Толкование Бытие 1 глава 26 стих - Андрей Кураев протодиакон

Стих 25
Стих 27

Толкование на группу стихов: Быт: 1: 26-28

Человек создается в конце «шестого дня» — в его предрассветные часы. «И сказал Бог: сотворим человека по образу Нашему и по подобию Нашему, и да владычествуют они… над всею землею. И сотворил Бог человека по образу Своему.., мужчину и женщину сотворил их. И благословил их Бог, и сказал им Бог: плодитесь и размножайтесь, и наполняйте землю, и обладайте ею» (26 И сказал Бог: сотворим человека по образу Нашему [и] по подобию Нашему, и да владычествуют они над рыбами морскими, и над птицами небесными, [и над зверями,] и над скотом, и над всею землею, и над всеми гадами, пресмыкающимися по земле.27 И сотворил Бог человека по образу Своему, по образу Божию сотворил его; мужчину и женщину сотворил их.28 И благословил их Бог, и сказал им Бог: плодитесь и размножайтесь, и наполняйте землю, и обладайте ею, и владычествуйте над рыбами морскими [и над зверями,] и над птицами небесными, [и над всяким скотом, и над всею землею,] и над всяким животным, пресмыкающимся по земле.Быт. 1:26-28). В предыдущие дни творения образ действий Творца проще: «И сказал Бог… И стало так… И был вечер, и было утро, день…». Но настает очередь человека — и мы не встречаем Божьего повеления: «да будет человек!». Перед тем, как сказать о творении человека, появляется неожиданный стих, говорящий о том, что думает Бог о человеке. Как будто какое-то внутреннее действие происходит в Самом Боге, какой-то внутренний совет, который разрешается итогом: «Сотворим». Библейское повествование как бы сбивается с ритма и замирает. Об этом эпизоде библейского рассказа говорят как о «творческой паузе». Мир, каким он был до появления человека, был монологичен, в нем не было ничего, что не зависело бы от воли Творца. Но тот образ, который Творец хочет от Себя дать человеку, включает в себя свободу. Это означает, что в мире появляется бытие, не зависящее от Бога. Бог ограничивает свое всемогущество, создавая в бытии такую сферу, куда Он сам не может войти без стука («Се, стою у двери и стучу: если кто услышит голос Мой и отворит дверь, войду к нему, и буду вечерять с ним, и он со Мною.» — 20 Се, стою у двери и стучу: если кто услышит голос Мой и отворит дверь, войду к нему, и буду вечерять с ним, и он со Мною.Откр. 3:20). Теперь в мир входит вся непредсказуемость личностного и любящего диалога. Своей рукой Бог создал в мире островок, в котором он отказывается править непосредственно, у дверей которого Его воля замирает в ожидании, когда ее туда допустит человек. Еще греческие софисты любили оттачивать логику своих учеников на загадке всемогущества Божия. «Если Бог всемогущ, — спрашивали они, — то может ли Он сотворить такой камень, который Он был бы не в силах поднять?» Вопрошаемый, понятно, становился в тупик: если всемогущ — то может сотворить, а, следовательно, этот камень он не сможет поднять: если же по всемогуществу своему Бог может поднять все — то он опять же не сможет сотворить камень с требуемыми свойствами. Христианское богословие, вспомнив об этой загадке, ответило на нее однозначно: да, Бог может сотворить такое бытие, и Он его уже сотворил. Это — человек. Все может Бог, кроме одного: спасти человека, который сам того не желает. «Бог становится бессильным перед человеческой свободой» (Владимир Лосский). Поскольку Бог смотрит в круг времени из круга Вечности — Он видит, как человек поступит со своей богообразной свободой. И потому решение о создании Адама — это еще и принятие решения о смерти самого Бога. Так, принимая решение о создании человека — «создадим человека» — Бог принимает решение и о Своем Кресте. Это прозрачно и трагично просто. Бог есть любовь, а любовь раскрывает себя перед любимым, жертвует собой, в ней