Толкование Евангелие от Луки 18 глава 0 стих - Экзегет

Ром и сливки

На севере Германии в кафе можно услышать необычную просьбу, обращенную к официанту: «Принесите мне «фарисея», пожалуйста». Чашка кофе, которую получит сделавший заказ, внешне выглядит как обычный капучино, но под густой молочной пеной скрывается изрядное количество рома. Согласно легенде, в XIX веке в одной из деревушек этой области жил очень строгий пастор, который запрещал пить спиртное даже на семейных торжествах. Идея создания этого напитка пришла на ум одному сметливому крестьянину во время торжественного обеда по случаю крещения его сына. Безобидный на вид кофе все более и более горячил кровь собравшихся, пока пастор не заподозрил неладное. Он отпил из чашки соседа и, возмущенный поведением своих пасомых, вскричал: «Ах вы, фарисеи!»

Слово «фарисей» прочно вошло в наш лексикон: так называют человека лицемерного, двуличного, показушного, снаружи – сливки, внутри – алкоголь. Совсем иначе обстояло дело во времена Христа. Фарисеи считались почтенной элитой иудейского общества, ведь главным в их жизни была религия. По мнению многих исследователей, термин «фарисей» (евр. «перушим») происходит от глагола, означающего «отделяться», «обособляться», и его можно перевести как «отделившийся», «выделенный». Это течение возникло в вавилонском плену, в чуждом языческом окружении как защитная реакция. «Отделение» первоначально подразумевало размежевание с иноплеменниками, однако постепенно начало происходить и в иудейской среде, когда те, кто особенно тщательно соблюдал закон (делая упор на предписаниях о ритуальной чистоте и нечистоте), «отделялись» от невежд – всех прочих. Другие ученые производят это название от глагола «лефа‑реш» – «объяснять, толковать», поскольку фарисеи были признанными специалистами в истолковании тонкостей закона.

Претендовавшие на роль учителей фарисеи возводили свое происхождение к книжнику Ездре, который разъяснял, толковал народу первые пять книг Библии – Тору. Изучение Торы было настолько серьезным и тщательным, что из комментариев на нее (иногда десятки страниц на один стих!) возникла новая книга, Мишна, толкования на которую в свою очередь привели к созданию многотомного Талмуда. Эти комментарии и законодательные предписания рассматривались как «устная Тора», которая продолжает и развивает записанную Тору, расширяет сферу ее применения в изменившихся условиях жизни (к примеру, библейское предписание «око за око» фарисеи толковали как требование денежной компенсации за нанесение такого увечья). Знатоками устной Торы считали себя мудрецы – позже их стали называть «равви», «раввины», – не являвшиеся священниками, то есть благочестивые миряне, происходившие из любого сословия (подобно библейским пророкам, которых фарисеи также считали своими предшественниками). Они возглавляли еженедельное синагогальное богослужение в своих селениях, читая и разъясняя Священное Писание. Их уважали: ведь если простой народ занимался житейскими делами, погрязнув в повседневности, фарисеи были людьми, не равнодушными к вере.

Древний иудейский историк Иосиф Флавий писал о фарисеях: «Они ведут строгую жизнь и отказываются от всяких удовольствий. Они следуют лишь тому, что разум признает за благо. Они почитают старших и не позволяют себе противоречить их постановлениям. Они пользуются таким влиянием на народ, что все богослужебные обязанности совершаются по их начертаниям».

Предатели Родины

В ту эпоху нельзя было представить себе большей противоположности фарисею, чем мытарь. Сейчас он вызывает у нас положительные ассоциации, так как является олицетворением покаяния и обращения, но иудеи, жившие две тысячи лет назад в Палестине, смотрели на мытарей иначе. Мытари были наемными сборщиками податей для римских захватчиков, оккупировавших Иудею в 64 году до Р.X. Для сбора пошлин римляне устраивали особые учреждения – в некоторой степени они соответствовали сегодняшним таможням или налоговым инспекциям (по‑славянски «таможня» называется «мытней»). Начальники мытарей, занимавшие ключевые посты, пользовались у римлян большим влиянием и доверием. Для сбора налогов они нанимали людей из низших слоев общества, как правило, не отличавшихся высокой нравственностью. Сборщики, получая практически неконтролируемый доступ к большим деньгам, использовали свою должность как источник обогащения. Сбор налогов был чрезвычайно важен для римлян, поэтому они охотно закрывали глаза на то, что мытари вымогали у людей лишние деньги. Еще одним видом заработка мытарей были взятки: «благодарность» за уменьшение налога шла им в карман. Поэтому синонимами слова «мытарь» в ту эпоху были «вымогатель», «притеснитель», «предатель», «грешник», «вор» и т. д. Это они, коллаборационисты, обеспечивали финансовое благополучие языческого государства за счет своих соотечественников; близкой параллелью из отечественной истории XX в. могут служить фашистские полицаи на оккупированных территориях. Кроме того, постоянное тесное общение с иноверцами делало мытарей ритуально нечистыми, т. е. исключенными из полноценной религиозной жизни израильтян. Поэтому им нередко запрещали входить в храм или синагогу, а также участвовать в общественных молитвах и богослужениях. Благочестивый иудей, встречавший на улице мытаря, спешил перейти на другую сторону и в сердце проклинал его как воплощение самых ужасных пороков. Большего негодяя невозможно было себе вообразить – ведь ниже падать просто некуда.

История, рассказанная Христом, была настолько реальна, жива и осязаема, что некоторые переписчики опускали перед ней слово «притча». Казалось бы, ее начало не обещает неожиданностей: перед нами хороший и плохой герой, «наш» и «чужой», свет и тьма, «вода и камень, стихи и проза, лед и пламень». Однако Христос в очередной раз готовит совершенно удивительную развязку.

Молитвенное правило

Фарисей и мытарь, такие разные люди, в один и тот же день, в одно и то же время приходят в Иерусалимский храм, который считался у иудеев особо священным местом обитания Бога (хотя его внешний вид и претерпел за века значительные изменения). Скиния, походный храм иудеев до времен Соломона, была устроена по образцу, указанному Богом на горе Синай (см.: Исх. 25). Иерусалимский храм в основных своих частях сохранял ее устройство и включал притвор, святилище и Святое Святых» (см.: 3 Цар. 6). Второй храм, построенный Зоровавелем после возвращения из Вавилона на месте разрушенного, уже не был так великолепен, как прежде. Обветшавшее строение не гармонировало с великолепными зданиями, которыми царь Ирод (40‑4 гг. до Р.X.) украсил свою столицу, поэтому он принял решение о переустройстве Храмовой горы и о перестройке храма, надеясь тем самым приобрести расположение не любившего его народа.

Иосиф Флавий так описывает новое здание: «Внешний вид храма представлял все, что только могло восхищать глаз и душу. Покрытый со всех сторон тяжелыми золотыми листами, он блистал на утреннем солнце ярким огненным блеском, ослепительным для глаз, как солнечные лучи. Иноземцам, прибывавшим на поклонение в Иерусалим, он издали казался покрытым снегом, ибо там, где он не был позолочен, он был ослепительно‑бел».

