужество, когда один с ножом бросился на толпу людей, пришедших с Иудой Искариотским арестовать Спасителя. Апостол Петр не побоялся, а ведь его поступок в общем-то был обречен на неудачу. Но это было мужество человеческое, а мужества духовного у него не хватило: в скором времени он трижды отрекся от Христа. Это говорит о том, что мужество евангельское выше, чем мужество человеческое. Я знал одного человека, который имел боевые награды Великой Отечественной войны, однако же, став монахом, не смог сдержать монашеских обетов. Много можно найти разных доказательств тому, что мужество христианское выше и что оно требует от человека большего самоотвержения, чем мужество воинское. Аще же око твое десное соблажняет тя, изми е и верзи от себе, уне бо ти есть, да погибнет един от уд твоих, а не все тело твое ввержено будет в геенну огненную. Существует мнение, что образ геенны взят Спасителем из действительности. За пределами Иерусалима была огромная свалка, где сжигался мусор и трупы животных, а иногда и трупы людей, которые были недостойны человеческого погребения. И Спаситель говорит о черве неусыпающем и огне неугасающем потому, что там всегда горел огонь и в разлагающихся отбросах, трупах людей и животных постоянно были черви. Я думаю, что эти слова Спасителя воспринимались слушателями совершенно буквально: геенна огненная была общеизвестным местом и, может быть, тело грешного человека, как тело бродяги, ожидала участь быть брошенным в эту геенну, — действительно, лучше было бы, чтобы погиб только один его член. Но смысл этих слов, конечно, гораздо глубже. Как я уже сказал, речь идет о вечной жизни, о том, что ждет душу грешного человека в вечности. Лучше лишиться чего-то, чем, как будто бы все сохранив, погибнуть. Поэтому в борьбе со своими страстями, особенно с блудной, мы должны приобрести беспощадную жестокость по отношению к себе. Напоминание о будущей вечной жизни, о геенне огненной является сильнейшим средством для того, чтобы привести себя в чувство, заставить отбросить эту нечистую страсть, отряхнуться от нее. Сейчас принято говорить о гармоническом, всестороннем развитии человека, будто бы человек должен быть, так сказать, в своей внутренней жизни универсальным. Но не так учит Евангелие. Наоборот, то многое и многое, что опасно для нас, что грозит нам гибелью, мы должны отсекать от себя, даже если это очень нам дорого. Ведь под соблазняющим нас оком можно понимать не только греховный помысел, но и страсть, и человека, и какое-либо общество, занятие или даже предмет — все это может быть тем самым дорогим для нас, которое изображено в Евангелии под образом десного ока.

Спаситель утверждает такие нравственные принципы, которые людям того времени казались совершенно нестерпимыми. У древних евреев развод был вполне естественным явлением. С супругой можно было разлучиться, при этом и жена, и муж имели право вступить во второй брак. Более того, даже священники или первосвященники имели право разводиться, что в новозаветные времена совершенно невозможно. Сейчас, хотя Церковь и не одобряет второго брака, но в некоторых случаях, если человек, скажем, овдовел и не хочет жить один, ему разрешается вступить во второй брак. Для священника же это невозможно. Если он вступил во второй брак, то, какие бы ни были у него уважительные причины, он уже не может священнодействовать. Такую строгость в отношении брака установил Господь Иисус Христос, и то, что для нас, православных, сейчас кажется само собой разумеющимся, было в то время неслыханной новостью. Такая строгость по отношению к браку (здесь я несколько забегаю вперед) навела учеников Спасителя на мысль о том, что лучше вовсе не вступать в брак. Действительно, настоящий брак является тяжелым крестом. Иные предпочитают одиночество браку только из-за того, что разлучиться с человеком, который по какой-то причине перестал быть тебе дорог, ты уже не имеешь возможности. Это нравственное установление о строгости брака косвенно отразилось на том, что многие люди стали предпочитать одинокий образ жизни. Сами апостолы сказали: Если такова обязанность человека к жене, то лучше не жениться. (Мф. 19:10).

