Толкование Бытие 2 глава 0 стих - Экзегет

Прежде чем пойдём далее, остановимся пред делом совершившегося творения и пройдём мыслию священную повесть начала мира, начертанную Духом Божиим.
Вначале сотворил Бог небо и землю. Небо с горними его обитателями, или духовный бесплотный мир, создан во времена, недоступные мысли человеческой; земля же, о которой повествует священная книга, была безвидна и пуста. Вначале из небытия вызваны были материалы, массы в хаотическом состоянии. Дух Божий, начало всякой жизни, носился над этой нестройною массою и живил своим присутствием элементы будущего прекрасного мира.
Вместе с материей созданы и все присущие ей силы, которым вслед за тем повелено действовать. Первое проявление этих сил происходит по гласу Божию: да будет свет! Это первый день развития мира, начало притяжения, электричества магнетизма, химических соединений; это момент начала движения, при котором впервые блеснул свет как первое проявление первой жизни, первого движения в массе, законы развития которой в стройное целое были предначертаны Творцом до начала движения. Творение как мысль было делом мгновенным, но осуществление сей мысли совершилось в шесть дней, в продолжение которых Творцу угодно было заставить развиваться материю под влиянием разнообразных сил, многообразное сочетание и взаимное действие которых должно было выработать созданный мыслию наперёд план мира.
Чтобы силы неразумные, слепые могли взаимным действием выработать разумное целое, необходимо, чтобы общая система их действия, план будущего, существовали во всеобъемлющей предвечной мысли, иначе непонятна возможность без руководящего Разума создания стройного целого.
Эта предвечная мысль Божия выражена в Библии, как мы выше указали, словом бара – creare. Упоминается это слово при сотворении мира, при сотворении жизни растительной и животной (органической) и при сотворении души человека.
Все остальные действия выражаются словом аса – устраивать, которое указывает, что эти проявления жизни суть естественное следствие и развитие законов, вызванных из небытия в бытие словом бара. Таким образом, само появление света в первый день творения указывает на повеление Божие действовать тому закону, который уже был предначертан при сотворении мира.
Затем наступает второй день творения мира: да будет твердь посреде воды. Движение, начавшееся в газообразной материи, наполнявшей пространство вселенной, было причиною её сгущения и образования солнечных систем, планет и их спутников; вместо газообразного вещества являются твёрдые массы, покрытые кипящими водами, образовавшимися из густой атмосферы, окружавшей шары.
Наступает третий день творения: воды отделяются на шаре земном в бассейны, густая атмосфера, содержавшая в обилии кислород, соприкасаясь беспрерывно с раскалённой массой земли, охлаждает её и окисляет большую часть руд, находящихся в расплавленном состоянии; охлаждённые воды начинают выделять из раствора своего осадочные формации. Образуется кора земли. На ней появляется растительность – сперва в виде водорослей, лишаёв и мхов, потом в виде громадных лесов хвощей и папоротников.
С одной стороны, образуются громадные каменноугольные пласты, с другой, образуются различные осадочные формации из воды, содержавшей в горячем растворе своём мел, известь, измельчённую глину, углекислоту. Некоторые из этих осадочных формаций, приходя в соприкосновение с раскалёнными плутоническими толщами, проламывающимися из недр земли на её поверхность, кристаллизуются и образуют так называемые переходные формации.
Но земля более и более стынет, кора её твердеет; под влиянием света, теплоты и сырости растительность овладевает землей, и она готова принять первых обитателей своих.
Но прежде нежели они явятся, наступает четвёртый день творения, день появления светил небесных. Облекается ли солнце в это время в светящую свою оболочку, достигают ли впервые поверхности земли лучи отдалённых звёзд или же вообще свет небесных тел впервые пробивает густой туман, покрывавший землю, – мы не можем с достоверностию сказать, но можем наверное утверждать, что растительное царство было, когда ещё солнце не освещало земли.
Земля готова принять обитателей своих, и первыми являются водяные животные, земноводные пресмыкающиеся (многородящие), рыбы и птицы.
Наконец, в шестой день творения являются четвероногие и, наконец, человек.
Сравнивая сказание Моисея с физическими геологическими сведениями нашего времени, мы не можем не остановиться в изумлении перед таинственным сказанием Библии, начертавшей за 3000 лет до Р. Хр. порядок формации мира, который мы только ныне в состоянии поверять наукой.
Отцы наши принимали слова Библии верою. Богу угодно было дать человеку идти в область познания, и мы в настоящее время можем путём науки подтвердить сказания Библии, лежащей в основании христианства.