Именно в этот блистающий храм приходят герои нашей притчи – с разными намерениями и целями.

Фарисей исполнял одну из своих религиозных обязанностей: в определенное время он приходил сюда вычитывать «молитвенное правило». Иудеи той эпохи молились трижды в день, читая особые предписанные молитвы, а самые ревностные – в храме, для большей действенности молитвы. Произносимый фарисеем текст традиционен – это так называемая «бераха», или молитва благодарения. Она была настолько важной и распространенной, что в Талмуде содержится специальный трактат «О благословениях» («Берахот») с молитвами на все случаи жизни и подробно разбирается, как, где и когда их нужно читать. Начинаются они благодарением Бога, затем упоминаются те или иные жизненные обстоятельства: например, услышав утреннее пение петуха, иудей молился: «Благословен Ты, Боже, давший петуху понятие, чтобы отличить день от ночи»; открывая глаза, говорил: «Благословен Ты, Боже, открывающий глаза слепым»; одеваясь, произносил: «Благословен Ты, Боже, одевающий нагих» и т. д. Эти молитвы, читаемые иудеем с момента пробуждения до отхода ко сну, были призваны наполнить повседневную жизнь, во всех ее аспектах, мыслями о Боге, тем самым освящая ее, одухотворяя отношения человека с окружающим миром, напоминая ему о том, что все происходит по воле Творца.

Фарисей из притчи, находясь перед лицом Божиим в храме, обращает свой взгляд не на частные обстоятельства, но на всю свою религиозную жизнь в целом и благодарит за нее Бога – в рамках традиционных форм и в то же время «своими словами», открывая нам свой внутренний мир.

Но даже если произносимые им слова по внешним признакам являются молитвой, таковы ли они по сути? Формально они обращены к Богу, однако на самом деле – к самому себе. В центре стоит его «я», может быть, вполне заслуженно, ввиду его реальных добродетелей, но это извращает сущность молитвы. О фарисее говорится, что он молился «сам в себе». Эти слова понимают обычно как тихую либо уединенную молитву. Однако они также могут означать, что во время молитвы его мысли и чувства продолжали вращаться вокруг него самого, не выходя из замкнутого круга, – а ведь именно встреча с Богом есть цель молитвы!

«В чем состоит служение Богу? – спрашивает преподобный авва Исаия и отвечает: – Не в чем ином, как в устранении из ума всего чуждого, когда славословим Бога. Да не будет в нас услаждения чем‑либо земным в то время, как мы молимся Ему! Да не будет в нас злобы в то время, как воспеваем Его! Да не будет в нас ненависти к ближнему в то время, когда поклоняемся Ему! Да не будет в нас лукавого рвения в то время, как устремляем ум наш к Нему! Всем этим душа омрачается, содержится в плену и, имея эти страсти в себе, не может приносить чистого служения Богу. Они не допускают ее предстать Богу и совершать таинственное служение Ему, молясь Ему от сладостного действия Божественной любви с услаждением сердца, в святой воле Божией, когда душа бывает просвещаема Богом. Не отсекая упомянутых страстей духовным разумом, ум находится постоянно в помрачении и не может достичь Бога».

Шоу в храме

Фарисей пришел в храм еще и для того, чтобы другие увидели, оценили его достоинства, лишний раз осознали, что он действительно «выделен» из общей массы. Посещение храма было для него своего рода публичным представлением, входило в ту роль, которую он ежедневно играл как консервативный хранитель закона и обычаев, хотя, возможно, он делал это совершенно искренне. Представление включало ряд важных атрибутов. Фарисеи особенно заботились о религиозной составляющей своей одежды; не только во время молитвы, но и просто на улице они носили особое молитвенное облачение «таллит» – прямоугольное белое покрывало из шерстяной или шелковой ткани с синими или черными вытканными полосами и кистями на углах. Фарисеев очень заботило, где они встанут в храме (на самом видном месте, впереди) и что скажут, поскольку все окружающие были их аудиторией, они же – главным действующим лицом. Именно такое поведение фарисеев осуждает Христос: И, когда молишься, не будь, как лицемеры, которые любят в синагогах и на углах улиц, останавливаясь, молиться, чтобы показаться перед людьми (Мф. 6:5).

Все сказанное никоим образом не означает, что наша религиозная жизнь должна быть лишена внешнего выражения и формы. Однако внешнее очень часто подменяет внутреннее, а они должны находиться в надлежащем ценностном порядке.

Святитель Феофан Затворник, рассуждая об этом, пишет: «Господь укоряет фарисеев не за внешние порядки и правила поведения, а за пристрастие к ним, за то, что они остановились на одном внешнем почитании Бога, не заботясь о том, что есть на сердце (см.: Мф. 7:1–8). Без внешнего нельзя. Самое высокое внутреннее требует внешнего – как выражения и как облачения своего. На деле оно и не бывает никогда одно, а всегда в союзе с внешним; только в ложных теориях отделяют их. Но опять же очевидно, что одно внешнее – ничто, цена его от присутствия в нем внутреннего, так что коль скоро этого нет, то того хоть и не будь. Между тем мы падки на внешность и видимость, в которых выражается внутреннее и в которых оно принимает определенную форму, до того, что, исполнив внешнее, мы остаемся покойны, не думая о том, есть ли тут внутреннее или нет. А так как внутреннее труднее, чем внешнее, то очень просто застрять на последнем, не простираясь к первому. Как же быть? Надо управлять собой и иметь в виду внутреннее, всегда к нему напрягаться сквозь внешнее и, при внешнем, считать дело делом только тогда, когда в нем внутреннее сочетается с внешним. Другого способа нет. Внимание к себе, трезвение и бодрствование – это единственные рычаги для поднятия дебелого и падкого на земное нашего естества. Замечательно: у кого есть внутреннее, тот никогда не оставляет внешнего, хотя цены особенной ему не придает».

Мы часто стремимся понравиться другим людям больше, чем Богу, и средств для этого множество – в том числе и наша церковная жизнь. В памяти еще свежи примеры «PR‑молитвы» постперестроечных времен, когда государственные чиновники, которым для имиджа необходимо было появиться на экране телевизора в пасхальную или рождественскую ночь, мужественно выстаивали всю службу, держа свечку в правой руке и пытаясь перекреститься левой. Народ называл их «подсвечниками», и пусть мотивация у них была совершенно иная, чем у фарисеев, это другая крайность стремления быть увиденными, засвидетельствовать свою религиозность перед людьми.

