Евангелие от Матфея 27 глава 54 стих

.

Разумеется, всякий здравомыслящий человек понимает, что когда Евангелие говорит о том, что Смерть Иисуса сопровождалась затмением Солнца, раздранием завесы в Иерусалимском Храме, землетрясением, воскресением многих усопших святых и так далее, то эти слова нельзя понимать в буквальном материальном смысле. Евангельская речь здесь использует апокалиптическую символику, прекрасно известную читателям I столетия.

«И вот, завеса в храме раздралась надвое, сверху донизу». О какой завесе идет речь, и что символизирует ее раздрание? Среди нескольких завес Храма самой важной считалась та, которая заграждала вход в Святая Святых, в самое святое место. Ее символическая задача сводилась к тому, чтобы скрывать присутствие Божие в Святая Святых Храма от взора грешных людей. За завесу никто никогда не мог войти, кроме Первосвященника, да и он только один раз в году, в День Искупления, или Очищения (Йом Киппур). И вот теперь эта завеса в момент Смерти Распятого Иисуса Христа разорвалась! Он, как истинный Первосвященник, вошел в Святая Святых. Святилище открылось, присутствие Бога отныне не сокрыто от людей, и когда-то закрытый путь к Богу теперь открыт для всех. Завесы больше нет!

Об этом многократно напоминает Послание к Евреям, в котором сказано, что мы отныне можем входить «за завесу, куда предтечею за нас вошел Иисус, сделавшись Первосвященником навек» (Евр. 6:19-20). «Не с кровью козлов и тельцов, но со Своею Кровию, однажды вошел Он во Святилище и приобрел вечное Искупление» (Евр. 9:12).

Смерть Иисуса, символически предвосхищая Судный День, сопровождается не только затмением, о котором было сказано выше, но и землетрясением: «и земля потряслась; и камни расселись», или, если перевести лучше, «и раскололись скалы». Все это следует пророчествам Ветхого Завета о наступлении Дня Господня, когда

«Солнце и луна померкнут,

         и звезды потеряют блеск свой.

И возгремит Господь с Сиона,

         и даст глас Свой из Иерусалима;

         содрогнутся небо и земля» (Иоиль. 3,15-16).

Землетрясения, падающие горы и скалы – известные ветхозаветные образы теофании, богоявления, и предвестия Судного Дня Господня неоднократно упоминаются и в Книге Откровения Иоанна (Откр. 6:12; 8:5; 11:13.19; 16;18).

«И гробы отверзлись; и многие тела усопших святых воскресли и, выйдя из гробов по воскресении Его, вошли во святый град и явились многим». Этот рассказ пророчески иллюстрирует важнейший смысл искупительной Смерти и последующего Воскресения Спасителя. В момент Смерти происходит землетрясение и отверзаются гробницы. Также и в момент Воскресения, как мы позже увидим, «сделалось великое землетрясение, ибо Ангел Господень, сошедший с небес, приступив, отвалил камень от двери гроба» (Мф. 28:2). Смерть Иисуса явилась началом нового Творения – воскресения как Самого Христа, так и общего воскресения. В Евангелии, правда, говорится только о воскресении многих «усопших святых», то есть, надо полагать, христиан как святого народа Божия.

«Сотник же и те, которые с ним стерегли Иисуса, видя землетрясение и все бывшее, устрашились весьма и говорили: “Воистину Он был Сын Божий”». Замечательно, что первыми, кто произнес это исповедание веры, были не иудеи, которые верят в Бога, а неверующие язычники, простые римские воины. Невероятно, чтобы язычники вкладывали в свои слова о «Сыне Божием» иудейский или, тем более, христианский смысл. Нет, язычники называли «сынами божиими» великих людей, героев, полубогов. Но в Евангелии замечательно противопоставление. Враги Иисуса, издеваясь, говорили: «Сойди с креста, если Ты Сын Божий». Мол, если Ты не умрешь, то тогда мы поверим, что Ты – Сын Божий. Римские воины не требовали от Иисуса сойти с креста. Им и в голову такое не могло прийти. Но сама Смерть Иисуса заставила их, испугавшихся, назвать Его Сыном Божиим. Разумеется, в Евангелии это еще одно свидетельство того, что христианская вера распространилась и утвердилась больше в языческом мире, чем среди иудеев. 