Окончание творения, но не делания (Отец мой доселе делает, и аз делаю. Ин. 5:17), знаменует окончательное устройство мира. С этих пор Бог, установив законы природы, производит творческою силою своею новые твари, но не новые виды тварей (Запис. на Кн. Бытия, стр. 41). Покой Его есть высшая любовь к человеку; творение продолжалось дотоле, пока не сотворён человек. В нём, который есть подобие Божие и которому даны способности понимать и любить разумно Творца, Бог поставил венец созданию земли и, объемля мир и в особенности человека своею любовию, успокоился в этой любви. Бог, которому угодно было открыть Себя в Священном Писании, есть Бог не только сотворивший, но и не оставивший своё создание; любовию Своею Он живёт с человеком непрестанно; любовию Он сошёл в мир и, воплотившись, страдал с ним; любовию искупил его, и в этой любви Творца к созданию, любви вечной, беспредельной, успокоение Божие.
Память о библейском сказании творения живёт во всех народах. Кроме многочисленных других воспоминаний, о которых будем говорить в своём месте, укажем, что у всех народов, древних и новых, образованных и диких, везде существовал обычай посвящать седьмой день отдыху и поклонению Божеству; это факт неопровержимый, он подтверждается авторитетом Флавия Иосифа (Contr. App. c. LII; IX), Филона, Тибула и Луциана. Вилкинсон говорит, что 28 лет царствования Озириса указывают на четыре семидневные недели, а у Диона Кассия (XXXVII, 18) упомянуто, что римская семидневная неделя заимствована у египтян. У дорийцев седьмой день каждого месяца посвящён был Аполлону (См. Герод. VI, 57 и Диог. Лаерций III, § 2). «Неделя, – говорит известный астроном Лаплас, – обычай высокой древности, сохранился ненарушимо в продолжение веков во всех календарях всех народов. Это, весьма вероятно, самый древний памятник человеческой образованности. Замечательно, что разделение времени на недели одно у всех народов; оно доказывает происхождение этого обычая от одного источника» (Systeme du monde, p-es 18, 19). 

Об этом седьмом дне Моисей не говорит, как о шести первых, «и был вечер, и было утро, день…». Принимая во внимание, что в Книге Бытия каждое слово имеет важное значение, мы не можем пройти молчанием это изменение. Первая мысль, что день этот не имеет конца, что он не закончен, что он продолжается, что свет его сияет над нами, что он – тот исторический период, к которому мы принадлежим. Бог почил от всех дел своих, т. е., заставив природу пройти шесть дней творения, необходимых для её развития, Господь утвердил законы её деятельности и благословил и освятил их, и дал природе тот величественный порядок и невозмутимую гармонию при всём её разнообразии, и спокойствие, которым она наслаждается уже семь тысяч лет и которое есть как бы отблеск мира и спокойствия, присущих свойствам Творца. «Источник всех благ, – восклицает блаженный Августин, – подай нам мир Твой, мир Твоего покоя, мир невозмутимый, ибо чудный порядок и гармония существ, сотворённых Тобою, рушится, когда настанет день, в который исполнятся судьбы их. И будет вечер, как было утро, их существования» (Conf. LXIII, ch XXV citation de l’auteur des Etudes philosophiques).
Вот объяснение отсутствия вечера и утра в повествовании седьмого дня творения.
Освящение седьмого дня не есть предварительное указание на закон иудейской субботы, говорит митрополит Филарет. Творец благословляет и освящает тот самый день, в который почил, и потому, что почил от всех дел своих (Зап. стр. 45). Он освятил день покоя на пользу человеку, дабы сей последний имел время, оторвавшись от житейских забот, вспомнить милости Творца и возвратиться к Нему умом и сердцем. И день этот, по нравственному своему влиянию на тех, кои умеют исполнять заповедь Божию, есть действительно день благословения и освящения на новую и полезную деятельность. В этот день христианин соединяется сердцем с членами всей церкви Христовой и, успокоив приближением к Богу своё сердце, возмущённое и встревоженное житейскими помыслами и страстями, получает от Бога новые силы, спокойствие, твёрдость нравственную и вследствие сего идёт к совершенству.