На самом деле каждый из нас, приходя в храм, должен руководствоваться внутренним настроением, о котором пишет святитель Тихон Задонский: «Войдя в храм Господень, осмотрись, кто ты такой и к Кому пришел? Пришел раб к Господу, творение к Творцу и грешник к Праведному Судии. И о том рассуди, зачем ты пришел в храм Божий? Входим в храм Божий или славословить Бога, или благодарить Бога, или просить чего у Бога, или умилостивить Бога за грехи наши. Итак, если ты за тем пришел в дом Божий, чтобы просить прощение за грехи твои, то вспомни все грехи твои, которыми ты от самого малого возраста прогневал Творца своего; посмотри в книгу своей совести, посмотри и рассуди, сколько ты своего Господа огорчил. А так в себе размышляя, умились сердцем, вознесись умом на Небо, со смиренномудрием повергни себя перед престолом славы, припади к ногам Спасителя твоего, сидящего одесную Отца, лобызай ноги Его, обливай слезами, по подобию евангельской блудницы, отирай омоченные ноги Его своими волосами, воззови к Нему, как мытарь».

Поведение фарисея ставит перед каждым из нас важный вопрос: зачем мы приходим в храм? Что это – просто обычай, часть еженедельного ритма жизни, которая постепенно становится рутиной? В детстве нас приводят в храм родители, нередко и взрослыми мы приходим сюда в угоду близким; возможно, мы испытываем чувство вины, пропустив воскресный или праздничный день. На Западе возникло такое понятие, как «воскресная обязанность», т. е. обязательное для каждого христианина еженедельное посещение храма. Действительно, это логически вытекает из заповеди о почитании седьмого дня: Помни день субботний, чтобы святить его; шесть дней работай и делай всякие дела твои, а день седьмой – суббота Господу, Богу твоему: не делай в оный никакого дела ни ты, ни сын твой, ни дочь твоя, ни раб твой, ни рабыня твоя, ни скот твой, ни пришелец, который в жилищах твоих; ибо в шесть дней создал Господь небо и землю, море и все, что в них, а в день седьмой почил; посему благословил Господь день субботний и освятил его (Исх. 20:8‑11). Однако обязанность всегда воспринимается как нечто внешнее, «Невольник – не богомольник», говорит русская пословица. Становится ли каждое наше посещение храма настоящей радостной встречей с Богом – не только личной, а в сообществе братьев и сестер по вере – или мы просто отстаиваем всенощное бдение и литургию, уходя из храма с чувством выполненного долга?

Лестница молитвы

Слова фарисея побуждают нас задуматься: кто находится в центре нашей молитвы – Бог или мы сами? Мы не произносим такие же слова, как фарисей, но часто и у нас в молитвах на первом месте наше «я» – благополучие, здоровье, жизненные нужды, а Бог – Тот, Кто должен «дать» нам все это. «Do ut des!» – «Даю, чтобы и ты мне дал!» – обращались две тысячи лет назад древние римляне к божеству, принося ему жертвы. «Куда поставить свечку, чтобы повезло?» – спрашивают сегодня «захожане» наших храмов, называющие себя православными.

Мы забываем, что просительная молитва – это низшая степень, есть еще благодарение и восхваление Бога. Святой Иоанн Златоуст так описывает различные ступени молитвы: «Молитва имеет два вида: первый – славословие со смиренномудрием, а второй, низший, – прошение. Поэтому, молясь, не сразу приступай к прошению… Начиная молитву, оставь себя самого, жену, детей, расстанься с землей, минуй небо, оставь всякую тварь, видимую и невидимую, и начни славословием все Сотворившего; и когда будешь славословить, не блуждай умом туда и сюда, не баснословь по‑язычески, но выбирай слова из Святых Писаний… Когда же кончишь славословие… тогда начни со смиренномудрием и говори: недостоин я, Господи, говорить пред Тобою, потому что я весьма грешен. Так молись со страхом и смиренномудрием. Когда же совершишь обе эти части славословия и смиренномудрия, тогда проси уже, чего ты должен просить, то есть не богатства, не славы земной, не здравия телесного, потому что Он Сам знает, что полезно каждому; но, как повелено тебе, проси Царства Божьего».

Многие ли из нас – не просто читая правило по молитвослову, но молясь своими словами – благодарят и прославляют Бога? К сожалению, чаще всего мы остаемся на уровне «дай», как дети, выпрашиваем игрушку или конфету, которые нам так необходимы. И наша молитва не выходит за рамки нарциссизма, рассматривания самого себя – не важно, с позиции самолюбования или саможаления.

Зачастую мы воспринимаем молитву, особенно читаемое изо дня в день, из года в год молитвенное правило, как дань Богу, как определенный набор обязательных текстов – и вычитываем их совершенно автоматически, не задумываясь, насколько в этот процесс вовлечены наше сердце и ум. Более того, во время домашней или церковной молитвы мы успеваем обдумать массу вещей и – оказываемся у разбитого корыта: произнесенные устами возвышенные слова никак не обогащают нашу духовную жизнь. Но истинная молитва – всегда встреча с Богом в сердце и разуме, прорыв к Богу через тернии повседневных дел и забот, вхождение в порядок грядущего мира, прикосновение к вечности, где действуют иные законы. Все это возможно, только если в молитве участвует наша внутренняя сущность: разделяемая, разрываемая силами внешнего мира, именно здесь она призвана ежедневно достигать своего первозданного единства.

«Уместно вспомнить некоторые недостаточно ясные апостольские изречения о творимой духом и умом молитве, – пишет святитель Тихон Задонский. – В Послании к Ефесянам святой апостол Павел советует молиться духом: Всякою молитвою и прошением молитесь во всякое время духом (Еф. 6:18). Тот же апостол в Послании к Коринфянам говорит: …хотя дух мой и молится, но ум мой остается без плода (1 Кор. 14:14). Когда апостол советует ефесянам молиться духом, то здесь под духом он подразумевает ум, который молящийся человек должен устремить к Богу. Когда же в Послании к Коринфянам он говорит о духе молящемся и об уме, пребывающем бесплодным, то в данном месте он под духом имеет в виду голос и дыхание человеческое, как бы говоря им: какая вам польза, если вы молитесь только голосом вашего дыхания, а ум ваш не внемлет молитве, но мечтает о чем‑то ином? Какая польза говорить языком много, а умом не внимать тому, что говорится, если бы даже и тьмы слов языком произнес ты, о человек! Какая польза от того, если всей гортанью, насколько позволит дыхание твое, воспоешь, а ум твой не предстоит Богу и не видит Его, но уклоняется помышлениями в иное место? Такая молитва не принесет тебе никакой пользы, не будет услышана Богом и останется бесплодной. Апостол дает коринфянам, а вместе и всем нам себя в пример, говоря: Стану молиться духом, стану молиться и умом; буду петь духом, петь и умом (1 Кор. 14:15). Когда я молюсь языком и голосом, происходящим от моего дыхания, то должен молиться и умом».

Тогда молитва станет тем, чем предназначена быть – средством единения с Богом, и в ней исполнится ветхозаветное пророчество о поиске и обретении Бога человеком: И взыщете Меня, и найдете, если взыщете Меня всем сердцем вашим (Иер. 29:13).