Нам кажется, что эта заповедь учит мести, но она, наоборот, ограничивает месть. Мы ведь и сейчас видим, что хотим выбить не око за око и зуб за зуб, а за одно око — два ока, за один зуб — все тридцать два. Как правило, когда мы сердимся, то не удовлетворяемся тем, чтобы нанести человеку такой же вред, какой он нанес нам. Это хотя и отвратительное, греховное, но совершенно естественное, всем знакомое чувство. По крайней мере, в порыве гнева (может быть, потом мы себя и удерживаем) нам хочется причинить гораздо больше вреда, чем причинили нам. Поэтому заповедь Моисея ограничивает зло и учит любви к ближнему, по крайней мере, ограничивает ненависть к другому человеку, ставит нашу злобу в определенные пределы. Собственно, и государственный закон основан на равном возмездии. Моисей заповедует ограничивать месть равным воздаянием.

Моисей заповедует ограничивать месть равным воздаянием. А к чему призывает нас Спаситель? Аз же глаголю вам не противитися злу. Но аще тя кто ударит в десную твою ланиту, обрати ему и другую; и хотящему судитися с тобою и ризу твою взяти, отпусти ему и срачицу. Аз же глаголю вам не противитися злу. Это не значит, что мы никогда не должны противиться злу в том смысле, что можем поддаваться соблазнам и грешить. Такое неверное понимание может возникнуть, поскольку для христианского образа мыслей характерно представление о зле как о грехе. А здесь говорится о зле, скорее, как о какой-то телесной скорби. Но аще тя кто ударит в десную твою ланиту, обрати ему и другую. Мы должны быть готовы потерпеть еще больше зла, принять еще большие досады. На эти слова Евангелия есть очень интересное толкование Иоанна Кассиана Римлянина: подставить другую щеку значит не левую, а внутреннюю, то есть, когда словом или действием нанесено оскорбление, в дело должно вступить самоукорение. Внутренне себя укоряя, соглашаясь с нанесенным оскорблением, человек «подставляет другую щеку». А если понимать эти слова Спасителя буквально, то это значит, что нужно не избегать скорби, а примиряться с ней. Может быть, некоторые из вас испытывали (хотя, к сожалению, греховное чувство нам больше знакомо, чем доброе), что если смиришься перед тем, кто тебе досаждает, то в душе водворяется мир. Подставляя другую щеку, мы умиротворяемся внутренне. Но аще тя кто ударит в десную твою ланиту, обрати ему и другую. Здесь под десной ланитой можно понимать приблизительно то же, что под десным оком и десной рукой, — нечто особенно дорогое для человека. Претерпеть удар по правой щеке значит примириться с чем-то особенно оскорбительным и унизительным. Между прочим, обычно бьют по левой щеке, по правой и ударить-то трудно: если человек стоит напротив другого, тот бьет его правой рукой по левой щеке. Из этой небольшой натуралистической подробности можно сделать вывод, что «правая щека» имеет скорее символическое значение. Таким образом, эти слова нельзя понимать буквально.

И хотящему судитися с тобою и ризу твою взяти, отпусти ему и срачицу. Если кто-то хочет вступить в спор и отсудить какое-то твое имущество, ты должен уступить ему даже нечто и сверх того. «Срачица» — перевод греческого слова «гиматий», которое означает «плащ, верхняя одежда». Мы называем «срачицей» нижнюю одежду, а греки — верхнюю. В любом случае речь идет о том, что необходимо отдать больше, чем с тебя просят. Мы видим, что здесь ко всякому христианину предъявляются требования такие строгие, что, честно сказать, даже трудно рассуждать об этом. Ведь такой уступчивости по отношению к людям, настроенным к нам неприязненно, враждебно, достигнуть очень трудно. Тем не менее, это евангельская заповедь, мы должны стремиться к ее исполнению и для начала, по крайней мере, не оправдывать себя, а укорять за то, что мы ведем себя неправильно.