«Этот стих есть как бы заглавие последующего сказания об украшении земли и о роде человеческом в особенности» (Филарет, Запис., стр. 56).
В этом стихе нельзя оставить без внимания выражение «в оньже день сотвори Господь Бог небо и землю» (текст семидесяти с еврейского). Возвращаясь к сказанному выше о значении слова день, мы видим, что все шесть дней творения заключаются в этом слове «день», который знаменует некоторое время на еврейском языке; вот почему мы, указывая на дни творения, называли их эпохами творения. Но в этом стихе есть ещё нечто, достойное особенного внимания: здесь впервые является имя Иегова (Господь Бог), впервые упоминается это величественное имя Бога живаго – Сый, т. е. вечно, неизменно существующий; то имя, которое впоследствии было объявлено чрез Моисея людям как имя Бога Завета. Творец мира везде в первой главе Библии именуется Елогим; имя Иегова упоминается тогда лишь, когда Библия начинает повествование о человеке, о его отношениях к Богу, нравственном его состоянии. Всё Священное Писание надобно рассматривать преимущественно как историю религии на земле: она дана в руководство человеку, и в последующем рассказе ярко выступает это значение Библии; Иегова, Бог – Слово, Бог Завета есть тот же самый Елогим, который сотворил мир.

Здесь, приступая к рассказу о человеке, св. повествователь отличает растения, возделываемые рукой человека, от всей растительности, которая сотворена в третий день. Ибо Господь Бог не посылал дождя на землю и не было человека для возделания земли. Выше мы упоминали, что человеку, по всей вероятности, даны были в особое владение все ныне известные хлебные растения, ибо ему не удалось переработать в свою пользу ни одной дикорастущей травы, а все хлебные растения известны от самой глубокой древности, точно так, как виды домашних животных были даны человеку с начала. Здесь яснее выступает это указание; быть может, этот вид растений прозяб и дал плод лишь по сотворении человека, которому он исключительно и был назначен.

Необходимая влага для растений заменялась паром, как переводит Филарет (Запис., стр. 56), или туманом, как переводит Лютер, или росой, как догадывается Отто Герлах (Das erste Buch Mose, II, 6, Anm. 2). «Состояние атмосферы земли до потопа резко должно было отличаться от нынешнего состояния, – говорит Марсель де Серр. – Сам потоп предполагает огромную массу вод, рассеянную в атмосфере в парообразном состоянии, и поэтому радуга не была возможна до потопа». Мы ещё воротимся к этому интересному предмету при рассказе о потопе, а теперь мы хотим лишь указать на связь истинной науки с сказаниями священной книги, в которой каждое слово должно быть изучено, ибо в нём заключается истина, которая понимается человеком лишь после долгих колебаний и сомнений, тогда лишь, когда ум его вследствие трудов и усилий достигает серьёзного развития. Итак, текст 5 и 6 стиха следует понимать так, что на земле не было дождя (вероятно, до самого потопа), и что дождь заменялся водяными парами, содержащимися в атмосфере, которые орошали землю росами или туманом.

