Синодальный перевод
11

Когда же Петр пришел в Антиохию, то я лично противостал ему, потому что он подвергался нареканию.

Многие, читая эти слова послания без должного внимания, думают, что Павел обличает ими лицемерие Петра; но это совершенно не так, этого допустить невозможно, так как мы найдем здесь великое благоразумие и Петра и Павла, сокровенно направленное в пользу слушателей.1 Но прежде необходимо сказать о дерзновении Петра и о том, как он всегда предварял всех учеников (Христовых). Благодаря этому он получил и имя свое за твердую и непоколебимую веру: когда были спрашиваемы все вообще, он, предварив других, отвечает: "Ты - Христос, Сын Бога Живаго" (Ты еси Христос Сын Бога живаго) (16 Симон же Петр, отвечая, сказал: Ты - Христос, Сын Бога Живаго.Мф. 16:16), за что ему тогда вверены были и ключи царства небесного. Точно также и на горе он один является говорящим, и когда (Господь) беседовал о кресте, и все другие молчали, он один сказал: будь милостив к Себе (ст. 22). И хотя эти слова не были плодом зрелого рассуждения, все же они происходили от пламенной любви. Да и везде мы видим его более ревностным, чем другие, и предваряющим других в опасностях. Так, когда (Господь) явился ученикам на берегу, он, в то время как другие спешили к берегу на судне, не был в состоянии дождаться, пока судно придет к берегу; да и после воскресения (Господа), когда иудеи, дыша убийством и неистовствуя, искали истребить (учеников), он первый выступив осмелился, возвысил голос и сказал, что Распятый восстал и находится на небесах. Но не одно и то же отверзть заключенные двери и положить начало делу, – и потом продолжать начатое с тою же смелостью. Итак, каким образом могло бы случиться, что тот, кто отдал душу свою в руки такого множества народа, стал бы потом когда-нибудь лицемерить? Кто, несмотря на то, что подвергался бичеванию и узам, не согласился нисколько уступить своего дерзновения, и притом в самом начале проповеди, в центре столицы, где угрожала ему столь великая опасность, – как мог такой человек бояться уверовавших из иудеев спустя столько уже времени и в Антиохии, где не было и никакой опасности, и после уже того, как он приобрел великую славу и засвидетельствовал ее такими делами? Кто не страшился самих иудеев и притом в самом начале и в столице их, как, по прошествии такого уже времени и, находясь в чужом городе, стал бы бояться тех, которые отделились (от иудеев)? Итак, Павел говорит это не против Петра; но говорит это с тем же самым намерением, с каким сказал: "И в знаменитых чем-либо, какими бы ни были они когда-либо, для меня нет ничего особенного" (от мнящихся же быти что, якови некогда беша, ничтоже ми разнствует). Впрочем, чтобы нам долее не оставаться в сомнении относительно этого, необходимо раскрыть причину сказанного. Апостолы, как я сказал выше, дозволяли в Иерусалиме обрезание; так как невозможно было вдруг отвлечь от закона; но когда они пришли в Антиохию, то ничего подобного не соблюдали уже, но жили одинаково с верующими из язычников; так, без сомнения, поступал тогда и Петр. Когда же пришли из Иерусалима знавшие, что он проповедовал там иначе, то он перестал поступать по-язычески, боясь оскорбить их, и изменил образ жизни, имея в виду две цели: чтобы не привести в соблазн верующих из иудеев, и чтобы Павлу доставить благовидный случай для обличения. Ведь если бы тот, кто проповедовал в Иерусалиме, не отвергая обрезания, изменил свой образ мысли в Антиохии, то верующие из иудеев подумали бы, что он поступает так из страха пред Павлом, и ученики осудили бы его в крайнем легкомыслии, а это могло бы явиться немалым соблазном. Впрочем, своей переменой он не подал бы такого подозрения Павлу, так как последнему, ясно знавшему все, было известно и намерение, с которым так действовал Петр. Вот почему Павел обличает, а Петр переносит это, чтоб ученики, видя молчание учителя, несмотря на сделанный ему выговор, тем легче могли изменить свой образ мыслей. Если бы Павел не при таких обстоятельствах стал увещевать их, он не произвел был ничего важного; теперь же, воспользовавшись удобным случаем для строгого обличения, он внушил гораздо больший страх ученикам Петра. А если бы Петр, выслушав обличение, стал противоречить, то кто-нибудь справедливо мог бы обвинять его в том, что он извращает строение спасения; теперь же, когда один обличает, а другой молчит, верующие из иудеев поражены были великим страхом. Вот для чего он так сильно и обличает Петра. И смотри, с какою осмотрительностью говорит он, давая заметить благоразумным, что слова его не были делом раздора, но делом мудрого усмотрения. "Когда же, – говорит, – Петр пришел в Антиохию, то я лично противостал ему, потому что он подвергался нареканию" (Егда же прииде Петр во Антиохию, в лице ему противу стах, яко зазорен бе). Не сказал – "подвергался нареканию от меня", но – "от других". А если бы и сам (Павел) осуждал его, то не усомнился бы сказать это. Слова же его: "я лично противостал ему" (в лице ему противу стах) являются лишь образным выражением. Если бы они в самом деле были не согласны между собою, то, конечно, не стали бы обличать друг друга в присутствии учеников, так как этим они подали бы большой соблазн; теперь же это кажущееся несогласие было полезно. И как Павел уступил (апостолам) в Иерусалиме, так и они ему в Антиохии. В чем же состояло пререкание?

Источник

Иоанн Златоуст, Гомилии на Послание к Галатам 2. TLG 2062.158, 61.640.

Добавил: Димитрий_Караганда

Отредактировал: Галина Захаренко