всегда есть крестный оттенок. Поэтому-то и предшествует сотворению человека некоторая «творческая пауза». «Создадим человека…» — но «да владычествуют они». «Создадим человека» — и отныне Божественная воля всегда будет учитывать блуждания, уклонения, даже бунты воли человеческой, чтобы привести ее к свободному соединению… По слову Владимира Лосского, надо почувствовать «в Боге просящего подаяния любви нищего, ждущего у дверей души и никогда не дерзающего их взломать». Здесь начало самоумаления Бога, его «истощания», «кеносиса». Греческим словом «кеносис» в христианском богословии выражаются смирение Бога перед тварью, служение Творца творению, полнотой которого станет Голгофа. Как педагог смиряет себя перед маленьким ребенком, старается говорит на его языке, так и Бог на человеческом языке говорит к людям и даже более того — сам становится человеком ради спасения людей. В этом же библейском стихе встречается та же грамматическая несогласованность, что и в самом первом стихе Библии: «Сказал Бог: сотворим…». Здесь уже сказуемое стоит в единственном числе, а подлежащее — во множественном. Христианское толкование видит в этом откровение о Троице. Именно в Троице, между лицами Троицы происходил этот совет о создании человека, который разрешился благословением: «сотворим». Именно этот момент и будет изображать «Троица» преп. Андрея Рублева. Рублев пишет моленную икону — но при этом нарушает неписаный принцип иконографии: он не поворачивает икону лицом к молящемуся. Обычно на моленной иконе один из персонажей смотрит на человека. Например, если младенец смотрит на Марию, то сама Богоматерь смотрит не на своего сына, а на нас. Если Мария смотрит на младенца, то Иисус смотрит на нас, но почти нет древних икон, где и Мать и Сын смотрели бы друг на друга. Пространство иконного сюжета построено так, чтобы включить молящегося в себя. Но у преп. Андрея все ангелы обращены друг ко другу. Взаимные склонения, взгляды, замкнутый круг общения… Это станет понятно, если вспомним, что в древней Церкви собственно богословием называлось учение о Боге Самом по Себе, о внутритроичных отношениях безотносительно к миру. И вот в этом смысле, икона преп. Андрея — собственно богословская. Чтобы сделать ее такой, Рублев очистил пространство иконы от сюжетных подробностей (убрав с иконы Авраама, Сарру, слуг, расчистив стол для единственной чаши)… Этот образ являет некое действо, совершающееся в самой Троице. Во всей Библии не так уж много мест, в которых мы можем узнать Тройческий Совет: при изгнании из рая (22 И сказал Господь Бог: вот, Адам стал как один из Нас, зная добро и зло; и теперь как бы не простер он руки своей, и не взял также от дерева жизни, и не вкусил, и не стал жить вечно.Быт. 3:22); при смешении языков (7 сойдем же и смешаем там язык их, так чтобы один не понимал речи другого.Быт. 11:7); при избрании пророка о падении народа избранного и о Мессии (8 И услышал я голос Господа, говорящего: кого Мне послать? и кто пойдет для Нас? И я сказал: вот я, пошли меня.Ис. 6:8), но прежде всего — уже знакомый стих из первой главы книги Бытия. Отсюда понятна символика чаши в рублевской иконе. Ангелы несомненно сидят вокруг литургического престола (в нем видна даже выемка, использовавшаяся в старогреческих алтарях для помещения внутрь престола частицы мощей). В чаше, что стоит на престоле, видна голова тельца. Телец — символ жертвы (не случайно символом Евангелия от Луки, где более всего подчеркивается жертвенность служения Христа, станет телец). Средний Ангел разрывает круг совета, Его рука вырывается из него и благословляет Чашу. Этот Ангел облачен в сине-красные одежды, в иконографии традиционно усвояемые Христу. «Кого Мне послать? и кто пойдет для Нас?” (8 И услышал я голос Господа, говорящего: кого Мне послать? и кто пойдет для Нас? И я сказал: вот я, пошли меня.