В числе многих предположений о положении рая и четырёх рек, выходивших из рая, мы упомянем о следующих: Флавий Иосиф предполагал, что раем была вся Малая Азия между реками Фисоном, который есть Фазис древних, Тигром и Евфратом и Гихоном, который он отождествлял с Нилом. Это мнение, возникшее, вероятно, в Египте, в среде александрийских евреев, отвергается всеми учёными. По мнению других, рай был в Армении, из гор которой вытекают Фазис (Фисон), Аракс (Гихон), Тигр и Евфрат. Некоторые, впрочем, под именем Гихона разумеют Оксус, т. е. Аму-Дарью. В тождестве Тигра с Хиддекелем, или Диглатом сиро-арабского наречия, не сомневаются. Выражение «она протекает перед Ассириею», т. е. ближе к востоку, совершенно определяет эту реку. Евфрат не подаёт также повода к сомнению. Одна из интереснейших догадок есть мнение Бохарта, что рай находился при слиянии Тигра и Евфрата, на той реке, которая, образовавшись из слияния этих двух рек, носит название Шатт-эль-Араб и которая, приближаясь к Персидскому заливу, опять раздвояется на два русла и впадает в море двумя отдельными устьями. По этому предположению рай находится вблизи нынешней Бассоры. Гихон было бы восточное русло Шатт-эль-Араба, а Фисон – западное; земля Хавила есть северо-восточная часть Аравии, земля Куш – Сузиана или Кузистан (сравни введение в XIV главу). Последнее это мнение принимается весьма многими новейшими комментаторами. В дополнение к сему прибавим, что бывший прусский консул в Дамаске г-н Ветцштейн полагал, что под именем Фисона надобно разуметь громадное центральное "вади", или долину, пересекающую весь Аравийский полуостров и принимающую в период дождей характер большой реки, которая приливает свои воды в Нижний Евфрат. Этот поток обнимает землю, известную под именем «Хавила» в Писании.

Кажется, человек сотворён был вне рая и потом введён в него или ангелом, или непосредственным внушением от Бога. «Таковое вступление в оный давало ему чувствовать, что он не есть естественный владыка своего блаженного жилища, но пресельник, введённый в него благодатию и долженствующий чрез него пройти ко славе» (Зап. на Кн. Бытия, стр. 68).
Человек от начала был создан для труда и работы. Первая работа была лёгкая, посредством которой, однако, он мог понемногу узнавать силы природы и, понимая их, подчинять их себе. Хранение указывает на то, что человек должен был в самом начале своего делания бороться противу природы и преодолевать её силы, стремившиеся разрушить его работу, создание его собственной мысли. Тогда, конечно, силы природы (до проклятия) не были так враждебны человеку, и он мог преодолевать их с большей лёгкостью, чем после, когда тёрн и волчец охватили поля его, но в этой работе и борьбе лежал залог умственного и физического развития человека.

Произнесённая Всеведущим Богом угроза смерти в настоящем случае есть вместе и заповедь, и предведение будущего, и естественное последствие греха, потрясшего душу возмущением и страстями, разрушившего тело немощами и болезнями. «Расстроенное и низверженное в грубую чувственность воображение, беспокойные и мучительные чувствования, губительные страсти суть смерть души… Немощи, болезни, разрушение составляют смерть тела»; таким образом, угроза Божия, по выражению блаженного Августина, заключает в себе все смерти, даже до последней, которая называется второю.
«Бог угрожает человеку смертию не так, как отмщением, но как естественным следствием преслушания и отпадения. Жизнь и свет человека были в Боге (Ин. 1:4), уклонение от воли Божией было отчуждение от жизни Божией (Еф. 4:18). Что же осталось человеку, кроме смерти?» (Зап. на Кн. Бытия, стр. 27–73).
«В день, в который ты вкусишь от него, – говорит Свящ. Писание, – смертию умрёшь». Сама жизнь человека, говорит Кальвин, после падения называется уже смертию, ибо это была жизнь отчуждённого от Бога.