Человеку, который обращается к нам с просьбой, мы всегда должны стараться помочь, хотя бы это было и трудно. Ни под каким предлогом нельзя отказывать человеку в помощи.

Аще кто тя поймет по силе поприще едино, иди с ним два. В общении с ближними мы должны уступать, а не настаивать на своем. К сожалению, в повседневной жизни каждый хочет настоять на своем и даже в мелочах предлагает тот образ действий, который ему представляется наиболее разумным, правильным и вообще желанным. Часто этот образ действий бывает неправильным, часто люди приводят совершенно абсурдные доводы, а иногда, рассматривая два совершенно равноценных варианта, каждый, однако же, настаивает на том, чтобы его вариант был признан лучшим. А Спаситель учит нас быть уступчивыми вплоть до того, что, если нам скажут идти одно поприще, — идти два, не только не отказаться совершить вместе с человеком какое-то действие, но и сделать больше, чем он просит. А мы не хотим сделать и обязательного. В монастырях добродетель послушания особенно ценится именно потому, что она отучает от своеволия, вносящего в человеческое общество ненужные раздоры.

Паки слышасте, яко речено быстъ древним: не во лжу кленешися, воздаси же Господеви клятвы твоя. Надо признаться, что мы в этом отношении, к сожалению, живем по Ветхому Завету. Когда мы употребляем клятвы? Тогда, когда нас могут подозревать во лжи. А в наше время уже и клятвам не верят, обязательно составляют письменные договоры. Люди совершенно перестали доверять друг другу И для этого, к сожалению, есть основания. Мы все изолгались, даже христиане считают, что нет ничего зазорного в том, чтобы в разговоре употребить ложь — так сказать, в мелочи. Итак, клятва появилась тогда, когда стала умножаться лживость. Поэтому, если нет лживости, то не должно быть и клятв. Ветхий Завет требовал исполнения клятв, а Новый Завет говорит, что и клясться не нужно, а делать сразу все как должно.

Аз же глаголю вам не клятися всяко: ни небом, яко престол есть Божий; ни землею, яко подножие есть ногама Его; ни Иерусалимом, яко град есть великаго Царя; ниже главою твоею кленися, яко не можеши власа единаго бела или черна сотворити. Буди же слово ваше: ей, ей; ни, ни; лишше же сею от неприязни есть. Буди же слово ваше: ей, ей; ни, ни. Мне кажется, что эти слова можно истолковать так: пусть «да» значит «да», и «нет» значит «нет». Говори да» как окончательное утверждение и «нет» как окончательное отрицание, а не с каким-то намеком и подвохом. А может быть, речь идет о двукратном повторении, которое мы иногда употребляем, чтобы подтвердить свое высказывание: «да-да» или, наоборот, «нет-нет». Спаситель запрещает клясться вообще чем бы то ни было: Аз же глаголю вам не клятися всяко. Видимо, евреи избирали, чем, по их мнению, клясться можно, а чем нет. Они очень боялись, например, употреблять имя Божие всуе. И старались его даже в Священном Писании заменить синонимами, то есть уже переходили грань здравого смысла. В наше время люди потеряли всякую веру, ничто им не дорого, они поклянутся и Богом, и чем угодно. Но когда скажешь: «Поклянись здоровьем своих детей или родных», тогда человек останавливается. Тут он уже не соврет, потому что думает: «Нет, здоровьем своих детей я не поклянусь». Ни небом, яко престол есть Божий; ни землею, яко подножие есть ногама Его; ни Иерусалимом, яко град есть великаго Царя. Из этих слов становится ясно, почему Спаситель запрещает эти клятвы. Видимо, евреи их употребляли, потому что они не содержат в себе имени Божия, а Господь говорит: «Небо — это престол Божий, земля — подножие ног Божиих, Иерусалим — град Божий, и потому все равно, чем клясться: ими или Самим Богом». Ниже главою твоею кленися, яко не можеши власа единаго бела или черна сотворити. Буди же слово ваше: ей, ей; ни, ни; лишше же сею от неприязни есть. Все