И римские воины увидели теперь, что Тот, Чье мертвое тело они охраняют, едва ли не выше всех божеств их. Они не знали Бога Израилева, но Бог всей природы, по мановению Которого колебалась теперь земля, известен всякому. Стоя на трепещущей Голгофе и сознавая себя виновными перед умершим Праведником, стражи от сильного страха не знали, что предпринять, но единодушно говорили, что распятый Страдалец должен быть Сын Божий (Мф. 27:54).
   Особенно поражен был благоговением и удивлением римский сотник, начальник стражи. Внимание к Иисусу Христу возникло в нем еще прежде (Мк. 15:39) страшных знамений, вероятно, из-за отзыва прокуратора о Его невиновности и удивительных слов, сказанных Господом на пути к Голгофе и со креста. Если он не запретил своим воинам глумиться вместе с первосвященниками, то сам не участвовал в насмешках. По замечанию св. Марка (Мк. 15:39), сотник стоял прямо напротив креста, когда Иисус Христос предал дух, наблюдая, вероятно, не только за последними словами, но и за выражением лица Богочеловека. Громкие восклицания Иисуса перед смертью очень удивили его. Заключая из них об избытке в Нем телесных сил, он не иначе объяснял себе тут же последовавшую смерть Его, как благоволением богов, восхотевших прекратить страдания своего любимца. Наконец, страшное землетрясение, рассеяв остающиеся в душе сотника сомнения, обнаружило веру его во всей полноте и силе. Признавая вместе с прочими воинами, что Иисус есть действительно Сын Божий, он не остановился на этом хладном признании, но вслух прославил Бога (Мк. 15:39), Который так грозно показывал теперь смертным, что рано или поздно Он награждает добродетель и наказывает зло, попускает иногда страдания праведным, даже смерть, но и в самой смерти показует, что упование их исполнено бессмертия (Прем. 3:4).
   Непосредственный переход этот от страха и удивления к прославлению Бога служит доказательством того, что сотник и прежде отличался набожностью и по образу мыслей своих достоин был чести стоять на страже у креста Христова. Нет сомнения, что слова «Сын Божий» в устах его теперь имели значение не выше того, какое придавал им Пилат: но древнее предание утверждает, что Лонгин (имя сотника) узнал впоследствии в Иисусе истинного Сына Божьего и своей кровью засвидетельствовал твердость исповедания, произнесенного им на Голгофе. Церковь ублажает страдания его 16 октября.
   Исповеданием сотника окончилось видимое действие страшных знамений на сердца людей, окружавших крест Иисуса.
   Но неужели эти чудесные явления никак не подействовали на первосвященников и старейшин иудейских — тех людей, которые, можно сказать, были их главной причиной, вознеся, в безумии своем, на крест Господа славы?
   К сожалению, на этот важный вопрос нельзя не ответить отрицательно. В то время, как помрачалось небо, тряслась земля, распадались каменные скалы, отверзались гробы и восставали мертвые, в то самое время первосвященники помышляли о приличии праздника, требовавшем, чтобы тела распятых не оставались долго перед лицом торжествующего Иерусалима! — о том, как сократить жизнь несчастных! — о новом посрамлении Иисуса, намереваясь предать тело Его земле вместе с телами злодеев! Явление ужасное для сердца, любящего человечество, не желающего видеть между людьми извергов, достойных ада!
   «Такова, — восклицает св. Златоуст, — сила зависти! Враги Иисуса Христа единожды и навсегда обрекли себя на все злодеяния». Но не одна зависть владела сердцами первосвященников и книжников, в них жила и суеверная приверженность к преданиям старцев, к своим мнениям, которые постоянно были отвергаемы Иисусом Христом как зловредные; в них было и алчное корыстолюбие, соединенное с притеснением ближних, Им нередко обличаемое; были личная ненависть и злоба; был, наконец, стыд — явиться перед всем народом иудейским убийцами Мессии или, по крайней мере, пророка. Столько демонов (ибо так по справедливости св. отцы называют страсти) — до какой слепоты и ожесточения не могли довести сердца, и без того давно ожесточенные, холодные к истине и добродетели, преданные фанатизму или чувственности, привыкшие саму религию обращать в орудие страстей самых низких! Фараон, Дафан и Авирон уже давно явили собой пример ослепления и упорства, видимых теперь в старейшинах иудейских. Злое сердце всегда неистощимо в возражениях против самых очевидных истин, когда они для него нестерпимы. А что могло быть нестерпимее для гонителей Иисусовых Его Божественного достоинства? В уме книжников и фарисеев был уже гибельный запас возражений против чудес Иисуса Христа; те же самые возражения могли они использовать и против чудес, бывших ради Иисуса Христа. Ничто не препятствовало грубым изуверам думать и говорить, что настоящие знамения если не явления естественные, то действие темных сил, которые огорчены потерей своего наперстника, каким злоба их давно изображала Иисуса (Мк. 3:22; Мф. 9:34; Лк. 11:15). Для саддукеев, отвергавших бытие духов и бессмертие, настоящие знамения могли не иметь особого значения уже потому, что Иисус Христос умер: ибо, по их учению, смертью человека все оканчивалось. Знамения не произвели никакой видимой перемены в судьбе Иисуса Христа: Его тело оставалось спокойно на кресте, язвы были открыты; оно подверглось всем поруганиям. «Явный знак, — могли толковать книжники, — что помрачение солнца и землетрясение не имеют отношения к смерти Иисуса». Притом, между знамениями не было ни одного, которое привело бы к гибели кого-либо из врагов Иисусовых: они все оставались живы, невредимы, неприкосновенны — еще одно доказательство для сердец грубых, что это знамения не божественные, не ради Иисуса; потому что, вспоминая события своей истории, они видели, что людей, раздражавших Бога, немедленно постигала смерть. Что всемогущество Божье щадит их теперь, оставляя им время на покаяние, что Мессии Искупителю не свойственно мстить личным врагам Своим казнью — мысли эти были выше Каиафы, который мог сребрениками купить достоинство первосвященника, но не мог стяжать истинного познания о Боге и Его совершенствах, о Мессии и великой цели Его пришествия в мир. Нельзя забывать и того, что самое поразительное из знамений, последовавших за смертью Иисуса Христа — воскресение мертвых, — теперь еще не было известно.
   Если бы, несмотря на высказанное, ожесточение первосвященников показалось кому-либо непонятным, то нужно вспомнить, что история, не имея возможности проникать в сердце, судит о человеке по деяниям; а деяния не всегда бывают согласны с сердцем, по крайней мере, часто не выражают с точностью состояния сердца человека действующего. Многие из врагов Иисуса уничиженного останутся до времени врагами Иисуса прославленного; в их жизни не произойдет еще видимая перемена, но из этого нельзя заключать, что не произошло никакой перемены в их сердце. Положим, что сердце самого Каиафы сильно дрогнуло от мысли: не от Бога ли знамения, бывшие на Голгофе? Если не произошло совершенной перемены в образе его мыслей, то одна хитрость заставит надменного, преданного плотоугодию саддукея (Деян. 5:17) не обнаруживать своих сомнений, продолжать, даже против совести, дело, однажды с такой торжественностью начатое, следовать волей или неволей течению обстоятельств. После Вознесения Господа на небо сама история показывает значительную перемену в поступках первосвященников в отношении к христианству: они стали уже менее жестокими к апостолам, не так решительны в преследовании христиан. Весьма вероятно, что такой перемене в поступках (хотя все еще двусмысленной) давно предшествовала некоторая перемена в мыслях. Кроме того, видим что по Вознесении Господа весьма многие из священников иудейских обращаются в христианство (Деян. 6:7); между тем, известно, что сословие священников особенно преследовало Иисуса Христа. Что заставило этих людей уверовать в Распятого? Вероятно, не только известие о Воскресении Иисуса, но и страшные знамения, свидетелями которых они были.
  