Приведение животных перед человека и наречение им имени, по мнению Златоуста, знаменует мудрость Адама и владычество его. Нет сомнения, что до грехопадения он был действительно владыкой зверей земных – они без страха и опасности для него окружали его.
Наречение имени указывает ещё на важнейший дар Божий. «Человек получил, – говорит м. Филарет, – дар слова вместе с бытием» (стр. 76). Эта мысль имеет ревностных приверженцев между замечательнейшими философами всех веков. Nicola (Etudes philosophiques sur la Christianisme, в главе de la nécessité d’une revelation primitive), говоря о дарах духовных, полученных человеком при творении, о стремлении к истине и добру, которое вложено в душу человека и есть первое откровение Божие человеку, приходит к убеждению, что само слово получено человеком в дар от Бога – вместе с мыслию, от которой нельзя его отделить.
И действительно, вникая в таинственную связь слова и мысли и стараясь разъяснить себе появление слова, мы не можем не сознаться, что сама мысль наша, невысказанная ещё, облекается, однако, в самом разуме нашем в форму слова. Изобретение слова предполагает, однако, мысль, но каким образом можно думать, не имея слов для мысли? «Человечество, – говорит Nicola, – не могло бы выйти из этого очарованного круга, если бы вечный Разум не вывел его из этого состояния младенца, которого лепет получает разумность только влиянием дружеского разумного голоса, дающего его словам свою мысль. Это тождество слова и мысли было впервые высказано Бональдом в его известнейшей аксиоме «Il faut penser sa parole, avant de parler sa pensée»90. Платон говорил, что мысль есть разговор разума с самим собою. «У евреев, – говорит Nicola, – человек носил название говорящей души, греческое логос означает и слово, и разум; латинское intelligere – понимать, составленное из двух слов intus legere, не означает ли действия души, читающей внутри себя выражение своей мысли? Наконец, в высоко-философском языке Евангелия Вечная Мысль, просвещающая всякого человека, грядущего в мир, названа Словом: В начале бе Слово… (Ин. 1:1). Мысль и слово имеют здесь совершенно одинаковое значение; кроме того, само слово употребляется как воплощение мысли и как высшее выражение её». Недавно ещё, говорит Юркевич, господствовало убеждение, что человек придумал словесный язык, соображая те выгоды, какие происходят из предпочтения этого языка языку жестов. Теперь эта теория брошена, как нелепость, свойственная незрелой науке… Шеллинг говорит, что человек, когда он в первый раз обратил отчётливое внимание на свою жизнь и деятельность, уже застал себя охваченным тем нравственным и общественным порядком, который представляет осуществление идеи общественного блага в больших или меньших размерах» (Труд. Киевск. Дух. Ак. 1860, к. VI, стр. 494–496). То, что Шеллинг сказал вообще о нравственном и общественном развитии, можно совершенно применить и к слову человеческому: когда человек стал мыслить и анализировать своё слово, он застал его уже частию своего бытия.
Авторитет Ж.-Ж. Руссо (Essai sur l’origine des langues) и великого филолога и философа Вильгельма Гумбольдта (Lettre à Mr. Abel Remusat, sur la nature des formes grammaticales de G. Humboldt, Paris, 1827, p. 13) согласны с этою мыслию, что для человечества не было другого исхода из младенческого неразумного лепета, как Божественное откровение, давшее ему готовую форму для выражения его мысли, или, лучше сказать, давшее ему и мысль, и форму вместе.

Митрополит Филарет замечает, что в словах «не нашлось» слышится искание, желание предмета (стр. 77). Душа человека жаждала сообщества; быть может, мысль об одиночестве явилась и поразила его, когда он увидел животных, сотворённых по четам; вероятно также, Богу угодно было пробудить в человеке это чувство одиночества, чтобы вызвать из его души другое чувство – любовь к подобному себе существу. В этом стихе, который как бы выражает грусть, заключается объяснение предыдущего стиха: «не хорошо быть человеку одному». Вслед за тем Св. Писание повествует о сотворении жены.