зависит от Бога, в том числе и сам человек, поэтому мы не имеем права клясться ничем. Предмет клятвы так или иначе восходит к Богу, и мы таким образом употребляем имя Божие всуе, что заповедью Моисея запрещено. Сделаю здесь небольшую оговорку. Святые отцы разрешают иногда говорить неправду. В каких случаях? Если меня кто-то спросит: «Что ты обо мне думаешь?» — а я, скажем, ненавижу этого человека, но борюсь со своей страстью, пытаюсь изжить ненависть из своего сердца. Что я должен ответить? «Я думаю о тебе, что ты последний негодяй. Прости меня, я борюсь с собой». Как это подействует на человека? Конечно, ему будет очень неприятно. В этом случае по-христиански было бы употребить ложь, чтобы скрыть зло. Правда принесет этому человеку вреда больше, чем ложь. Все знают, что нельзя выдавать чьи-то тайны. Скажем, духовник и намеком не должен выдать тайну исповеди. Если бы даже кто-то и догадывался о правде, духовнику лучше этому человеку солгать, чем сказать о другом то, что может его скомпрометировать. В недавние десятилетия арестовывали верующих людей. Как правило, от них не требовали отречения от Христа, а требовали предательства своих близких, требовали, чтобы они своих братьев и сестер во Христе называли в числе сообщников выдуманных чекистами контрреволюционных обществ. Если человек говорил правду, он становился предателем, а если лгал или, может быть, совсем ничего не говорил (что большевиками тоже рассматривалось как ложь), то поступал по-христиански. Приведу пример. Одну монахиню арестовали. Все знали, что она имела подруг, с которыми они вместе молились, какой-то священник их окормлял, но она совершенно все отрицала, видимо, потому, что боялась сказать лишнее. Спрашивали у нее: «С кем ты молилась?» — она отвечала: «Не знаю». «А кто приходил из священников?» — «Не знаю, не знаю». И она достойно пронесла свой мученический крест. Не помню, чем окончилась ее жизнь: ссылкой или расстрелом... Расстреливали и тех людей, которые предавали своих близких. У большевиков не было логики, у них было иррациональное, совершенно демоническое поведение. В таких обстоятельствах христианину важно было сохранить чистую совесть, и иногда это делалось благодаря лжи. Так что в иных случаях, действительно, благороднее солгать. Это не значит, что всякий христианин имеет право лгать по своему усмотрению, для того чтобы, как ему кажется, никого не обидеть. Например, скрывать какие-то свои грехи, чтобы духовник не загрустил. Ложь допустима в особенных, исключительных случаях.

И аще десная твоя рука соблажняет тя, усецы ю и верзи от себе, уне бо ти есть, да погибнет един от уд твоих, а не все тело твое ввержено будет в геенну. Между прочим, евангелист Марк более подробно передает слова Спасителя, он говорит еще об одном члене тела — ноге.¹ Спаситель перечисляет разные члены тела: око, руку, ногу. Наверное, можно под этим подразумевать некоторые градации развития греховного помысла: сначала человек видит, потом принимает решение о действии, потом уже устремляется к действию. Есть ведь у святых отцов градация развития помысла: прилог, сочетание, сосложение, пленение. И здесь можно увидеть намек на нечто подобное: око — это мысленное зрение, а рука — размышления о том, как на деле совершить этот греховный поступок.

И эту заповедь пророка Моисея мы воспринимаем как разрешение ненавидеть врага. На самом деле она понуждает любить ближнего: во времена Моисея и ближнего не любили. Пока евреи не получили ветхозаветных заповедей, у них не было вообще никаких норм. Человек руководствовался в своей жизни чисто субъективными мотивами: хотелось ему — испытывал к ближнему расположение, не хотелось — неприязнь, ненависть. Моисей ограничил это бесконечное разнообразие проявлений злой человеческой воли таким образом: любить нужно ближнего, а ненавидеть — врага.