Обратим внимание на разницу между молитвой фарисея и молитвой «Отче наш», которую Христос дает Своим ученикам. Центральное слово в молитве фарисея – «я»: «я не таков», «я пощусь», «я даю десятину». В «Отче наш» нет ни одного местоимения единственного числа, она учит нас совместной молитве: «Отче наш… хлеб наш… долги наши… не введи нас во искушение». Истинная молитва не только выводит за пределы собственного «я» к Богу, но и поставляет нас в сообщество братьев и сестер по вере – даже если нас разделяет расстояние, мы все‑таки молимся совместно, в общине. Поэтому наша молитва всегда должна включать в себя других людей – тех, кто нуждается в нашей молитвенной поддержке.

Об этом особом внимании к ближним напоминает святитель Тихон Задонский: «Молиться нужно не только самому за себя, но друг за друга. Ибо все верные, рассеянные по всему миру, есть единое духовное тело, имеющее единую преблагословенную Главу – Христа, и единым Духом Божьим просвещаемые и наставляемые. И поэтому, как духовные члены, единое духовное тело составляющие, должны друг другу помогать молитвой. Как в теле члены друг о друге пекутся, так и мы, молясь друг за друга, единый глас к Небесному Отцу должны возносить с верой и любовью».

Фарисей забыл, что молитва – обращение к Богу («Да святится имя Твое, да приидет царствие Твое, да будет воля Твоя…»). Если в нашей молитве не возникает живого обращения к личному «Ты», живой связи с Богом, истинной «жертвы хваления», мы оказываемся в ситуации духовной самоизоляции, и не только на молитве. Стоит ли удивляться, что распадаются браки, если каждый думает и говорит только о своем «я», которое определяет все его поступки? Стоит ли удивляться, что наше общество стремительно становится неспособным к нормальным человеческим отношениям?

Подводные камни аскетизма

Услышав слово «аскеза», многие из нас сразу же представят себе седого монаха‑подвижника; живя в пустыне, он день и ночь проводит в молитве, питаясь одними просфорами и святой водой. Однако в дохристианской Античности «аскеза» обозначала гимнастику, упражнение для тела, ума и воли – то есть самодисциплину, необходимую для здорового развития каждого здравомыслящего человека. Фарисей из притчи был настоящим аскетом. Все, что он перечисляет в качестве своих заслуг, – прекрасно, можно только мечтать, чтобы в наших храмах было больше прихожан, которые добровольно, а не принудительно совершали бы такие дела благочестия!

Общеобязательным постным днем для всех иудеев в то время был День Очищения (Йом Киппур), к нему добавлялись четыре однодневных поста в воспоминание национальных трагедий: начала осады Иерусалима, завоевания Иерусалима, разрушения Храма и убийства Годолии. В случае наступления тяжелых бедствий – засухи, угрозы неурожая, эпидемии смертельных болезней, нашествия саранчи, военного нападения и т. д. – объявляли особые посты. Добровольные посты рассматривались как дело личного благочестия. Еженедельный двухдневный пост изначально объявлялся в случае наступления засухи как подкрепление молитвы о даровании дождя, и его, согласно Талмуду, соблюдали раввины и книжники. Однако некоторые из них продолжали поститься таким образом в течение всего года, независимо от погодных явлений. Из слов фарисея, который хвалится своим постом перед Богом, явствует, что это не было общеобязательной практикой. В евангельском тексте не говорится, что это были за дни, иудейские авторы называют понедельник и четверг – именно как противопоставление иудейскому посту в конце I в. возникает христианский пост среды и пятницы. Вряд ли кто‑то из нас хотя бы отдаленно приблизился к фарисею по строгости поста: у нас пост качественный, т. е. подразумевает воздержание от определенного вида продуктов – мяса, молока и т. д., а у фарисеев он был количественным – они вообще не ели и не пили до вечера. Так что перед нами пример очень серьезной, недостижимой для большинства аскетической жизни.

Десятину нужно было уплачивать только с некоторых видов приобретаемых товаров, но фарисей, вновь превосходя требование закона, отдавал десятую часть от всего, что покупал. Так он старался предотвратить нарушение заповеди Божией продавцом, которой мог и не заплатить положенную десятину. Жертва фарисея шла на храм или на оказание помощи бедным. Многие ли из нас могут сказать, что ежемесячно жертвуют десять процентов своего дохода в храм или на благотворительность? Фарисей действительно жил «не как все», он предъявлял к себе особые требования, не желал приспосабливаться к религиозному безразличию и равнодушию. Религиозно‑нравственные основы определяли его бытие и принципы, к соблюдению которых он относился с трепетом. Фарисей совершал больше, чем должно, и это было замечательно. Он добровольно отказывался от земных радостей, руководствуясь высшим идеалом. Всю свою жизнь он посвящал тому, чтобы напоминать народу о Боге и Его законе. Он стремился посреди теплохладной толпы исполнить закон и призвать к этому других – не принуждением, а силой личного примера и убеждения. Но делал все это с неправильным внутренним настроем. И эта опасность подстерегает многих из нас.

Христос обращает призыв отвергнись себя, и возьми крест свой, и следуй за Мною (Мф. 16:24) не к сверхчеловекам, а к каждому из нас, независимо от возраста, пола, национальности, уровня образования и социального статуса. Христос приходит в мир для того, чтобы дать нам полноту жизни, то есть жизнь с Богом. Поэтому аскетизм – лишь средство, орудие для достижения цели: мы призваны к святости, к тому, чтобы стать причастниками Божеского естества (2 Пет. 1:4), реализовать в своей жизни слова апостола Павла уже не я живу, но живет во мне Христос (Гал. 2:20). Правильное использование православных аскетических практик может приблизить нас к этой цели; но если средство вытесняет цель, такой самодостаточный аскетизм может нанести огромный духовный вред. Не случайно притча о мытаре и фарисее читается в православных храмах именно в подготовительные недели Великого поста, предупреждая о том, что главные аскетические составляющие – молитва, пост, милостыня – могут стать источником крайнего индивидуализма и эгоцентризма, ненависти к живущему «не по уставу» ближнему.

Пост часто воспринимается нами как «православная диета»: мы тщательно контролируем содержание тех или иных ингредиентов в продуктах, забывая, что пост – прежде всего время изменения своей жизни.

О том, что при полном внешнем соблюдении постных предписаний внутренняя сущность поста может быть искажена до неузнаваемости, напоминает нам святитель Иоанн Златоуст: «Ты не ешь мяса, но зато клеветой терзаешь плоть брата своего. Какая прибыль в том, чтобы не увеселяться вином и упиваться богатством? Какая польза не есть хлеб и опьяняться гневом? Какая прибыль изнурять себя постом и в то же время злословить ближнего? Какая польза воздерживаться от пищи и похищать чужое? Какая необходимость иссушать тело и не питать алчущих? Какая польза изнурять члены и не оказывать милости вдовам и сиротам? Какая выгода проводить время в созерцании и сокрушении – и в то же время не оказывать покровительства сиротам, удрученным несчастьями? Ты постишься? В таком случае избегай клеветы, избегай лжи, злословия, вражды, богохульства и всякой суеты. Ты постишься? Тогда избегай гнева, ревности, клятвопреступления и всякой несправедливости. Ты постишься? Избегай объядения, порождающего всякое нечестие, которое удаляет нас от Бога, низвергает в пучину гибели. Если ты постишься ради Бога, то избегай всякого дела, которое ненавидит Бог, и Он примет твое покаяние с благосклонностью».