Ис. 6:8). Решение принято. Сын Божий Сам пойдет к людям, убивающим Его пророков. Чаша страдания и жертвы благословляется сейчас, перед созданием человека. И Новый Адам будет молиться об этой чаше в Гефсиманском саду. И примет ее — потому что принял ее Он уже в Вечности, на изначальном Тройческом Совете. Но если внимательно вглядеться в рублевскую икону, то на ней можно заметить и еще одну Чашу. Ее образуют силуэты двух крайних Ангелов. В эту чашу помещен средний Ангел. Ему не просто предстоит принести жертву. Ему не просто предстоит благословить жертву и благословить жертвенную чашу. Ему Самому предстоит принести Себя в эту жертву… Такова цена решения: «Сотворим по образу…». Характерно, что замысел Бога о человеке — «по образу Нашему и по подобию Нашему». Но создан человек только «по образу». «Образ» и «подобие» — это разные категории христианской мысли. Образ Бога в человеке — это не то, что у человека две ноги или два уха. Божий образ в человеке — это те духовные качества его бытия, которые делают его «похожим» на Бога; то, что отличает человека от всего остального мира. К этим характеристикам относятся разум, любовь, речь («словесность»), способности к бессмертию, творчеству, власти, и прежде всего — личность. Человек есть образ личного Бога в безличном мире. Богообразна и человеческая свобода. «Как Бог свободен, так свободен и ты, и если захочет человек, делается сыном Божиим или сыном погибели», — говорит, например, преп. Макарий Великий. «Если захочет»… Эта «нерешительность» может привести к тому, что человек свою богообразность сможет использовать самоубийственным (и, как покажет дальнейший ход событий — даже богоубийственным образом). Ведь даже любовь может быть извращена. Изначально возможен выбор: либо любить себя больше, чем Бога, либо любить Бога больше, чем себя. Из нашей повседневной жизни мы знаем, что любовь матери к своему ребенку может сделать ее несправедливой к другому, любовь к своей стране или классу заслонить общечеловеческие нормы и требования. Наконец, любить можно даже грех и зло (достаточно вспомнить карамазовское «сладострастие»). Разум может быть успешно применен для обдумывания преступления и для борьбы с добром. Свобода же склонна ставить бесконечные эксперименты на тему «все позволено». Но если человек избирает путь только праведного использования своего «имения», когда он, подобно Богу, противостоит греху и возращает добро , тогда человек становится подобием Божием, «преподобным». Человек воспринимается православием как икона, в силу ряда обстоятельств потускневшая и закопченная, но при реставрации почти режущая глаз своей гениальностью. «Сотри случайные черты» — и ты увидишь в человеке икону. Это удается тем людям, которых Церковь назвала «преподобными». И стяжаемое ими в личном подвиге подобие с очевидностью показывает, что каждый человек в своей последней глубине есть образ Божий. Образ — это возможность уподобления Богу. Это не уже наличное причастие к Божественной жизни, а лишь стремление к Нему. Христианство исходит из фиксации пропасти между человеком и Богом. Человек не есть Бог, не есть Абсолют, в человеке нет «искорки Божества» или «частицы Божества». Но в человеке есть стремление к Богу. И образ — это и есть само стремление стать подобием Бога. Св. Василий Великий однажды сказал, что человек — это животное, получившее повеление стать богом. Потому подобие Бога в человеке — это насколько виден Бог в человеке. То, что являет образ. Итак, человеческая жизнь — возрастание из образа в подобие. «Я сотворил, говорит Господь, прекрасное тело; даю тебе власть сделать нечто лучшее: создай прекрасную душу» — так это выражает св. Иоанн Златоуст.

Источник

Школьное богословие: кн. для учителей и родителей — М.: Норма, 2005