Господь Иисус Христос расширяет первую часть заповеди, простирая ее на всякого человека: Аз же глаголю вам: любите враги ваша, благословите кленущия вы, добро творите ненавидящим вас и молитеся за творящих вам напасть и изгонящия вы. Преподобный старец Силуан Афонский говорит, что любовь к врагам есть главный признак действия благодати в человеке. Действительно, иметь любовь к врагам — это признак человека совершенного. Нам представляется, что мы ближних любим, но, как только возникнет мелкая бытовая неприятность, в нас вспыхивает вражда даже по отношению к ближним. Таким образом, мы нарушаем Моисеев закон, который представляется нам странным. Мы задаемся вопросом: «Как можно учить ненавидеть врага?!» А на самом деле, дай нам Бог и это исполнить: ненавидеть лишь врагов и любить всех ближних. Потому что, когда мы поддаемся страсти гнева, злопамятства, мы начинаем ненавидеть искренняго, то есть ближнего. Про врагов нечего уже и говорить. А иногда бывает странная вещь: человек начинает любить врагов (любить, конечно, неправильно) и ненавидеть ближних. Например, думает: «Зачем мы осуждаем сектантов? Так нельзя, они хорошие люди, занимаются благотворительностью, совершают добрые дела». (Действительно, нельзя отрицать, что они совершают добрые дела, но это не оправдывает их заблуждений.) А православных этот человек ненавидит: «Все православные злые, гневливые! Да я от Православной Церкви ничего хорошего не вижу, тут только один соблазн». Мне приходилось слышать такие речи. Получается, что человек не только не исполняет заповедь Моисея, но и поступает буквально противоположно — ненавидит ближних и любит врагов. Как это ни странно, но и такое возможно. Поэтому не нужно охуждать заповедь Моисея и считать, что она учит нас не любить врагов. Она учит нас любить ближних и не превращать их в своих врагов. Это уже очень высокое требование. Если бы мы в наше время исполняли эту ветхозаветную заповедь — любить ближнего и ненавидеть врага, — то нас, наверное, считали бы праведниками. Представьте себе человека, который никогда на ближнего не сердится, а просто не любит тех людей, которые враждебно относятся к Церкви. Разве это не было бы признаком высокого духовного преуспеяния? А ведь при этом он исполнял бы лишь Моисееву заповедь. Спаситель же требует от нас, чтобы мы любовь к ближним распространили и на врагов, чтобы и их сделали своими ближними, чтобы заповедь эта стала всеобъемлющей, иначе говоря, чтобы у нас не было врагов. Правда, здесь нужно оговориться: мы должны любить врагов, но при этом помнить, что они испытывают к нам неприязненные чувства, желают причинить нам вред. Мы вынуждены это учитывать. Аз же глаголю вам: любите враги ваша, благословите кленущия вы. Эта любовь должна выражаться во всем, прежде всего в сердечном чувстве. Мы многократно читали Евангелие и знаем, что нужно любить врагов. Но знать, что нужно любить врагов, не значит любить их на самом деле. Человек может плохо разбираться в теоретических вопросах, не уметь толковать Священное Писание, но, тем не менее, имея благодать Божию, испытывать любовь ко всем — и к врагам тоже. А другой все понимает, истолковывает Писание, однако же приобрести такую любовь не может или не хочет. Значит, любовь к врагам — это не осознание только ее необходимости и не размышление на эту тему, а непосредственное сердечное чувство. Нельзя сказать, что человек любит что-то или кого-то, если при этом его сердце безмолвствует. Нельзя любить умом, рассудком, любить можно только сердцем. Это должно быть внутреннее искреннейшее чувство. Если враждебно к нам настроенные люди предпринимают нечто для нас опасное, то даже во время самих этих действий мы должны испытывать к ним любовь. Мы знаем, что были христиане, достигшие такого блаженного состояния. А раз были такие люди в истории Церкви, то мы не имеем никакого права извинять себя тем, что это слишком возвышенная заповедь и потому для нас недоступная. Благословите кленущия вы. Некоторые боятся проклятий, говорят, например: «Я ушла бы в монастырь, но боюсь, что меня мать проклянет». А Спаситель сказал: Благословите кленущия вы, значит, можно благословлять и тех, кто нас проклинает, и это неразумное проклятие не причинит нам никакого вреда. Пусть человек считает, что, сказав какие-нибудь страшные заклятия, будто бы навлек на нас зло, не будем этого бояться, наоборот, будем