Сегодня верующими почти напрочь забыта одна из важнейших изначально составляющих христианского поста. Пост – это особо благоприятное время для совершения дел милосердия, для помощи ближним. В древности христиане постились количественно, т. е. отказывались от завтрака и обеда и отдавали еду или сэкономленные деньги бедным, сиротам, вдовам – либо напрямую, либо через епископа, который распределял средства среди нуждающихся членов общины. В мире много несчастных – больных, заключенных в тюрьмах, тех, о ком говорит Христос в евангелии о Страшном Суде (см.: Мф. 25:31–46). Хорошо бы не только верующие, но и наши приходы оглянулись в поисках тех, кому нужна наша помощь. Речь не идет о масштабных благотворительных проектах – ведь даже небольшой знак внимания, доброе слово, посильная лепта умножит плод нашего поста.

Каждый год перед праздником Пасхи Церковь предлагает нам сорок дней поста для того, чтобы притормозить ежедневный сумасшедший ритм жизни, выключить звучащий фоном телевизор, открыть Священное Писание, прийти в храм на глубочайшие по своему содержанию великопостные службы, задуматься о жизни. В общем, заняться тем, что является самым главным, но на что нам постоянно не хватает времени, – нашей душой.

Но пост принесет плод только в том случае, если, по слову святителя Василия Великого, будет достигнуто соответствие между воздержанием телесным и духовным: «Вместе с телесным постом должен быть и душевный. Есть пост телесный, есть пост и душевный. При телесном посте чрево постится от пищи и пития; при душевном посте душа воздерживается от злых помыслов, дел и слов. Настоящий постник воздерживается от гнева, ярости, злобы и мщения. Настоящий постник воздерживает язык от празднословия, сквернословия, пустословия, клеветы, осуждения, лести, лжи и всякого злоречия. Словом, настоящий постник тот, кто удаляется от всякого зла. Видишь, христианин, каков пост душевный?»

В среду и пятницу можно объесться постной картошкой, упиться постным алкоголем и в очередной раз провести вечер перед постным телевизором – ведь ничего из этого наш устав не запрещает! Формально предписания выполнены, но цель не достигнута. И тогда нет никакой принципиальной разницы между нами, не вкушающими мясо в среду и пятницу, и теми, кто много столетий назад в далекой Палестине проводил в полном воздержании от пищи каждый понедельник и четверг.

Первый в списке грехов

Аскет‑фарисей своей молитвой демонстрирует нам яркий пример самого опасного греха – гордости; об этом грехе мы редко задумываемся и проявлений его обычно не замечаем. Конечно, мы можем гордиться нашей страной, и в этом нет ничего плохого, однако есть и другой, «личный», вид гордости, об опасности которого предупреждает не только эта притча, но и вся христианская традиция. Отличительные особенности гордости – самовлюбленность, эгоизм, высокомерие. Погибели предшествует гордость, и падению – надменность, – читаем мы в Книге Притчей (Притч. 16:18). Библейская история человечества начинается с яркой иллюстрации этих слов: именно гордость, желание быть как боги, знающие добро и зло (Быт. 3:5), становится началом грехопадения Адама и Евы и их удаления от Бога.

Об этой тесной причинно‑следственной связи прекрасно говорит святитель Тихон Задонский: «Видишь, когда приближается солнце, тень становится меньше. Так и благочестивое сердце: чем ближе приходит к нему Бог со Своим светом и дарованиями, тем более оно познает свое ничтожество и смиряется перед Богом и людьми, считая себя недостойным. Напротив, чем дальше отходит солнце, тем большая бывает тень, а когда солнце заходит, тень удлиняется. Зайдет солнце – исчезает и тень. Так и человек: поскольку удаляется от него Бог, постольку возносится и величается он в сердце своем; поскольку же человек возносится, постольку от Бога удаляется и Бог от него. И как тень исчезает, когда солнце скрывается, так исчезают и эти, которые мнят себя великими, когда скрывается Бог».

Было бы очень интересно и полезно проследить за собой в течение дня: сколько раз мы произносим слово «я»? Некоторые говорят только о себе, совершенно не замечая этого. Гордого человека легко заметить, но ему самому оценить тяжесть положения очень и очень сложно. Притча ставит перед нами вопрос: кто же я такой? Часто он звучит как вопрос волшебному зеркалу из сказки: «Свет мой, зеркальце, скажи – я ль на свете всех милее, всех румяней и белее?» И мы хотим услышать один ответ: да, я лучше всех. Но такой подход отделяет нас от Бога, поскольку делает самодостаточными, и мы сами незаметно занимаем в своей душе Его место.

«Горделивому праведнику, то есть грешнику, не видящему своей греховности, – пишет святитель Игнатий (Брянчанинов), – не нужен, бесполезен Спаситель… Самомнение и гордость, в сущности, состоят в отвержении Бога и в поклонении самому себе. Они – утонченное, трудно понимаемое и трудно отвергаемое идолопоклонство».

Лидерство в любой сфере несет в себе опасность гордости, и религиозная жизнь – не исключение. Именно поэтому Христос обращается к «религиозным ревнителям» той эпохи, ведущим образцово‑показательный образ жизни, с очень суровыми словами: Горе вам, книжники и фарисеи, лицемеры, что поедаете домы вдов и лицемерно долго молитесь: за то примете тем большее осуждение. Горе вам, книжники и фарисеи, лицемеры, что обходите море и сушу, дабы обратить хотя одного; и когда это случится, делаете его сыном геенны, вдвое худшим вас. Горе вам, книжники и фарисеи, лицемеры, что даете десятину с мяты, аниса и тмина, и оставили важнейшее в законе: суд, милость и веру; сие надлежало делать, и того не оставлять. Вожди слепые, оцеживающие комара, а верблюда поглощающие! Горе вам, книжники и фарисеи, лицемеры, что очищаете внешность чаши и блюда, между тем как внутри они полны хищения и неправды. Фарисей слепой! очисти прежде внутренность чаши и блюда, чтобы чиста была и внешность их. Горе вам, книжники и фарисеи, лицемеры, что уподобляетесь окрашенным гробам, которые снаружи кажутся красивыми, а внутри полны костей мертвых и всякой нечистоты. Так и вы по наружности кажетесь людям праведными, а внутри исполнены лицемерия и беззакония (Мф. 23:14–15, 23–28). Наверное, именно в религии особенно легко, увлекаясь внешними формами, забыть о внутреннем содержании и даже из заповедей Божиих сотворить идолов. Идолы постепенно вытесняют Бога из нашей души и создают в ней жертвенники, на которых воскуряет фимиам гордыня. Тогда происходит опасная и на первый взгляд незаметная подмена: христианство воспринимается не как следование за Христом, а как система уставных предписаний, исполняемая с тщательностью, которой вполне могли бы позавидовать фарисеи.