Богообразные существа, люди, с ума сшедшие грехолюбием, распинают Бога, осмеивают распятого Бога. Может ли быть большее падение? А природа? Она всем существом своим протестует против этого. От шестаго же часа тьма была по всей земле до часа девятаго (стих 45). Что же случилось с природой? Наверняка в ней есть нечто, чем она ощущает Бога, служит Богу, имеет страх перед Богом, почтение и любовь к Богу. Это какие-то чувства, непохожие на человеческие чувства, но, может быть, и похожие. Тьмой покрывает себя вся земля от стыда перед тем, что люди сделали с Богом во плоти. Как бы желая скрыть это постыдное зрелище от неба и небесных Сил. Да и от себя самой. Что-то потрясло землю, ее существо; что-то распространило по ней небывалое чувство. Мы говорим о чувстве земли? Да, да, да; ибо и она логосна; ибо и она «произошла чрез Него», и «для Него создана» (Ин. 1:3; Кол. 1:16). Таковая, она имеет и своеобразные чувства и своеобразное сознание, причем логосные чувства и логосное сознание. В этом и заключается ее христолюбие, и христоверие, и христопочитание. Она знает своего Творца и чувствует; знает и чувствует той логосной силой, которая ее создала и которой она держится и удерживается в бытии и жизни. Отсюда ее скорбь и мука по распятому Богу Логосу. Отсюда и ее необыкновенная жалость и траур, в который она облекается в виду смерти Богочеловека. Действительно святой апостол почувствовал эту чувствительность всякой природы, эту ее способность скорбеть и страдать, радоваться и веселиться: с нами, детьми Божиими (Рим. 8:19-22), стенает и мучится из-за греха, который уничтожает ее, нападая на нее из рода человеческого богоборческого.