благословлять его, призывать на него милость Божию, чтобы человек этот сподобился от Господа всевозможных и земных, и небесных благ. Благословение это не должно выражаться только на словах — оно должно исходить из нашего сердца. А у нас, к сожалению, происходит так: мы не только не благословляем клянущих нас, но, бывает, и благословляющих нас проклинаем. Когда нам дают добрые советы, когда нас из любви к нам наставляют, терпят наши немощи, мы испытываем негодование. Нам кажется, что нас принуждают, оказывают на нас давление, учат неправильно или недостаточно тактично или не проявляют совершенной любви — словом, что-то да не так. И людей, которые желают нам добра, мы если не проклинаем откровенно, то, по крайней мере, зло о них говорим. Опять мы видим, что и эта заповедь очень далека от нас. По сути она является продолжением, развитием заповеди о любви к врагам. В чем проявляется вражда? Прежде всего, в том, что кого-либо ненавидят и говорят о нем плохо. Крайним проявлением злословия является проклятие. В чем еще проявляется вражда? Те, кто испытывает к нам ненависть, совершают и дела исходя из этого чувства. А мы должны делать им добро: Добро творите ненавидящим вас, — говорит Спаситель. Эти заповеди необходимо исполнять и в том случае, когда мы не имеем должного чувства, нужно понуждать себя делать наперекор своим греховным желаниям, сердечным помыслам. Однако это будет лишь путь к исполнению заповеди, а на самом деле надо искренне делать добро тем, кто нас ненавидит. Пусть нам делают зло, а мы должны делать добро и не считать, что совершаем нечто особенное: просто мы, как все христиане, обязаны исполнять евангельские заповеди. И как я говорил в предыдущих беседах, ничто не может нас извинить, ни под каким предлогом мы не можем уклониться от исполнения заповеди. Если мы с трудом исполним заповедь хотя бы внешне или при всех попытках вовсе не исполним, то, по крайней мере, будем укорять себя и найдем повод для покаяния. А если мы всевозможными способами станем, попросту говоря, выкручиваться, то ничего не приобретем: ни исполнения заповеди, ни покаяния. А покаяние — это главнейшее средство для того, чтобы в конце концов измениться и быть способным к евангельской жизни. Добро творите ненавидящим вас и молитеся за творящих вам напасть и изгонящия вы. Мы должны молиться за тех, кто не только испытывает по отношению к нам неприязненные чувства, но и наносит нам вред. Вспомним заповедь блаженства: Блажени изгнани правды ради, яко тех есть Царствие Небесное и другую подобную: Блажени есте, егда поносят вам и ижденут и рекут всяк зол глагол на вы лжуще, Мене ради: радуйтеся и веселитеся, яко мзда ваша многа на небесех. Мы должны радоваться, когда нас изгоняют, и не желать зла тем, кто причиняет нам зло, а молиться за них. Здесь объяснение того, почему человек радуется, терпя скорби: он не испытывает чувства злопамятства, мстительности, не оправдывает таких чувств справедливостью: справедливость, мол, должна восторжествовать. Человек не должен желать отмщения своим врагам, а, наоборот, должен молиться о том, чтобы они не получили никакого возмездия, никакого наказания за свое неправильное действие. Молитеся за творящих вам напасть и изгонящия вы. Конечно, это очень высокая степень преуспеяния, но еще и еще раз говорю, что мы не можем отставить евангельские заповеди и сказать: «Нам их исполнить невозможно, потому будем исполнять только ветхозаветные заповеди». Я только что говорил, что мы и ветхозаветные не исполняем. Допустим, я разрешу кому-нибудь: «Ладно, с тебя спрос маленький, живи по Моисееву закону». Так он ведь и Моисеева закона не исполнит! Потом скажет: «А можно еще что-нибудь попроще? Давайте вернемся к тем временам, домоисеевым, когда люди жили просто по совести: как человек чувствовал, так он и поступал». Так мы вернемся к временам патриархальным, а потом, глядишь, и к допотопным. Поэтому, отменяя для себя новозаветные нравственные принципы, хотя очень высокие и строгие, мы постепенно растеряем всё и предоставим себе полную свободу. Честно сказать, мы и так живем чересчур свободно и мало помним о Евангелии, а если еще найдем ход мысли, который оправдывал бы отступление от заповедей, тогда едва ли можно будет назвать нас христианами. Сейчас мы благодаря Евангелию хотя бы укоряем себя, а так мы и вовсе потеряем какие-либо ориентиры.