Система координат

Гордость всегда самодостаточна; наверное, многим доводилось слышать выражение «я слишком горд, чтобы просить о помощи». Если человек горд, ему не нужен Бог, поскольку подсознательно он уверен, что и так обладает всем необходимым. Гордость ищет ошибки других и питается ими; к собственным промахам человек становится слепым, а чужие падения видит словно в увеличительном стекле. Для фарисея внешнее исполнение заповедей и собственная праведность важнее, чем окружающие, и даже если он упоминает людей, речь идет не о них, а о его собственных заслугах. Еженедельный пост у фарисеев предполагал среди прочего умилостивление Бога за грехи «непросвещенной массы» израильтян, однако внутренне фарисей презирал эту массу. Он заботился о законе, но не о человеке, милосердие в его сердце умерло, внешняя праведность ожесточила его.

Авва Дорофей приводит прекрасную иллюстрацию взаимоотношения нашей связи с Богом и ближними, используя образ круга: «Представьте себе круг, начертанный на земле… Предположите, что круг сей есть мир, а самый центр круга – Бог; радиусы же, то есть прямые линии, идущие от окружности к центру, суть пути жизни человеческой. Итак, насколько святые входят внутрь круга, желая приблизиться к Богу, настолько, по мере вхождения, они становятся ближе и к Богу, и друг к другу; и сколько приближаются к Богу, столько приближаются и друг к другу; и сколько приближаются друг к другу, столько приближаются и к Богу. Так разумейте и об удалении. Когда удаляются от Бога и возвращаются ко внешнему, то очевидно, что в той мере, как они исходят от средоточия и удаляются от Бога, в той же мере удаляются и друг от друга; и сколько удаляются друг от друга, столько удаляются и от Бога. Таково естество любви: насколько мы находимся вне и не любим Бога, настолько каждый удален и от ближнего. Если же возлюбим Бога, то сколько приближаемся к Богу любовью к Нему, столько соединяемся любовью и с ближним; и сколько соединяемся с ближним, столько соединяемся с Богом».

Наши отношения к Богу и к ближнему неразрывно связаны друг с другом: чем ближе мы к Богу, тем ближе мы к брату своему, чем дальше от него, тем дальше от Бога.

Второе действующее лицо притчи, мытарь, никого ни с кем не сравнивает, он приходит как есть, и масштаб для него – Сам Бог. Греческий текст молитвы мытаря очень выразителен: в словах «Боже, будь милостив мне, грешнику» слово «грешник» стоит с определенным артиклем, т. е. мытарь видит перед Богом только себя, других людей в этот момент для него не существует, и он искренне считает себя величайшим грешником. Многих смущает молитва перед причащением, где говорится: «я – первый из грешников». Может быть, это ложное смирение, ведь не настолько же мы плохи? Однако это цитата из великого апостола Павла, которого сложно заподозрить в ложном смирении: Верно и всякого принятия достойно слово, что Христос Иисус пришел в мир спасти грешников, из которых я первый. Но для того я и помилован, чтобы Иисус Христос во мне первом показал все долготерпение, в пример тем, которые будут веровать в Него к жизни вечной (1 Тим. 1:15–16).

Сравнение себя с другими – неправильный, ложный подход: «Надо крайне беречься сравнивать себя с другими в каком бы то ни было отношении, а ставить себя ниже всех, хотя бы ты и действительно был в чем‑либо лучше многих или равен весьма многим. Все доброе в нас – от Бога, не наше» (святой Иоанн Кронштадтский).

Бог соизмеряет человека не с другими, но со Своей волей, которую мы призваны выполнять. В молитве фарисей, напротив, ясно отделяет себя от всех остальных людей, которых он называет «грабителями, обидчиками, прелюбодеями», тем самым огульно навешивая ярлыки и предвосхищая суд Божий. Осуждая других, мы теряем правильный взгляд на ближних и на самих себя. Фарисей смотрит на людей сверху вниз, и, значит, он сам, а не Бог устанавливает приоритеты: на первом месте он, потом остальные. Самостоятельное установление порядка, при котором на первом месте находится мое «я», есть извращение порядка Божьего и причина грехопадения.

Притча тесно связана с нашей жизнью, поскольку мы, осознанно или нет, сравниваем себя с другими и в духовном, и в других отношениях: «я не такой, как этот алкоголик», «разве меня можно ставить на одну доску с этим неучем» и т. д. На исповеди можно услышать: «Я в общем‑то неплохой человек, не убиваю, не краду, не прелюбодействую, как другие». Конечно, по сравнению с Чикатило или Гитлером мы кажемся себе высоконравственными, близкими к этическому совершенству. Однако, сравнивая, мы должны выбирать правильную систему координат, считать точкой отсчета Христа, ориентироваться на святых – они были такие же люди, как мы, но смогли воплотить свою веру в жизни, на деле.

Паисий Святогорец пишет: «Христиане должны не только не поддаваться влиянию мирского духа, но и не сравнивать себя с людьми мира сего. Сравнивая себя с мирскими, христиане начинают считать себя святыми, затем расслабляются и в итоге доходят до того, что становятся хуже тех, с кем они себя сравнивали. Образцом в духовной жизни должны быть святые, а не люди мира сего».

Какая заслуга христианина в том, что он или она чуть‑чуть лучше «среднестатистического» россиянина? Ведь Христос призывает нас не стать немного лучше, а изменить качество жизни: Вы – соль земли. Если же соль потеряет силу, то чем сделаешь ее соленою? Она уже ни к чему не годна, как разве выбросить ее вон на попрание людям. Вы – свет мира. Не может укрыться город, стоящий на верху горы. И, зажегши свечу, не ставят ее под сосудом, но на подсвечнике, и светит всем в доме. Так да светит свет ваш пред людьми, чтобы они видели ваши добрые дела и прославляли Отца вашего Небесного (Мф. 5:13–16).

Голос кающегося сердца

Поведение мытаря принципиально отличается от молитвенной позы фарисея. Положение тела говорит о внутреннем состоянии человека, и в данном случае перед нами яркое выражение чувства собственного недостоинства. Мытарю и в голову не пришло бы встать впереди, на виду у всех, он стоит «вдали». Фарисей молится, внутренне удаляясь от сообщества других людей; стоя в удалении, молится и мытарь – однако это удаление внешнее, выражающее принадлежность к грешникам, отпавшим. Он молится в притворе храма, не решаясь войти внутрь и даже поднять глаза к небу, не простирает руки, что было обычным во время молитвы, но бьет себя в грудь, словно скорбя о покойнике или прося о помиловании, как осужденный на смерть. Он не обращает внимания на других, поскольку все его мысли устремлены к Богу. Мытарь видит бессмысленность, пустоту и греховность своей жизни, но при этом не ищет взглядом в храме кого‑то, о ком он мог бы сказать: «Этот еще хуже меня, так что все не так уж и плохо». Он понимает, что его ситуация действительно критическая, и других для него не существует – есть только он и Бог. В такой перспективе можно лишь задаваться вопросом, насколько наша жизнь соответствует воле Божией. И сколько бы добродетелей у нас ни было, мы всегда ясно увидим разницу между нами «реальными» и тем образом человека, который дан нам в Евангелии.