Но происходит еще одно событие с символическим значением: римский центурион и его воины, увидев, как умер Иисус, назвали Его Сыном Бога. Центурион –см. коммент. на Мф. 8:5. Будучи язычниками, они вряд ли вкладывали в эти слова то содержание, которые вкладывают в них христиане. В их устах это могло значить, что они считали Иисуса полубогом или античным героем. Но все равно с ними случилось что‑то очень важное: в отличие от противников Иисуса, которые издевательски обещали поверить в Него, если Он сойдет с креста и не умрет, центуриона и палачей убедила Его смерть.

Позднейшее христианское предание сообщает, что центуриона звали Лонгином, что он стал христианином и проповедовал в Каппадокии, где и умер мучеником.

воистину Он был Сын Божий. Независимо от того, понимали ли сотник и солдаты мессианское значение этого титула, слова их показывают, что законные наследники большей частью отвергли своего Мессию и признание досталось язычникам.

Теперь, когда даже неодушевленная природа как бы сострадала страдавшему на кресте, омрачалась и сотрясалась при виде умершего искупителя, самые жестокие сердца умягчились и безумные крики злословия и клеветы смолкли. Римский сотник, стоявший напротив распятого, слыша предсмертный вопль Его и видя помрачение солнца, землетрясение и все происходившее, прославил Бога и сказал: воистину Человек Сей праведный Сын бе Божий. Вместе с ним и те воины, которые стерегли Господа, приведенные в великий страх знамениями, сопровождавшими кончину Его, говорили: воистину Божий Сын бе Сей. Это исповедание, без сомнения, еще не было полным и сознательными признанием Божества Христова в том смысле, как оно возвещено самим Господом; тем не менее, устами язычников говорило искреннее, глубокое чувство, которое впоследствии привело сотника и двух воинов к истинной и совершенной вере во Христа. Предание называет сотника лонгином. Став очевидцем всех событий, совершившихся при крестных страданиях Христа, а затем землетрясения при Его воскресении и явления Ангела, отвалившего камень от входа в пещеру гроба Господня, лонгин всецело уверовал во Христа с двумя присутствовавшими при этом воинами и сделался проповедником воскресения Христова, возвестив всё бывшее Пилату и первосвященникам Иудейским.

Когда же первосвященники, подкупив воинов, научили их утаить истину воскресения Христова и хотели подкупить также и Лонгина, то он не только не согласился на это, но даже не пожелал молчать о том, чему был свидетелем. Лонгин с двумя воинами оставил военную службу, принял крещение от святых апостолов и удалился в Каппадокию, где обратил многих в христианство. Здесь же он был обезглавлен за имя Христово вместе со своими товарищами (память 16/29 октября).