Яко да будете сынове Отца вашего, Иже есть на небесех, яко солнце Свое сияет на злыя и благия и дождит на праведныя и на неправедныя. Если бы мы исполнили все это, то стали бы подобны Господу Иисусу Христу. Он не говорил этого откровенно, поскольку обращался к иудеям, еще не понимавшим, что Он Бог. Но если мы будем сыновьями Отца Небесного, то, получается, будем, хотя это и дерзновенно звучит, братьями Господу Иисусу Христу. Преподобный Варсонофий Великий прикровенно, не называя себя, сказал, что знает одного человека, который достиг такого состояния, что может назвать себя братом Иисуса. Значит, такое возможно, значит, есть подвижники, достигшие усыновления Богу. В связи с этим мне вспоминается еще одна заповедь блаженства: Блажени миротворцы, яко тии сынове Божии нарекутся (Мф. 5:9). Действительно, благодаря такому поведению человек становится миротворцем: вокруг него водворяется мир, вражду он погашает любовью, врагов делает своими братьями. Уничтожает не врагов, а вражду. Яко да будете сынове Отца вашего, Иже есть на небесех. От своего отца человек обычно перенимает те или иные привычки, жизненные принципы, которыми сознательно или бессознательно руководствуется. Но наш Отец — Бог, поэтому от Него мы должны всё перенимать, должны подражать Ему, а не людям, какими бы мудрыми они ни были, как бы ни были нам дороги. Обычно мы ведем себя так, как воспитали нас родители или наставники, а Спаситель учит нас подражать Богу Отцу, и таким образом отсекает все недостатки нашего воспитания и образа мысли. Яко да будете сынове Отца вашего, Иже есть на небесех, яко солнце Свое сияет на злыя и благия и дождит на праведныя и на неправедныя. Мы должны распространять свою доброту, свою любовь, свое сострадание на всех людей равно, как Господь оделяет солнечным светом и злых и добрых, изливает дождь и на праведных и на неправедных. Нужно заметить, что дождь в жарких странах воспринимается как великое благодеяние Божие. И слушатели соответственно воспринимали эти слова Спасителя. Это у нас дожди льют без конца и надоедают, а там рады любому дождю. Если кто-то из вас был на Святой земле или смотрел фильмы, фотографии, то, наверное, заметил, что крыши домов там плоские. Почему? Если бы у нас были плоские крыши, то они обязательно проваливались бы под тяжестью снега и промокали бы под потоками дождя. А в южных странах, наоборот, берегут каждую капельку влаги. Таким образом, слова Спасителя о том, что Бог Отец посылает дождь и на праведных и на неправедных, говорят о благодеянии. Как дождь утоляет жажду земли и служит средством для того, чтобы она произращала из себя всевозможные плоды, так и мы должны оделять людей своим теплом и удовлетворять их нужды своей помощью, какими бы эти люди ни были. Праведные ли они с нашей точки зрения или нет, злые ли они по отношению к нам или нет — это нас не касается, мы должны делать добро всем. Мне кажется, что это правило является принципиальным отличием православия от других вероисповеданий, например от баптизма. У меня были друзья в Одессе, обратившиеся в православие из баптизма, они с детства воспитывались в этой секте и хорошо знали эту среду. У баптистов, я замечал, происходит так: они занимаются милосердием, пока у них есть надежда на то, что человек обратится к их вере. Когда же они понимают, что человек безразличен к этому, то есть благодеяния принимает, а к вере не обращается, тогда они просто оставляют его, как будто он вообще не существует. Хотя этот человек, например бабушка какая-нибудь, может быть, и нуждается в чем-нибудь. Мои друзья, бывшие баптисты, старались это изжить: одна из них, женщина очень активная, организовала