Паисий Святогорец пишет: «Настоящая молитва – это не удовольствие, не «нирвана», она начинается с боли. Что за боль? Человек мучается в хорошем смысле слова. Ему больно, он стонет, страдает, о чем бы он ни молился. Знаете, что значит «страдать»? Да, он страдает потому, что соучаствует в общей человеческой боли или же в боли какого‑то конкретного человека. За это соучастие, за эту боль Бог воздает ему божественным радованием».

Мытарь ищет Бога – и находит Его. Фарисею Бог, по большому счету, не очень‑то и нужен: он сосредоточен на самом себе и доволен собой, поэтому его молитва скорее напоминает карикатуру, чем истинный диалог с Богом.

Мытарь, конечно, не постился дважды в неделю, не отдавал Богу десятину, да и вообще большая часть его дохода была получена неправедным путем, поэтому испытывать к нему симпатию непросто. Однако Бог смотрит на сердце человека, и Его оценка часто совсем не совпадает с нашей земной системой ценностей. Мы живем в обществе, которое ориентировано на достижение успеха и результатов. Хотим мы этого или нет, но оно часто редуцирует нас до уровня того, чего мы можем добиться. Чем большего достигает человек, тем более он признан и ценен в глазах окружающих. Общество достижений живет сравнением и соревнованием. Если благодаря моему успеху в жизни люди решают, хорош ли я, достоин ли внимания, уважения, любви, значит, я должен быть лучше, чем другие (а все остальные – мои потенциальные конкуренты). Тот, кто определяет и утверждает себя, основываясь на личных достижениях, должен постоянно, в страхе стать «номером два», доказывать свою успешность. У Бога все не так. Хотя Бог ценит и вознаграждает наши дела (чему в Библии есть множество примеров), Он взирает за пределы мертвых монументов наших достижений. Он измеряет нас не столько по тому, чего мы достигли, сколько по внутреннему расположению.

Именно поэтому Он хочет, чтобы молящееся сердце по‑настоящему искренне обращалось к Нему: «Хорошо иногда на молитве сказать несколько слов своих, дышащих горячей верой и любовью ко Господу. Да, не все чужими словами беседовать с Богом, не все быть детьми в вере и надежде, а надо показать и свой ум – сказать от сердца и свое благое слово; к чужим же словам мы как‑то привыкаем и хладеем» (святой Иоанн Кронштадтский).

Из молитвы мытаря видно, что искреннее обращение к Богу не обязательно должно быть длинным, включающим в себя сложные богословские термины или возвышенные эпитеты. Бог слышит и самую простую молитву, главное, чтобы она исходила из сердца, независимо от того, где мы молимся.

Святитель Иоанн Златоуст говорит: «„Помилуй меня“ – краткое слово, но оно нашло море человеколюбия, потому что где милость, там все блага. Даже когда ты бываешь вне церкви, взывай и говори: „помилуй меня“; говори хотя не двигая уст, но взывая умом; Бог слышит и тех, которые молчат. Для этого требуется не место, а прежде всего душевное настроение».

Именно поэтому молитва мытаря открывает утреннее молитвенное правило, настраивая нас на правильный лад. Она, как и подобные краткие молитвы, должна наполнять нашу повседневность, чтобы мы могли принести Богу самую высшую жертву – жертву нашего сердца и ума.

Святитель Феофан Затворник обращается к верующим: «Моление краткими молитовками внимание собирает… и все нужды духовные перебирает… Не всё готовые молитвы читайте, а и своими словами сказывайте Богу, что у вас на душе, и просите помощи: „Видишь, Господи, что у меня! И то, и то… Справиться с собой не могу. Помоги, Всемилостивый!“ …Младенчество в молитве, как и вообще во всем строе душевном, есть самое лучшее настроение, и берегите его… Дети подходят к отцу или матери и, ничего не говоря, только увиваются около них оттого, что им сладко быть при них. Так себя имейте, чтобы в простом сердце всегда увиваться около Господа…»

Именно к такой доверительной молитве призывает нас Христос, говоря: Ты же, когда молишься, войди в комнату твою и, затворив дверь твою, помолись Отцу твоему, Который втайне; и Отец твой, видящий тайное, воздаст тебе явно (Мф. 6:6).

Каждому из нас – много лет находящимся в Церкви и делающим в ней первые шаги – нужно учиться молитве, поскольку только она может создать правильные отношения с Богом и близкими. Именно она может вывести нас за пределы нашего эгоизма; но этот болезненный путь требует времени, тишины, сосредоточенности. Нельзя пройти его быстро, однако если мы пойдем по нему, то по‑новому откроем себя в зеркале любви Божией. Мы поймем, что между нами и нашими достижениями нельзя поставить знак равенства, так как мы чрезвычайно далеки от Божественного идеала.

«Пока нерадит человек о себе самом, дотоле думает в сердце своем, что он друг Божий. Когда же освободится от страстей, – стыдится возвести очи свои на небо пред Бога, видя себя крайне отдаленным от Бога» (преподобный авва Исаия).

Такое осознание будет болезненным, но только оно сможет освободить нас от мира иллюзий, в котором мы пребываем. Постепенно будет изменяться наш взгляд и на других людей, начиная с близких и заканчивая дальними, поскольку нам откроется истинная ценность человеческой личности независимо от масштабов ее достижений, от того, что человек делает или не делает. Тогда мы начнем понимать, что каждого Бог любит невзирая на отношение к нему окружающих. Конечно, такая молитва должна не только интеллектуально, но и деятельно изменять нашу жизнь, иначе она останется бесплодной и не будет услышана Богом: …разреши оковы неправды, развяжи узы ярма, и угнетенных отпусти на свободу, и расторгни всякое ярмо; раздели с голодным хлеб твой, и скитающихся бедных введи в дом; когда увидишь нагого, одень его, и от единокровного твоего не укрывайся. Тогда откроется, как заря, свет твой, и исцеление твое скоро возрастет, и правда твоя пойдет пред тобою, и слава Господня будет сопровождать тебя. Тогда ты воззовешь, и Господь услышит; возопиешь, и Он скажет: «вот Я!» (Ис. 58:6–9).

Следуя по этому молитвенному пути, мы поймем возвышенные слова святого Иоанна Кронштадтского: «Молитва – исправление жизни, мать сердечного сокрушения и слез; сильное побуждение к делам милосердия; безопасность жизни; уничтожение страха смертного; пренебрежение земными сокровищами, желание небесных благ, ожидание всемирного Судии, общего воскресения и жизни будущего века; хождение перед очами Божьими; блаженное исчезание перед воссоздавшим и всеисполняющим Творцом; живая вода души; молитва – вмещение в сердце всех людей любовью; низведение неба в душу; вмещение в сердце Пресвятой Троицы, по сказанному: придем к нему и обитель у него сотворим (Ин. 14:23)».