общество милосердия, где оказывали помощь больным и беспомощным людям, в том числе и старикам. Конечно, члены общества старались этих людей привести к православию, это не всегда удавалось, но опекаемых, тем не менее, не оставляли. И мы должны руководствоваться таким же принципом. Приведу такой пример. При нашем монастыре существует благотворительная столовая. Я думаю, что в смысле проповеди она дает очень малый результат, потому что туда приходят люди зачастую уже ко всему безразличные. Не думаю, чтобы многие из них обратились к вере. Тем не менее это не значит, что они не хотят есть и что нужно о них забыть по той причине, что наше милосердие будто бы бесполезно. Самое главное благодеяние, которое мы можем оказать человеку и в котором он нуждается, — это, конечно, обращение его к вере, но если он этого не принимает, то это не значит, что мы имеем право отказывать ему во всем остальном, в чем бы он ни нуждался: в пище, крове, в чем угодно. Если мы ведем себя иначе, значит, ведем себя не по-христиански и у нас есть своего рода корысть, надежда приобрести прозелитов. Получается, что мы не просто оказываем благодеяние, а покупаем человека. Таким прозелитизмом занимается Католическая Церковь. Например, в некоторых странах среди традиционно православных народов католичество распространяют именно путем благотворительности: организовывают всевозможные благотворительные общества, просто помогают материально, дают бесплатное качественное обучение, и люди на это соблазняются. Мы, православные, должны оказывать благодеяние в виде миссии, проповеди, но вместе с тем нам не следует творить добро с корыстной целью. Как солнце не может не светить и изливает свои лучи на всех людей, так и христиане не могут оказывать добро выборочно. Сделаю оговорку. Когда мы творим добро, нужно делать это осторожно, в меру своих сил, чтобы самим не заразиться злом. Скажем, если мы проповедуем умным людям, интеллектуалам, то должны помнить, что они могут нас переубедить, тогда вместо обращения их к вере мы сами отпадем от веры. Я знал одного известного проповедника, который в советское время многим людям помог прийти к вере или утвердиться в ней, распространял религиозную литературу. Пал он следующим образом: пытался проповедовать одной женщине, которая увлекалась дзэн-буддизмом. И она его обратила в свою веру. Это была умная женщина, а в нем, видимо, была какая-то слабина, которой его друзья в нем не видели. Кончилось тем, что он потерял вообще всякую веру, всякие религиозные убеждения. Самонадеянность его подвела. Но бывают и более грубые падения. Например, человек общается с лицами другого пола под тем предлогом, что должен принести им пользу, а сам заражается блудной страстью. Можно привести много других примеров того, что мы, делая добро другим людям, должны беречься от того, чтобы не соблазниться какими-то их слабостями. Одно дело — апостолы, а другое дело мы, немощные люди. Апостолам ничто не могло повредить, они были непобедимы во всех отношениях, поэтому при самых неблагоприятных условиях проповедовали и всегда выходили победителями. Хотя иные принимали их проповедь, другие отвергали, но, по крайней мере, на какой-либо грех их никто никогда соблазнить не мог. А мы должны трезво оценивать свои скромные миссионерские возможности, да и способности к добрым делам. С другой стороны, не менее трезво (и это, может быть, даже более важно) мы должны оценивать свою нравственную стойкость и всегда быть осторожными, потому что, вдохновившись этой заповедью Спасителя, мы можем повести себя неразумно. Тогда и заповедь не исполним, и другим не принесем пользы, и себя погубим.