Возрастая в вере, мы должны осознавать, что идем рядом с теми, кто только начал свой путь к Богу и, возможно, впервые вошел в храм, встал перед Богом и произносит первые неумелые слова молитвы. Фарисей и мытарь стоят в храме рядом – как и в наших приходах стоят рядом и вместе молятся люди разного жизненного и церковного опыта; но «сильные» обязаны помогать «слабым», а не выпячивать себя на их фоне, поскольку и тех, и других спасает только Бог, а не самодостаточная личная праведность.

В этой притче важна и тема общины, точнее, ее отсутствия, характерная для современной церковной жизни. Два человека молятся в одно и то же время, в одном храме, одному и тому же Богу, но остаются совершенно чужими друг другу. Разве это не ужасно? Разве молитва не есть нечто связующее, ведь мы говорим о нашем соединении в ней «единым сердцем и едиными устами»?

С ног на голову

Концовка притчи была поразительной для слушателей Христа: «плохой» вдруг стал хорошим, а «хороший» – плохим. В этом заключается парадокс духовной жизни: всякий, возвышающий сам себя, унижен будет, а унижающий себя возвысится (Лк. 14:11). По большому счету, перед нами две неудавшиеся судьбы. Первая лишена перспективы: здесь средство заняло место цели и получился замкнутый круг. Вторая, несмотря на внешнюю непривлекательность, все же имеет потенциал – мытарь черпает из своей неудачи силы для покаяния и изменения. Конечно, Христос хвалит мытаря не за его образ жизни, но за то, что он реалистично оценивает свое положение перед Богом. Мытарь знает: то, как он жил до сих пор, было неправильным, он пал в глазах Божьих, ему нечего предъявить Богу.

Однако, согласно словам одного египетского подвижника, «часто именно падение поднимало с земли на высоту, а возвышение низвергало на землю; у Бога положен такой закон: благоволить к плачущим и отсекать крылья высокомерным» (авва Исаия). Христос говорит об «оправдании» мытаря. Это важный библейский термин, означающий, что человек находится в «правильных отношениях» с Богом. То, что оправдывает мытаря, Христос называет «уничижением себя»: это греческое слово в других местах переводится как «смирение». Оно не подразумевает, что следует представлять себя хуже, чем мы есть на самом деле, но мы призваны честно взглянуть на свою жизнь глазами Божиими.

Храм Рождества Христова в Вифлееме имеет очень маленькую и узкую входную дверь, которую называют «вратами смирения». Много столетий назад монахи заложили огромные входные двери камнями, чтобы мусульманские всадники не въезжали в них на лошадях. Поэтому теперь каждый входящий – независимо от того, какое положение он занимает, – вынужден нагнуться и преклонить голову перед истинным Владыкой этого храма.

Рассматривая евангельские слова если не обратитесь и не будете как дети, не войдете в Царство Небесное (Мф. 18:3), святитель Феофан Затворник рассуждает о значении смирения в духовной жизни: «Детское строение сердца – образцовое. Дети, пока не раскрылись в них эгоистические стремления, – пример подражания. У детей что видим? Веру полную, нерассуждающую, послушание беспрекословное, любовь искреннюю, беззаботность и покой под кровом родителей, живость и свежесть жизни, с подвижностью и желанием научиться и совершенствоваться. Но Спаситель особенно отмечает одно их свойство – смирение: …кто умалится, как это дитя, тот и больше в Царстве Небесном (Мф. 18:4). Ибо коль скоро есть смирение настоящее, то и все добродетели есть. Оно тогда и является в совершенстве, когда другие добродетели уже расцвели в сердце и приходят в зрелость; оно венец их и покров. Это – тайна жизни духовной о Христе Иисусе, Господе нашем. Чем кто выше, тем смиреннее, ибо он яснее и осязательнее видит, что не он трудится в преуспеянии, а благодать, которая в нем (см.:1 Кор. 15:10), и это есть мера полного возраста Христова (Еф. 4:13). Ибо главное во Христе Иисусе то, что Он смирил Себя, быв послушным даже до смерти (Флп. 2:8)».

Евангелие рассказывает нам, как Христос вошел в дом начальника мытарей Закхея (см.: Лк. 19:1‑10), конечно, не для того, чтобы узаконить его систему ценностей, но чтобы отвратить грешника от неправедного пути. Смысл притчи не в том, чтобы все мы стали мытарями – коррумпированными, жадными, бесчестными и якобы угодными Богу. Притча также не говорит нам: горе вам, если вы стремитесь соблюдать заповеди Божьи, если вы поститесь и молитесь, жертвуете на храм и подаете милостыню, – нет, речь идет не о том, чтобы жить, как будто не существует никаких заповедей, нравственных законов и церковных предписаний. Конечно, ужасно, когда человек грабит и обманывает других, но Бог не оправдывает дела мытаря, а прощает их, видя его раскаяние и желание изменить свою жизнь. Святитель Иоанн Златоуст говорит: «Никогда Бог не отвергает искреннего раскаяния, но даже если бы кто дошел до самой крайней порочности, а потом решил опять возвратиться на путь добродетели, и того Он принимает, и приближает к Себе, и делает все, чтобы привести его в прежнее и даже лучшее состояние». Бог оправдывает кающегося мытаря, а не циника, который отказался от понятий добра и зла. Мытарь внутренне страдает, он желает оставить свои грехи. Циник не страдает, и сделать подобный шаг никогда не придет ему в голову.

Мы можем уйти из храма абсолютно неизмененными, покаявшись на словах, но вполне довольными тем, что в очередной раз «постояли» на службе. Не исполняются ли в этом случае на нас слова пророка Исайи: И сказал Господь: так как этот народ приближается ко Мне устами своими, и языком своим чтит Меня, сердце же его далеко отстоит от Меня (Ис. 29:13). Храм – это не только красивое богослужение, прекрасное пение хора, Сам Бог говорит о нем: …дом Мой назовется домом молитвы для всех народов (Ис. 56:7). Наша молитва в храме, и особенно молитва покаянная, должна приносить реальные плоды. В Отечнике есть такое поучение: «Брат спросил авву Пимена: „В чем состоит покаяние во грехе?“ Старец отвечал: „В том, чтобы более не делать этого греха“. Непорочные и праведные потому и названы так, что оставили грехи свои и сделались праведными».

Фарисей желал отделиться от других людей, не настолько праведных и верных закону, подчеркивая таким образом свою праведность. Но Христос приходит к грешникам, ведь Сын Человеческий пришел взыскать и спасти погибшее (Лк. 19:10). Притча говорит нам о том, что в молитве лучше быть честным грешником, чем кажущимся праведником. Конечно, грешником – перед Богом, то есть грешником, осознающим глубину своего падения, а не просто смирившимся со своим губительным образом жизни. В этом случае и мы, выходя из храма, пойдем в мир «оправданными», сопровождаемые благодатью Божьей, преображающей нас.